14 июля

Я сидел в крошечной каморке мрачного отеля m-me Дюфрен, у раскрытого окна и тоскливо и мучительно думал.

За два года жизни в Париж, я усвоил себе неприятную и вредную привычку к одинокому, ноющему анализу.

Теперь, прислушиваясь к музыке на площади Пантеон, я старался настроить себя на праздничный лад.

Но ничего не выходило.

Ведь сегодня — 14 июля: «национальный праздник французов».

Когда-то я его праздновал оживленно и весело.

Но сегодня все это ликование казалось мне отвратительным и фальшивым.

И незамысловатые, визгливые звуки польки с площади Пантеон мучительно раздражали.

«Полька Жозефина», симфония пошлости распутной, наглой и несложной.

В голове кружились злые, протестующие, одинокие мысли.

Сегодня, как никогда, я чувствовал себя ненужным, беспомощным и жалким.

И это письмо… Опять ее письмо!

Освободиться от настойчивого желания снова прочесть полученное рано утром, письмо не было сил.

И снова, — кажется, в десятый раз, — я перечитывал темно-серый листок почтовой бумаги:

«Милый, помните ли вы меня?

Только три месяца прошло со времени моего отъезда из Парижа, а мне кажется — целая вечность.

И теперь, оглядываясь назад, вспоминая нашу парижскую жизнь последнего времени с ее ничегонеделанием, голодными развлечениями, надоевшими спорами, — я, конечно, не раскаиваюсь, что уехала.

Милый, не думайте, что я идеализирую настоящую действительность.

Предстоит работа невероятной, безнадежной трудности, бесплодных усилий, разочарования и усталости.

«Но, зная все это, каждый день готовая к неожиданностям, я спокойнее чем была с вами, на Rue S. Jaques.

Что делать!.. Решительными шагами вернулась я к прошлому: к старым иллюзиям.

В них нет блеска и позолоты, но с ними так легко и прозрачно на душе.

A вы?.. Все драпируетесь в кружевное одеяние индивидуализма и сжигаете остатки того, чему поклонялись?!

И кажется вам, что перед вами — ширь и даль свободного творчества, свободного мышления, радости одиночества.

Милый, не сердитесь на меня, как всегда. Не старьте вашу душу, возвращайтесь к нам… Иначе будет поздно.

Жму вашу руку крепко, крепко и хочу, чтобы мое желание исполнилось. Возвращайтесь!»

Я прочитал письмо до конца.

«Будет поздно!» — кривились губы в злую и плачущую улыбку.

«Будет поздно»… Она права, эта милая, чистая, славная девушка.

Но ведь я не вернусь, не хватит силы… Снова воскресли старые образы и потянулись куда-то далеко с мольбой и лаской.

Я с усилием стряхнул с себя безвольное оцепенение, взял шляпу и вышел на улицу.

Был полдень.

Отвесные лучи солнца раскаляли старые дома, растапливали асфальт, распространяя сонливое удушье.

Но на улице царило необычное оживление. Старые, неряшливые и грязные кварталы имели праздничный вид.

Цветные гирлянды и гирлянды из флагов перекидывались с одного конца улицы на другой.

На площади Пантеон толпа народа расположилась вокруг деревянной, убранной красным сукном эстрады в ожидании танцев.

Но музыканты отдыхали в соседнем кафе, равнодушно потягивая через соломинку абсент со льдом.

Слышалось неумолчное щелканье тира, — раздавались звонки, шипенье, треск покачнувшегося барабана и радостные возгласы мальчишек, приветствовавших удачные выстрелы.

Я остановился около Люксембургского сада, вмешавшись в толпу гаменов и гризеток, хохотавших над шутками клоунов, прыгавших по красному, пыльному ковру.

Но стало скучно, и я пошел дальше вниз по бульвару неторопливой походкой человека, которому некуда и незачем идти.

Гирлянды цветов извивались через улицы.

Громкие звуки расстроенного оркестра и немолчный мелодичный звон тысячи бубенчиков заставили меня остановиться. Ha Place S. Michel кружилось, звенело, смеялось красное кольцо карусели.

Толпа держалась близко и с детским восторгом и завистью рассматривала катающихся.

Толстый буржуа вскарабкался на лошадь, аккуратно отсчитал пять сантимов, положил сдачу в жилетный карман и, нахлобучив на красное лицо шляпу помчался.

Его жена сидела на деревянной черной лошадке, которая помахивала головой и покачивалась.

Лавочнице было страшно, и она старалась держаться крепче.

