Барон Клакс

   (Рассказ в стихах).

   ГЛАВА ПЕРВАЯ

I.

Друзьями были мы. Барон,
Непостоянный, как комета,
Вращался в бурном вихре света
Блестящ, беспечен и умен.
Любил он ветренные балы,
Любил певучую рояль,
И люстры пламенный хрусталь,
И опененные бокалы, —
И свой мильонный капитал
На шум разгула расточал.

II.

Он, говорил, что разум дан,
Чтоб весть от горя к укоризне,
Что лучше блеск веселый жизни,
Чем мысли облачный туман.
Что мир — как древле был загадкой,
Так и останется всегда,
Что все пройдем мы без следа,
Что наслажденья в жизни краткой —
Есть цель земного бытия…
Но с ним не соглашался я.

III.

Я говорил, что день труда
Нужнее года наслажденья,
Что наши цели и стремленья
Должны разумны быть всегда.
Что Дух незримый мирозданья
Нас как работников творил,
Чтоб мы, горя избытком сил,
Его дополнили-б желанья;
Чтоб воплощал из века в век
Идею правды человек.

IV.

Но мой барон всегда зевал,
Мне легкомысленно внимая,
Твердил: теория пустая!
И опоражнивал бокал.
Как часто спор горячих прений
Кончался за полночь у нас,
Когда в кафе блестящий газ
Вдруг умирал, как добрый гений
И сумрак улицы сырой
Нас принимал, как гений злой.

V.

Как часто утренней порой
В чаду угарного похмелья,
Кляня разгул и ночь веселья,
Вставал я бледный и больной.
И в дверь мою, как день беспечный,
Как ветер юности шальной,
И торопливый, и живой
Влетал барон простосердечный
И начинал рассказ о том,
Как мы кутили с ним вдвоем.

VI.

Он вопрошал: как я нашел
Обед и вина в ресторане,
Как мне понравились цыгане?..
Я все хвалил: вино и стол,
Орган, похожий на шарманку,
Аи шипучую струю,
Финляндку бледную свою,
Его веселую цыганку, —
И в довершенье восклицал,
Чтоб день вчерашний черт побрал!

VII.

Но Анатолий — так звался.
Барон фон-Клакс, знакомец давний,
С похмелья был меня исправней,
Он уж давно перепился…
Не проклинал он малодушно
Проказы ветренного дня;
Угрюмо упрекал меня
Или смеялся простодушно…
И нынче так же, как вчера,
Кутил до нового утра…

VIII.

А я… я думал: прав барон, —
Кто вечно сыт, где есть достаток, —
Не разрешает тот загадок….
К чему? Вся жизнь мелькнет, как сон.
И глуп, кто ищет предсказанья
В слепых оракулах о снах, —
Они рождаются в потьмах,
Их грозно гонит дня сиянье;
Жизнь — тот же сон, но днем рожден,
И смерть прогонит этот сон.

IX.

Прекрасней мысль сияет там,
Где меньше жизни беззаботной,
Она, как огонек болотный,
Блестит страдальцам-беднякам;
На них кладет свои вериги
И в их мечтательном гнезде,
Как утешение в нужде,
Оставит вдумчивые книги,
Даст смелость сердцу и перу,
Чтоб поучать людей добру…

X.

Вы, дети горя и нужды,
Вы, раз вкусившие науки —
Уже бойцы и ваши руки
Сильны на тяжкие труды,
И ваша грудь уже готова
Неправде хищной дать отпор;
Уже отвагой блещет взор,
И речь разумная готова,
И ваша дружеская рать
Стремится правду отстоять!

XI.

Но полно! Ждет меня барон
В своем роскошном кабинете;
Он ныне трезв — и в полусвете
Тяжелой думой омрачен.
Вхожу, — едва камин мерцает;
Сквозь белый занавес окна
Блестя, вечерняя луна
Квадраты светлые бросает
От окон на ковер цветной…
В покое — сумрак и покой.

XII.

Барон меня увидеть рад:
Он руки жмет, он приглашает
Присесть к окну, но отвечает
На все вопросы невпопад.
И речь его не так свободна…
Он хмурит лоб, он сам не свой…
И торопливою рукой
Теребит галстук новомодный…
Я говорю ему: «Мой друг,
Да что с тобой — како испуг?

XIII.

«Ты скучен что-то?.. и не пьян!..
Вчера, быть может, пил не в меру?»
— Я нынче пью одну мадеру, —
И то всего один стакан!
И я воскликнул: «Что же это?
Ты все хандришь… Здоров ли ты?..
Быть может — тайные мечты?
Быть может… нет ли здесь секрета?»
Но перебил барон меня:
— Брось! Надоела болтовня!

