Безответные вопросы

I.

В. Брюсов цитирует в «Эпохе» В. Розанова:

«А стишки пройдут, даже раньше, чем истлеет бумага»…

И возмущенно оппонирует В. Брюсов:

«Господа представители черни, и Вы, г. Розанов, в их числе! Вам давно, и многими, было изъяснено, что о «пользе» поэзия не помышляет и приносить оную не собирается… Что в силах принести пользу людям, улучшить, усовершенствовать их существование? Наука, просвещение, высокая культура духа. Но что же способствует этой культуре духа больше чем искусство» и т. д., и т. д.

Бедный, бедный, г. Розанов. Шутка ли «отповедь» такую пережить?

Но не думаете ли Вы, г. Валерий Брюсов, что у г. Розанова про «стишки» — это немножко серьезнее, а главное умнее и глубже, чем полагали Вы в раже своего возмущения?

К тому же, не кажется ли Вам, что и г. Розанов, и даже «чернь», знакомы, давно знакомы, с блестящей аргументацией Вашей в защиту поэзии?

И как же полагаете Вы, столь основательно вскрывающий в той же статье содержание понятий «пошлый» и «банальный», — как же полагаете Вы касательно своей «отповеди» Розанову, что она — пошла, банальна, или просто на просто не в меру… развязна?

 

II.

Вышел № 1 литературной газеты «Ирида».

Не газета, а Пантеон какой то.

Недаром у «Ириды» такой величаво-спокойный, исполненный благолепия и торжественности тон.

Читаешь когда, если бы только не указания в передовице на какие то там типографские затруднения и еще всякие вскользь брошенные замечания, кажется, что в России нашей решительно ничего не произошло и даже наоборот.

Взгляните только хотя бы на заглавие статьи академика Н. Котляревского:

«О нем наше первое слово»!

О ком?

Да, о Пушкине.

Тут Россия рассыпается, прогнившая крошится на кусочки, а академик Котляревский как застыл на позавчерашнем слове, так с места его не сдвинешь.

И всю «Ириду» тоже.

Вы бы, г-да академики и профессора, велиречивости и благолепию своим хотя бы на минуту изменили.

Ну зарычали бы от боли, ведь больно же Вам?

Или выругались бы скверно, о благопристойности забыв.

Неужто же из «него» Россию строить собираетесь?

Или же сладким томленьем по «нем» обновить ее хотите?

И не кажется ли Вам, что подпоркам из академического благодушия сейчас не выдержать.

Ведь не выдержат же?

 

III.

У левого эс-эра Александра Блока настроение душевное не оставляет желать лучшего.

«Думаю, — пишет он в № 1 «Нашего Пути», не так уж мало сейчас людей, у которых на душе весело, которые хмурятся по обязанности».

Значит весело Александру Блоку?

Еще бы не весело было в таком идиллическом настроении:

«она (русская революция) лелеет надежду поднять мировой циклон, который донесет в заметенные снегом страны — теплый ветер и нежный запах апельсиновых рощ; увлажнит спаленные солнцем степи юга — прохладным северный дождем»…

Вдыхать нежные запахи апельсиновых рощ, конечно, всякому лестно, но ведь до сих пор «мировой циклон» таковых до нас донести не успел и сам Ал. Блок признается, что «пока донесет России суждено пережить муки, унижения и разделения».

«Стыдно сейчас, — продолжает Блок, бодростью упоенный, надмеваться, ухмыляться, плакать, ломать руки, ахать над Россией, над которой пролетает революционный циклон».

Но не постыдно ли муки и унижения сегодняшней России, ублажать рощами апельсиновыми?

И не отвратительно ли униженную Россию поучать сейчас елейными и паточными словами той же статьи из «Нашего Пути»:

«Не стыдно ли издеваться над безграмотностью каких-нибудь объявлений или писем, которые писаны доброй, но неуклюжей рукой? Не стыдно ли гордо отмалчиваться на «дурацкие» вопросы? Не стыдно ли прекрасное слово «товарищ» произносить в кавычках»?

Не стыдно-ли, Александр Блок?…

 

IV.

К. Бальмонт написал брошюру под названием:

— «Революционер я или нет.»

Неужели и этот будет сейчас веселиться на страницах новой брошюры и спешить в выражении верноподданнических чувств?

Однако оказывается, что этот то как раз и не веселится вовсе, и даже наоборот — изнывает в гневе на тех, кто «упивается кровью, утирается жестокостью, улыбается убийству и обнимает грабеж».

И про запахи апельсиновых рощ и мировые циклоны в брошюре Бальмонта тоже ничего не сказано.

Но все же и Бальмонт «радуется», правда радуется по своему.

— «Кто я? — спрашивает он.

— Русский… по происхождению сын помещика и дворянин … по судьбе своей прославленный поэт, имя которого известно не только в России, но и в Европе, и дальше в Японии, где у меня есть верные почитатели и преданные друзья.

«Но если я чему-нибудь радуюсь особенно глубоко, это не тому, что имя мое стало озаренным и даже не тому, что судьба даровала мне истинный поэтический дар»…

А дальше следуют неинтересные рассказы из биографии, ужасно неинтересные, хотя и верим мы, что у поэта есть почитатели даже в Японии, отчего рассказы из биографии решительно ничего не выигрывают, также как и политические рассуждения Бальмонта о том, что «мир стоит на неправде» и что «все должны пользоваться благами жизни и приникать к красоте мира».

Политические же стихи Бальмонта, собранные в брошюре, тоже отнюдь не светят отраженным светом озаренного имени поэта, а по существу дела суть просто на просто скверные, совсем скверные, и недостойные стихи.

И удивляешься, как в этой брошюре, посвященной «Родному Дому — России», зовущей «во имя человеческого достоинства и честной, а не постыдной, жизни — к бою», как много в ней ненужных и часто постыдных слов и как мало о Родном Доме.

«Но в мире, где лгут, все не то», — говорит Бальмонт. Однако то ли — в последней брошюре самого поэта?…

Виктор Ховин.

Книжный угол. № 2. Критика. Библиография. Хроника. Птб.: Издательство «Очарованный странник», 1918

Добавлено: 02-06-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*