Кокотки и мальчишки проворно отсчитывали деньги и мчались друг за другом.

Карусель содрогалась от визга, шума и медных звуков.

У лавочницы шляпа склонилась на бок, но она не решалась поправить и тщетно делала какие-то тревожные знаки мужу.

Но буржуа, не обращая внимания на жену, мчался на деревянном коне, быть может, вспоминая счастливое прошлое и отважные подвиги детства.

Но вот мчащийся круг на миг остановился, оркестр смолк, и я почувствовал, что меня снова охватывает желание бежать.

И я быстро повернул от карусели и перешел мост.

Громадные афиши с воззванием к гражданам были расклеены на столбах.

Синдикалисты приглашали пролетариат не праздновать 14 июля.

— Пусть празднует падение Бастилии буржуазия, у пролетариата еще много «бастилий», много их придется брать штурмом.

И камрады приглашались протестовать против буржуазного строя отказом от участия в общем веселье.

«Да, у пролетариата еще много Бастилий и всех их товарищам не завоевать», — язвительно улыбался я.

Я почти бежал дальше, браня и тех, кто праздновал и тех, кто отказался веселиться в день национального праздника.

Я перешел Сену и двинулся по берегу, привлеченный шумом и толпами народа, стремившимися к набережной.

Внизу на реке происходило морское сражение.

Заплатив двадцать сантимов, я спустился по лестнице, очутившись на деревянной трибуне.

С берегов, с перил моста, с крыш домов и даже с купола Нотр-Дам смотрели любопытные парижане.

На вершине Нотр-Дам они казались маленькими и смешными, в особенности, когда они ползали под колоколом.

Всех привлекало морское сражение, — «лионская борьба», как значилось в программах спектакля.

— По Сене двигались в различных направлениях две громадных лодки.

Одна с девизом «tien toi bien» ловко и быстро мчалась по направлению к мосту.

Ее гребцы, одетые в голубое трико, плавно взмахивали веслами против течения и весело улыбались публике.

Другая лодка с девизом «je prend garde a toi», с гребцами в красных трико направлялась в другую сторону от своего противника.

За боевыми лодками, не спеша двигались маленькие, легкие, спасательные лодочки.

С помоста на берегу раздался резкий звук барабана, и усталая от ожидания толпа радостно вздрогнула.

Лодки повернулись друг против друга и стали медленно приближаться.

На корме каждой из лодок поднялось по бойцу.

Каждый держал в левой руке небольшой щит, а в правой — длинный белый шест. Лодки быстро двигались друг на друга. Противники грозно вытянули руки, готовые к бою.

Два шеста с треском вонзились в два щита. Толпа ахнула.

Голубой покачнулся, криво изогнулся в воздух, и, бросив сломанный шест, упал за борт.

Красный радостно взмахнул шестом и поднял щит высоко в воздух с победным криком.

Раздались шумные аплодисменты и грянул оркестр.

Маленькая лодка спешила на помощь бойцу, бессильно барахтавшемуся в воде.

Его подобрали, и спасательная лодка быстро помчалась к берегу.

На носу лодки голубых встал новый борец. Публика держала пари, и многочисленные ставки наэлектризовали толпу.

Сторонники голубых одобряли их криками, союзники красных встречали их приветственными аплодисментами.

Снова смолк оркестр, раздалась резкая команда, и снова с страшным треском сошлись противники.

Дружный веселый хохот огласил берега.

Борцы сломали шесты и оба разом, словно по команде, рухнули в воду.

Оба побежденные подали друг другу в воде руки при криках возбужденной толпы.

Две маленьких лодочки приняли потерпевших аварию и доставили их на воюющие галеры.

Снова сошлись лодки, и снова упал в воду голубой.

Толпа кричала, бранилась, свистала и аплодировала.

Почти беспрерывно сменяли друг друга пары, пока после прощальной, решительной схватки, при наступившей тишине победителями были признаны лионцы.

Оркестр грянул победный туш, и обрадованные победители, отсалютовав веслами, приветствуемые друзьями, сошли на берег и смешались с толпой.

Побежденные скрылись еще раньше.

Стало темнеть, заходящее солнце золотило башенки Нотр-Дам и окрашивало кровью пеструю толпу на крыше собора.

Толпа начинала скучать; перерыв казался ей слишком длинным, а по программе значилось еще несколько водяных номеров.

«№ 3 — Морские грабители», — прочел я на пестрой, украшенной рекламами афише.

На мостике, на противоположном берегу, при спуске с купален, началась суетня. Оживление передалось и публике. Из разговоров можно было понять, что предстоит опасный, а потому и любимый парижанами номер.