XIV.

Барон умолк, смотря, как гас
В камине уголь, мрачен думой…
И наконец повел угрюмый
Неторопливо свой рассказ:
— «Вся эта жизнь мне надоела, —
И надоела потому,
Что мало пищи в ней уму,
Что в ней для сердца мало дела,
Что в ней порой страдает честь,
Что… да всего не перечесть!

XV.

«Вот, например, вчера, — играл
По крупной ставке, — долго, страстно…
Сто тысяч выбросил напрасно.
С досады губы искусал
Почту до крови, — и в волненьи
Чуть ус не вырвал, тормоша…
И наконец, моя душа,
Уехал в сумрачном смущеньи,
Прокляв колоды глупых карт
И свой бессмысленный азарт!

XVI.

«Но тут не все. Моей тоске
Еще другая есть причина:
На днях скончалася кузина
В своем приморском уголке,
В роскошной Ялте, но и это
Меня не тронуло бы так,
Хоть был влюблен я, как дурак,
В ее глаза в былые лета…
Причина третья есть — она
Моя вина и от… вина…

XVII.

«Дней пять иль шесть тому назад
Я был с Шарлоттой в ресторане,
Что на Морской… И был в тумане;
В ушах был звон, в душе был ад.
Мы с ней сидели в общей зале,
Вино мы лили через край,
Бокалы били невзначай
И всех прохожих задевали
И, как на грех, в тот час пришел
Какой-то хлыщ — и сел за стол.

XVIII.

«Меню он важно пробегал,
Играл пенсне ежеминутно.
Я знал его — и помнил смутно,
Что много раз его встречал.
Он мне не нравился за что-то,
За что, я сам сказать не мог,
За то-ль, что хмур он и высок,
Иль просто мне пришла охота
В тот горький час над кем-нибудь
Излить всю желчь — и отдохнуть.

XIX.

«О нем Шарлотте я шептал
И вслух над ним острил я грубо,
Ему хоть было то не любо,
Но он торжественно молчал.
Он важно косточки цыпленка
С веселым треском преломлял,
Он сочно чавкал и жевал,
И пил, прихлебывая звонко.
И крикнул вслух почти что я:
«Как сильно чавкает свинья!»

XX.

«Смолчал на дерзость он мою.
Лакей принес ему свинину;
А я сказал, хлебнувши джину:
«Свинье и подали свинью!»
— «Барон — немецкая сосиска!»
Он гневно вслух проскрежетал.
Я ждал того! Я злобно встал,
Сжал кулаки — и был уж близко…
Но в это время половой
Встал между ним и между мной…

XXI.

«Я задрожал, как дикий зверь;
Я задыхался гневом страшным,
И жаждал боем рукопашным
Я с ним разделаться теперь.
Он тоже встал — дрожащий, жалкий…
Моя кружилась голова, —
Я закричал страшнее льва,
И палку взял, — и тощей палкой,
Как угрожающим копьем,
Махал в пространстве роковом…

XXII.

«Все поднялися шумно с мест
Меня смотреть, как скомороха…
Пошла тревога, суматоха!..
Мой враг стремился на подъезд!
Вбежал тревожно ресторатор,
Стал умолять, чтоб не шумел,
Распить Клико со мной хотел,
Но сердобольный мой оратор
Напрасно тратил жар речей:
Я от вниманья был страшней…

XXIII.

«Я за врагом бежал в подъезд,
Исполнен помыслом злодейским,
Но был замедлен полицейским —
Блюстителем питейных мест.
Уж он повлек меня к участку,
Он протоколом угрожал, —
Но я коляску подозвал
И молча сел в свою коляску.
Он сделал честь под козырек,
Махнул рукой — и на утек!

XXIV.

«Я крикнул кучеру: «Пошел
На острова!» — и мы стрелою
Помчались шумной мостовою.
Я был как бешеный орел! —
Я мчался; гнать велел быстрее
Своих воздушных рысаков;
Я задавить был всех готов,
От злобы сдержанной бледнея.
Вдруг крик раздался, страшный крик, —
Он продолжался только миг!..

XXV.

«Мой кучер ахнул и коней
Остановил. Глажу: под нами
Сочится алыми струями
Кровь теплая; холста бледней
Недвижно девочка-малютка
Гладит испуганным зрачком,
Чуть слышно стонет… и потом,
Как бы подстреленная утка,
Затрепетала — и тотчас
Умильный взор ее погас.

XXVI.

«Я вышел из коляски. Взял
Ее за ручку, — холодело
Ее бесчувственное тело…
Со всех концов народ бежал,
Толпился, охал, сожалея…
Мои хмель прошел, и злость прошла,
И совесть тихо изрекла
Мне имя страшное — злодея!
И стало мне еще больней,
Когда заметил я у ней

XXVII.

«В рученке бледной и худой
Грошовый пряник… Боже правый!
Какой отравой,
Какой мучительной тоской
Заныла грудь!..» И Анатолий,
Глотая слезы поневоле,
Поникнул молча головой…
И после грустно прошептал:
«Я жертвы имя записал!»

XXVIII.

«Она звалась Еленой… Я
На вечное поминовенье
Дал денег в монастырь… но тленье
Его услышит ли?.. Семья
У ней была. Сестра больная
Да мать старушка, — дал я ей
На погребенье сто рублей…
Она мне кланялась, рыдая…
Потом еще три сотни дал —
И в благодетели попал!..».

XXIX.

И у барона на губах
Скользнула странная улыбка….
Так вдруг, блестя, мелькает рыбка
На. помутившихся волнах.
И продолжал он веселее:
— «Теперь я думаю, мой друг,
Катнуть куда-нибудь на Юг,
И бросить вздорные затеи…
«За море, в Ниццу бы шагнуть!..»
— За чем же дело? — Добрый путь!

XXX.

Недолги сборы у того,
В чьем кошельке звенят монеты
К его услугам все предметы
И даже время — за него.
С бароном скоро я простился;
Как беззаботное дитя,
Полусмеясь, полушутя,
В купе он лучшее садится,
И скоро быстрый паровоз
Его из Питера увез.

XXXI.

Я позавидовал ему…
Я светлый Юг люблю заочно,
Мой стих росой его цветочной
Омыт в жестокую зиму.
Когда метель гудит и стонет,
По крышам снегом шелестя, —
Меня, как резвое дитя,
Под сень олив мечтанье гонит.
И у Невы бродя порой
На Юг стремлюся я мечтой.

XXXII.

Какая-б горькая беда
Вас ни измучила — спешите
На Юг, на Юг! Ему несите
Свои болезни и года.
Придет ли старость к вам до время,
Потеря-ль сердце уязвит,
Или хандра вас посетит —
И жизнь томить начнет, как бремя;
Иль потревожит вас недуг —
На юг, друзья мои, на юг!

ХХХIII.

Там хорошо; там жизнь и свет!
Там всех богов святая келья,
Там звезды в темные ущелья
Струят свой вкрадчивый привет.
Там все поет — кусты и розы,
И в сочной зелени леса;
Там дышут Богом небеса,
Там дышут демонами грозы!..
От мутных дней, от горьких мук,
На Юг, друзья мои, на Юг!..

 

   ГЛАВА ВТОРАЯ

I.

Пять лет пространствовал барон;
Писал сначала много писем.
Где гимны пел альпийским высям,
Хвалил приморский небосклон.
Писал о рощах апельсинных,
О красоте испанских жен;
Слегка на Рим был раздражен
И часто в письмах длинных-длинных —
И без того игривый слог, —
Пестрил ряд точек вместо строк…

II.

Потом он реже мне писал,
Писал и суше, и короче:
Уж не описывал мне ночи
И тишину приморских скал.
Он говорил, что надоела
Природы южная краса;
Что слишком ярки небеса,
Что море плещет, слишком смело,
Что горы давят гордый ум,
Не навевая новых дум.

III.

Был раздосадован барон
На то, что все до денег падки;
Что все продажны, жалки, гадки,
Каков бы ни был небосклон.
Что у разрушенной Помпеи
Он видел нищих и бродяг,
Что средь вакхических клоак
Он видел страшные затеи,
Где, как подземные кроты,
Гнездятся дети нищеты.

IV.

Барон хотел быть выше всех
На диво черни иностранной
И кошелек свой постоянно
Держал открытым для утех.
Он мне описывал свой праздник
В дни карнавала. Боже мой!
Что только мог создать мечтой, —
Все на яву создал, проказник.
Со слов его, что было там,
Слегка набрасываю вам.

V.

Там было все: огни, цветы,
Гондолы быстрые, как птицы,
И итальянские певицы,
И итальянские шуты.
За ним толпы людей ходили,
Его качали на руках.
За шумным городом в шатрах
Его сон девы сторожили.
Чтобы таким счастливым быть
Рублями надобно сорить…

VI.