Прыжок с высоты около 50 метров с моста, в Сену.

Зрелище для любителей сильных ощущений заманчивое.

Какая-то старушка оживленно кивала головой соседям, волновалась и рассказывала:

— «Ах это мой сын», — донеслось до моих ушей.

— «Я так боюсь за него… Но право жить очень трудно. После смерти мужа мы остались без всяких средств. A тут хороший приз и больше кроме него не нашлось охотников» — доносились отрывочные фразы.

Парижане сочувственно кивали старушке и выражали одобрение смелости ее сына.

С маленькой площадки, среди шума и крика, бросился в воду чедовек и быстро пустился вниз по течению.

Толстый полицейский, сопровождаемый веселыми восклицаниями мальчишек, трусливо пожимаясь, также бросился в воду, в погоню за преступником.

Но плавать не умел и беспомощно барахтался в воде.

Вор, убедившись, что преследование не опасно, вернулся, нырнул в воду и вынырнул незаметно за спиной представителя власти.

С необычайной быстротой он взобрался полицейскому на шею и погрузился с ним в воду при безумном ликовании мальчишек с берега.

Прежде чем взбешенный толстяк успел опомниться, вор уже был на площадке и раскланивался с публикой.

Я взглянул на старушку.

Она сияла материнскою гордостью и счастьем.

Но история только начиналась.

Полицейский выбрался, наконец, на площадку и пустился в погоню за грабителем.

Они обежали несколько раз площадку, обогнули купальни, и преступник стал быстро взбираться по крутой лестнице на набережную.

Мокрый полицейский, имевший необыкновенно разъяренный вид, с трудом поспевал за проворным юношей.

Вот преступник уже взобрался наверх, пробежал по набережной и устремился на мост.

Вот он перескочил через перила моста и стал над обрывом в нерешительности.

Но погоня приближалась.

Полицейский был уже в нескольких шагах.

Толпа замерла. В тревожном ожидании, казалось, слышен был малейший шорох.

Юноша пугливо оглянулся, и. изогнувшись как-то странно, не вертикально, а боком, упал в воду.

Послышались испуганные возгласы: толпа, вскочив с мест, следила за пловцом.

Было ясно, что он бросился в воду неправильно.

Раздался всплеск весел лодок, спешивших на помощь и чей-то раздирающий душу крик.

Кричала бедная мать, сердцем почувствовавшая катастрофу.

Маленькая лодка подобрала несчастного юношу без сознания; при падении он ударился прямо грудью, почти плашмя.

Старая женщина лежала в обмороке. Ее быстро унесли.

В течение нескольких минут слышались негодующие восклицания публики по адресу полиции, допускающей такие опасные зрелища.

Женщины вытирали слезы.

Но оркестр заиграл марш, публика приободрилась, готовясь насладиться новым зрелищем.

Игра в мяч в воде, — «sac monte—cristo», значилось в программе.

Я встал и направился к выходу; в ушах стоял крик бедной матери и больно впивался в сердце.

Я быстро поднялся по лестнице и вышел на набережную.

Последний луч солнца кровавым, ярким багрянцем скользил по куполам и башням Нотр-Дам.

Золото и кровь. Вот все, что им нужно.

Хлеба и зрелищ они добывают золотом и кровью.

Только кровавые зрелища влекут эту усталую от впечатлений толпу, волнуют ее нервы, вызывают ее лицемерное сострадание.

Зажигались огни иллюминации.

Яркие гирлянды вспыхивали через улицы, горели на башнях, колоннах и шпицах.

С трудом можно было двигаться.

Улица плясала, вертелась, шумела и обнималась.

Маленькими переулками я пробрался домой в свою каморку. Было совсем темно.

Вспоминалась родина, вспоминалась старая, бедная, одинокая, больная мать.

Бедная. Твой сын также сделал опасный прыжок и также не взял приза.

Плачут твои старые глаза, потухающие от горя, и ломая руки ты молишь Бога о милости. — Увидеть только еще один раз и умереть.

Увидишь ли?

По узенькой улице промчался автомобиль, сотрясая весь дом.

Было темно и пусто. Одинокая ночь заглянула в каморку и наполнила все углы молчанием.

A где-то далеко, далеко, в парке Монсури, взвивались яркие ракеты и пылал фейерверк в честь взятия Бастилии.

А. H. Вознесенский. Черное солнце. (Рассказы бродяги). М.: Типография П. П. Рябушинского, 1913

Добавлено: 20-10-2020

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*