И он сорил, — сорил везде,
Где только есть живые души.
Среди толпы на тесной суше,
На пароходах по воде.
Он видел лучшие отели
Всех европейских городов;
На стол брал вина в сто годов
И в двадцать — женщин — на постели.
Он всюду счастлив был, как мог,
Держа открытым кошелек.

VII.

Потом мне стал писать барон,
Что скоро он, на Русь приедет;
Что он отчизной только бредит,
Что он в нее одну влюблен.
Письмо последнее то было
Из-за границы от него;
Я после потерял его
Совсем из виду — доходила
Ко мне неясная молва,
Что приняла его Москва.

VIII.

Еще я слышал, будто Крым
Он посетил, жил на Кавказе;
Везде оставил по проказе
Па жертву сплетникам своим.
Я слышал, будто он растратил
Неосторожно капитал
И даже от иных слыхал,
Что он с ума внезапно спятил, —
Но мало я молве внимал,
За то, что сам от ней страдал.

IX.

Предвижу я — мне возразил
Читатель в гневе нетерпений,
Что Анатолия Евгений
Уже давно предупредил;
Что я неловко копирую
Портреты старых мастеров…
Нет! Я клянусь игрой стихов,
Что с настоящего рисую.
Вокруг нас тысячи таких
Людей, бездействием больных.

X.

Они беспечны и горды,
Самолюбивы и тревожны;
Почти всегда неосторожны —
Враги удач, друзья беды.
Приличья рамки — им вериги;
Они исчерпать все хотят.
И благо, — кто из них богат;
К услугам тех пиры и книги,
И смена лиц, и смена стран,
Но горе тем, чей пуст карман.

XI.

Тот будет странен невпопад;
Дитя практического века,
Он будет нравственный калека, —
Непостоянный психопат.
Он будет ныть, как попрошайка,
От дел ничтожных убегать,
Чего-то высшего искать,
И, как испуганная чайка,
Над морем жизни без гнезда,
Лететь, не ведая куда.

XII.

Всегда непризнанный поэт,
Он станет мнить себя актером;
На все глядеть брезгливым взором
И проклинать кичливый свет, —
Смотреть с презреньем на богатых,
Мечтая о богатстве всласть;
Порою втихомолку красть
И бить мошенников завзятых,
И водкой плещущий фиал —
Его трагический финал!

XIII.

Ужель барона то же ждет?
Ужели бедность роковая?
Я думал, сумрачно вздыхая,
Когда стремительный полет
Молвы подслушивал случайно,
Что ждут приятеля долги…
Открыто шикали враги,
Друзья злорадствовали тайно, —
И в этот раз была права
Неугомонная молва…

XIV.

Однажды осенью сырой
Я шел задумчиво на Невском.
Проспект сиял, и ярким блеском
Боролся гордо с полумглой.
Катились шумно экипажи…
Гремели конки… Вдруг стрелой
Мелькнул нежданно предо мной
Барон; он быстро шел — и даже
Не обернулся мне вослед.
Я усомнился: он иль нет?

XV.

То был барон; но вдалеке
Его пять лет переменили.
Он был в крылатке цвета пыли
И в бледносером котелке.
Слегка он горбил стан свой стройный;
В усах белела седина,
Но важность в нем была видна —
Так после бури в степи знойной
Павлин, омоченый дождем,
Сверкает радужным крылом…

XVI.

И скоро были мы судьбой
Вновь сведены. В полночь однажды,
Томясь похмельем поздней жажды,
Я завернул в трактир плохой.
Там было дымно; газ дрожащий
Сверкал, как пьяные глаза;
В графинах водка, как слеза,
Блестела; пеною шипящей
Играло пиво; над толпой
Плыл говор шумною волной.

XVII.

За грязным столиком один
Сидел барон, угрюмый, бледный;
Пред ним стоял трофей победный —
С бальзамом глиняный кувшин.
Я крикнул: — Ты-ли, Анатолий!
Как ты попал в кабак сюда? —
Слегка смущенный от стыда,
Он прошептал: «Все в Божьей воле!»
И, пригласив меня присесть,
Велел подать нам пить и есть…

XVIII.

— Ну, что, — как странствие твое?
Доволен им? — «Да, брат, я пожил, —
Но тем печаль свою умножил
И сердце выплакал свое!
Купался в море Средиземном;
Всходил на Альпы и Монблан.
Везде был счастлив, сыт и пьян,
Везде был принцем иноземным…
Всем услажден… растратил все! —
И вот фортуны колесо!»…

XIX.

Он замолчал, махнув рукой…
И пить стал, подавляя вздохи…
— Теперь как? — «Так, живу на крохи
Еще непрожитого мной!..»
Я на него глядел с участьем
И с сожаленьем: Боже мой!
С какой беспечностью порой
Играют люди верным счастьем!
Я тихо думал — и барон
Провидел, чем я изумлен.

XX.

Он возразил: «Не бойся, друг,
Я не пропал еще… и скоро
Бросаю пить… и до позора
Я не дойду за свой недуг,
За это глупое пристрастье
К неугомонному вину…
Я знаю девушку одну, —
В ней вся любовь моя, все счастье!..
Представь, теперь, — объехав свет,
Влюбился я под тридцать лет…

XXI.

«Ты изумлен? Да, я влюблен!
Люблю любовью небывалой,
Как любит пилигрим усталый
В бесплодной степи дикий клен,
Где отдохнуть он может сладко
Под сенью свежею листвы…
Но я боюсь еще молвы,
Я забегаю к ней украдкой:
Она — дитя простой семьи, —
Но в ней все радости мои!

XXII.

«Я видел много жен и дев,
Внимал их ласкам без участья, —
И часто пламя сладострастья
Вдруг прерывал мой гордый гнев.
Я горько сетовал порою
За увлечения мои…
Бывало, пели соловьи
Под южным небом пред грозою:
Я плакал, сердцем жаждал жить:
Хотел любить, не мог любить!

XXIII.

«И вот сюда опять пришел
На север, в невскую столицу,
Забыл изнеженную Ниццу
И плеск медлительных гондол.
Больной, измученный душою,
Томясь раскаяньем глухим,
Вошел я в церковь, но святым
Молиться робкою мольбою
Не смел, в отчаяньи слепом,
Греша кощунственным умом.

XXIV.

«Тогда в церковном уголке
Я видел кроткое созданье, —
Там привлекла мое вниманье
Простая девушка; в тоске
Она молилася усердно
И низко кланялась; в глазах
Светился непонятный страх
И просьба к Деве милосердной…
Ее молитва и тоска
Вдруг стала сердцу так близка!.

XXV.

«Искал родства в ее чертах
Я с Рафаэлевской Мадонной…
Когда-б хитон темнозеленый,
Когда-б младенец на руках! —
То это нежное созданье
Я за Мадонну-б мог принять, —
Я перед ней-бы стал рыдать
И выливать свои страданья…
Но это — смертная была —
Игралище земного зла.

XXVI.

«С того-же дня я стал влюблен
С ней познакомился короче,
У ней просиживал я ночи,
Забыв про зрелища и сон.
Она живет почти в подвале
На Петербургской стороне
С вдовою-матерью, но мне
У них отрадней, чем на бале,
Где надушенная толпа
Так легкомысленно глупа.

XXVII.

«Они бедны: их уголок
Убог и темен, без сомненья…
Хотел сменить я впечатленья,
Хотел забыть ее — не мог!
Нигде она не позабыта;
Сижу-ль в театре: предо мной,
Блестя невинностью живой
Поет за прялкой Маргарита, —
И я уж сравниваю с ней, —
Ее — мечту души моей.

XXVIII.

«Пойду-ли в пестрый маскарад:
Под каждой маскою мне снится
Она — и к ней душа стремится, —
И налогу шумному не рад.
И как мила она со мною,
Когда подарки ей дарю,
Когда в глаза ее смотрю!..
Она отзывчивой душою
Уже влюбилася в меня…
Чего-ж нам ждать… Какого дня?

XXIX.

«С ней поиграть, шутя, в любовь
И мосле бросить безрассудно?..
Нет, это подло… это трудно! —
Сказал барон, нахмуря бровь.
Я не унижусь до измены;
Я слово дал — ей верным быть…
Нет, не хочу я погубить
Моей мечтательной Елены!
Одну я погубил давно…
Ты помнишь?.. Нынче-ж решено!»

XXX.

Барон умолк…— Что решено? —
Спросил его я осторожно…
— «На ней жениться мне возможно,
Хоть это несколько смешно.
И я решил теперь жениться…
Быть может счастие нас ждет.
Я слово дал ей — в этот год
Для лучших дней остепениться, —
И слово я сдержать могу!…
Но ты об этом ни гу-гу…

XXXI.

«Мой брак пока еще секрет!..
Тебе его я спьяна выдал…
Я не хочу, чтобы мой идол
Был узнан светом. Гордый свет,
Мещанку жалкую в ней видит,
А я в ней вижу божество, —
И я боюся, что его
Неосторожно свет обидит!..»
Я слово дал ему, — молчать,
И распрощались мы опять…

 

   ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I.

Скажите, знаете-ли вы,
Что значить к пристани спокойной
Придти, забыв бред сердца знойный
И бред усталой головы?
Вкушать благие размышленья
И знать, что жизнь невдалеке
Шумит, подобная реке,
Даря живые впечатленья,
И мчит в обманчивых волнах
Обломки счастья, смерть и страх…

II.

Такую жизнь барон познал
В приюте мирном у Елены;
Там были низенькие стены,
В одном углу комод стоял,
Покрытым вязаной салфеткой,
В другом углу блестел киот,
Как веры девственной оплот,
Где, преклонялся нередко,
Елена в сладостной мольбе;
Просила счастия себе.

III.

И новый мир, мир тишины
И мелочного интереса
Узнал барон. Так после леса,
Где воет буря и видны
Сквозь неспокойные вершины
Густые пряди облаков,
Выходит странник, полный снов,
В однообразные долины,
Где сумрак ровный и немой
Хранит задумчивый покой.

IV.

О простой открытою душой
Входил к Елене Анатолий;
Он забывал о прежней роли.
Пред ней, стесняйся, порой
Он начинал рассказ свой грустно —
О днях бесцельно прожитых,
О кутежах своих шальных,
Где все так ложно, так искусно
Дразнило юную мечту,
Где жизнь он черпал на лету.

V.

Где с расцветающей мечтой
Он жадно пил отраву оргий,
Сменяя краткие восторги
Всепожирающей тоской.
Он говорил, что страшно грешен
Перед собой и божеством;
Он поникал своим челом,
Не кончив речи, безутешен —
И вдруг внезапная слеза
Его туманила глаза.

VI.

Елене нравился барон.
Она, безмолвная, внимала
Его рассказала — и бывало,
Когда, печалью угнетен,
Себя винить он гневно станет,
Елена бледная молчит,
И вдруг с застенчивых ланит
Слеза нечаянная канет,
И скажет: «Вам терзаться грех…
Молитесь! Бог прощает всех!..»

VII.

— А вы простите ли меня?
Барон Елену грустно спросит
И алый рот в улыбку скосит.
— «Прощу вам с этого же дня!
Но если любите меня вы
Хотя немного, — не чужды
Пусть будут скромные труды
И чужды будут вам забавы…»
Но на слова ее барон
Молчал, в раздумье погружен.

VIII.

И чаще, чаще с каждым днем
Елена видела барона.
Бывало, с шаткого балкона
Глядит, иль покидает дом
Смотреть, как он к ним в гости едет.
Нигде ей нет спокойных мест.
Не спит ночей, не пьет, не ест, —
Она бароном только бредит
И изменяется в лице,
Звонок услыша на крыльце.

IX.

Барон к ней весело влетал,
Читал Тургенева и Гейне,
Прогулки вспоминал на Рейне
Или о будущем мечтал.
Он говорил, что поселятся
Они в уютном уголке
В глуши, от шума вдалеке
И станут мирно наслаждаться
Семейным счастием вдвоем,
Не вспоминая о былом.

X.

Он был хорош в то время; свет
В глазах блистал мерцаньем ровным
И по щекам его бескровным
Румяный разливался цвет.
А за окном природа блекла;
Срывал вихрь листья. Как тюрьма
Осенняя глядела тьма, —
И дождь стучал немолчно в стекла
И ставни хлопали порой
С какой-то жалобной тоской.

XI.

Порой играли в дурачки
Она и он, и Марья Львовна,
Елены мать, все хладнокровно
На них смотрела сквозь очки.
Пред ними, свет роняя бледный
Горела лампа, старый кот
Мурлыкал весело, киот
Был озарен лампадой медной
И, с потолка спускаясь вдруг,
Пугал играющих паук.

XII.

О, кто-бы мог тогда признать
В герое нашем забияку, —
Всегда беспечного гуляку;
Кто-б мог подумать, что опять
Из этой кельи благонравной,
Быть может, завтра в свой черед
Он в стены шумные порхнет,
Где завершит попойкой славной
И увенчает свой каприз
В кругу Альфонсов и Луиз.

XIII.

Такие дни бывали. Он
Не приходил тогда к Елене
Дней шесть; потом в своей измене
Спешил признаться наш барон.
И с покаянною мольбою
К ее руке он припадал
И тихим голосом шептал:
«Признайтесь, — недовольны мною?»
И получала, всегда в ответ
Ее прощенье и привет.

XIV.

Но Марья Львовна после дней
Исчезновения барона
Глядела косо: в роде стона
Был голос вкрадчивый у ней
И начинала наставленья
Она барону лепетать,
Что скоро пост, и что венчать
В посту не станут, без сомненья,
И что когда же наконец
Их завершит любовь венец?..

XV.

Что ей пора благословить
Брак Анатолия с Еленой…
И скоро стал жених наш пленный
Дела в порядок приводить;
К друзьям являться кредитором,
Бумаги с курсом проверять,
Везде считать, считать, считать —
И омрачаться грустным взором:
Увы, наследственный мильон —
В пять робких тысяч сузил он!

XVI.

Все взвешено, все решено!..
Заботы свадебные строги.
Предвидя жалкие итоги,
Барон печалился давно;
Но перед свадьбой новость эта
Новее стала для него, —
Он стал грустнее оттого:
Подумал: песня уже спета! —
К былому тягостен возврат
Теперь жениться — да в халат!

XVII.

Супруге будущей своей
Вручил две тысячи он ровно.
Была довольна Марья Львовна,
Благословляя брак детей.
Обзаведясь своим приданым,
Елена радостна была, —
И день венчания ждала
В восторге сладком и туманном,
Слегка боясь минуты той,
Когда блеснет пред ней налой.

XVIII.

Неугомонный толк молвы
Поплыл гремящим перекатом;
В салоне шумном и богатом
Твердят: «Барон без головы!
Ему нужна опека… няньки…
Смотрел на свет из-за кулис
И в грязном омуте прокис, —
Жениться вздумал на мещанке!»
И про него везде кричат:
«Он, психопат, он психопат!»

XIX.

Все говорят: «Барон — чудак!»
Узнали тетушки и дяди, —
И все, пикантных сплетен ради,
Хотят взглянуть на этот брак.
И вот подходит день желанный;
Барон в предсвадебный канун
Угрюм, как сказочный колдун
Перед землянкой окаянной.
И чтобы грусть свою прогнать, —
Друзей решается созвать.

XX.

Он взял отдельный кабинет
В Hotel dе l’ours — и приглашенье
Всем разослал; без замедленья
Друзья собрались на обед.
Все поздравляют с близким браком
И вспоминают дни проказ:
Над женихом острят под-час.
И за здоровье пьют… Но мраком,
Тяжелых дум объят барон,
Как гость печальных похорон.

XXI.

Живей струится разговор,
Тесней сближаются бутылки;
У стариков блестят затылки,
У молодых сверкает взор.
Краснеют щеки всех, как жабры,
Задорней крутятся усы…
Летят минутами часы,
Уж отекают канделябры. —
И мутный светится рассвет
Сквозь сторы в душный кабинет…

XXII.

Все разъезжаются. Угрюм,
Барон домой приехал тоже…
Но он не спал. Он думал: «Боже!
Всю жизнь прошил, я на-обум;
Всю жизнь без почвы и без цели
Я шел, не ведая куда!..
К былому нет уже следа,
А будущность, как в колыбели
Младенец, — смотрит — и молчит!..
Что мне с Еленой жизнь сулит?

XXIII.

«Ужель без весел, без руля
Теченье жизни челн мой гонит
Теперь на пристань? Сердце стонет
И подо мной горит земля!
Ужель всю жизнь мне быть довольным,
Своим прожитым кошельком,
Своим ничтожным уголком?..
Ужель в спокойствии бездольном
Идти по ровному пути,
Сказав тревожному: прости!

XXIV.

Нет, никогда! Она мила,
Ее люблю глубоко, страстно; —
Но быть с ней вместе ежечасно,
Сидеть у чайного стола,
По скромным ездить с ней собраньям,
Ее из церкви поджидать
И ею вечно обладать, —
И окружать ее вниманьем, —
Нет, я не в силах; мне не в мочь!
С ней будет день, — мне надо ночь!

XXV.

«Ужель по солнечным утрам
Ходить на службу в департамент;
Желтеть и сохнуть, как пергамент,
И строгий счет вести грошам?
Нет, не могу!.. о чем-то стражду,
И все куда то рвется вдаль
Моя безумная печаль…
Я перемены страсти жажду!..
Навстречу новых бурь спеша,
Движенья, шума ждет душа!

XXVI.

«Или жениться?.. и потом
С ней избегать ревнивой встречи:
Вести хозяйственный речи,
А думать… думать о другом!
К ней возвращаться полупьяным…
Нет не могу — и не хочу!
Она, подобная лучу,
Мне светит в сумраке туманном,
И мне ли свет ее задуть
Во мраке бед когда нибудь?..

XXVII.

«Я погубил уже одну
Елену-девочку когда-то…
Но той случайно без возврата
Я дал и смерть, и тишину!
И вот теперь судьба Елену
Мне шлет другую… Боже мой!
Что легковерною душой
Ее душе я дам в замену?
Не стану-ль мучить целый век?..
О, я — несчастный человек!»

XXVIII.

Барон закрыл рукой глаза
И зарыдал. Восток прозрачный
Уже алел и сумрак мрачный
Сменяла в небе — бирюза.
Часы текли без сожаленья;
С тупым презрением на них
Глядел озлобленный жених,
Бледнея в страхе от волненья,
И вдруг решительной рукой
Он вынул ящик расписной…

XXIX.

То был барона сувенир —
Подарок молодой гречанки, —
Где в каждой баночке и стклянке,
Томясь, зиял загробный мир!
Она сказала в час разлуки:
«Вот вам сокровище, барон!
Оно вам даст целебный сон,
Когда устанете от муки;
В ненастный день иль в страшный час
Оно спасет от жизни вас!»

XXX.

Тут был ядов различный род:
Был сонный морфий, опий чудный
И с беленою безрассудной
Огню подобный креозот.
Был хлороформ, мышьяк в отваре,
Орех с синильной кислотой
И, как забвенье, роковой —
Американский яд кураре…
Над ними бледен и угрюм
Стоял барон в разладе дум…

XXXI.

И стал дрожащею рукой
То ту, то эту двигать стклянку
И вспоминать свою гречанку
То с укоризной, то с тоской,
И наконец жених смущенный
Решился сонный опий взять…
И тихо стал в стакан вливать
Он из бутылки засмоленной
Аи шипучую струю
И влагу мертвую свою…

XXXII.

Налил… Но к жаждущим устам
Не подносил своей отравы,
Смотря, печальный и лукавый,
Как пена билась по краям
Его широкого стакана…
И долго он на дно глядел…
Внезапно хмурился… бледнел
И думал: «Поздно или рано
Все будем спать в земле сырой…
Не лучше-ль раньше на покой!»…

XXXIII.

Он выпил яд… Он, задрожал;
Глаза раскрылися широко…
Припомнил что-то издалека…
Хотел писать — перо хватал,
Рукой дрожащей рвал бумагу…
Потом ослаб, — глаза закрыл…
Куда-то плыл… все дальше плыл
Через сияющую влагу…
И в бездну яркую, как день,
С незримых рухнулся ступень…

XXXIV.

Он умер; он без чувств упал!..
Мир вам, погибшие безумно,
Чья жизнь прошла темно и шумно,
Кто много мыслил и страдал!
Мир вашим снам, самоубийцы!
Мир горьким тайнам бытия!
Гляжу в тоске и страхе я
На ваши ранние гробницы
И с уст моих на вас хула
Ни разу к небу не дошла!..

XXXV.

Любовь невинности беда!
Порой нас дева странно любит:
Она, спасая, часто губит,
Губя, спасает иногда.
Могла ли кроткая Елена
Предвидеть, что ее любовь
Барону тяжелей оков
И что скорей ее измена
Могла бы пользу принести, —
Могла-б несчастного спасти?..

XXXVI.

Узнав о смерти жениха,
Елена в обморок упала;
Потом металась и рыдала
И ко всему была глуха.
Потом молилася в волненьи,
Три ночи не спала под-ряд.
И раз венчальный свой наряд
Надела ночью в воскресенье
И, громко клича мертвеца,
Сошла украдкою с крыльца.

XXXVII.

Шумела буйная метель,
Как дикий зверь, лишенный плена.
Домой вернулася Елена;
Рыдая бросилась в постель:
Ей было горестно и жутко,
И долго плакала она,
И наконец, как воск бледна,
Смеясь, лишилася рассудка.
И скоро сумасшедший дом,
Стал роковым ее венцом…

XXXVIII.

Мир вам, лишенные ума,
Мир вам, безумные страдальцы!
Мечте послушные скитальцы,
Вы всем враги, вы — всем чума!
Но сколько добрых, благородных
И сколько гениев подчас,
Быть может, мы теряем в вас.
А вы, погрязшие в холодных
Расчетах мелочных своих, —
Вы — и с умом ничтожней их!..


Отдел второй. Поэмы и баллады.

Иллюзии. Стихотворения К. М. Фофанова. СПб.: Издание А. С. Суворина. Типография А. С. Суворина, стр. 439-480, 1900

Добавлено: 17-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*