Безрогий бес

(Святочная поэма).

Пролог.

О святки, памятны вы мне
С своей поэзией старинной,
В провинциальной тишине.
В глуши губернии пустынной,
В дали забытых светлых дней,
Дней первой юности моей!
Волшебной сказкою дышало
Там все на святках вечерком:
С метелью снежной под окном
Сердито ведьма завывала;
В концерте крыс, в тиши ночной,
Под печкой в кухне домовой
Был часто в роли дирижера;
В углу торчавшая дуга,
Концами вверх из-под забора,
Являла лешего рога.
С какой-то грустью, тайной, чудной,
Я долго слушать был готов
Хор женских звонких голосов,
Звучавший песнию подблюдной.
Волшебно-мягкие лучи
На облик девы идеальной,
Гадавшей в зеркало в ночи,
Бросал во тьме огарок сальный…
Увы, давно былого нет,
Давно, давно в тумане лет
Сокрылись призрачные тени!..
В столицах шумных, на балах,
Зевая в вычурных кругах
Мишурной светской дребедени,
Я все былое позабыл,
Чем очарован прежде был,
И струны грез, любви, печали
Давно беззвучно замолчали
Под игом скуки ледяной.
Но вот нежданно предо мной,
В знакомом демимондном зале
Мне ваши глазки засверкали
Волшебной чудною игрой…
Сударыня! я скрыть же в силах:
Луч ваших глаз коварно милых
Вдруг пробудил в душе моей
Всю страсть и грезы прошлых дней!

I.

Известно всем еще с пеленок,
Что в мрачной области чертей
Последний маленький бесенок
Рогат от самых первых дней.
В аду такой обычай строгий:
Рога важнее чем паспорт;
И, без сомненья, черт безрогий
Ублюдок был бы, а не черт….
Да, черт безрогий радикально, —
Уродство свыше всяких мер,
И столь, же выглядит скандально,
Как франт безносый, например…
Но вот какой был случай странный
Назад тому немного лет:
В аду, в семье одной нежданно
Безрогий бес родился в свет…
Семья в аду? Быть может, эти
Слова загадочно звучат…
Но отчего-ж, когда на свете
Порой в семье бывает ад?..
Урод из области рогатой,
Он был краси в, здоров, умен,
К тому-ж наследник был богатый,
Лишь, на беду, рогов лишен.
Так шли года и помаленьку
Достиг он совершенных лет,
Старик отец тогда роденьку
Созвал на дьявольский совет.
Тут были тетушки-чертовки —
Всех адских сплетниц первый сорт,
Три ведьмы, кажется, золовки,
Да дальний дядя — лысый черт.
Рядили, думали, гадали
О том, как горю пособить;
Старухи тетки предлагали
Рога поддельные купить.
Ну чем не черт — красив и ловок,
Одна беда, что нет рогов…
По мненью дьявольских золовок,
Спросить бы лучше докторов:
Не существует ли помада
Для отращения на челе
Того прекрасного наряда,
Что так презренен на земле?
Тут старый дядя молвил слово:
«Скажу вам средство я одно,
«Положим не совсем хоть ново,
«Зато вернее всех оно:
«Племянника пошлите, черти,
«На свет жениться поскорей,
«И вскоре станет он поверьте,
«Одним из первых рогачей…»
В восторге все родные были
От мудрой истины такой
И в миг урода снарядили
На свет в добычу за женой.

II.

Переодевшись франтом светским,
С набитым туго кошельком,
Черт юный к весям москворецким
Пустился тотчас-же пешком.
Чтоб приступить к заветным планам,
Мечта в Москву его влекла:
Он слышал, будто в ней с приданым
Невест богатых несть числа.
Вдвойне практичную задачу
Он разрешить зараз мечтал:
Стяжать рога — и, к ним в придачу,
Взять за женою капитал.
То были святки: время это
Для женихов и для чертей
В году удобнее всех дней:
Тут полны жизни сферы света,
Конца нет званым вечерам,
Повсюду танцы, маскарады.
Так восхитительны наряды
У светских барышень и дам…
Что до чертей, то здесь другая
Еще есть выгода прямая:
Им, с докторами за одно.
На святках золотое дно…
Тут москворецкому желудку
Со стадом жареных гусей
Порой приходит не на шутку,
Для удовольствия чертей,
Вести отважно бой неравный:
Но первенство победы славной
Всегда за воинством гусей…
Точь в точь в войне французско-прусской,
Желудок достославный русский,
Как Метц, пред армией такой
Капитулирует порой…
Наш черт безрогий той войною
Был очень мало увлечен,
Ведь был еще невинен он,
Идеалист притом душою.
В Москве он был провинциал,
Раз был в театре и проспал
Вплоть до конца там всю пиэсу;
Был в артистическом кружке,
В немецком клубе… но в тоске
Повсюду скучно было бесу…
Уже судьба его свела
С пятью семейными домами,
Где ярко нравственность цвела
Патриархальными красами,
Где в бане парился весь дом
Всегда в субботу непременно,
Где пред отцовским кулаком,
Все преклонялося смиренно,
Где самоваров по шести
Чайку в прикуску попивали,
Старушки-бабушки вздыхали,
Что в нашем веке нет пути
И что дождемся, без сомненья,
Мы скоро светопреставленья…
В благочестивых тех домах
Невесты зрели точно тыквы;
Там увидав невестин лик вы,
Невольно чувствуете страх
Пред полновесным идеалом,
Что весь насквозь пропитан салом…
Был очарован дьявол наш.
И три невесты с капиталом,
Взяв в руки адский карандаш,
Занес он в книжку записную,
Чтобы из них избрать любую.
Но здесь представилась одна
Помеха важная для черта:
Все три такого были сорта,
Что верность их ограждена
Была вполне от искушенья..
Одна из них была сходна
С кастрюлькою из под варенья,
Другая с старым решетом,
А третья… словом, все втроем
Своей наружностию скверной
Могли-бы идеалом быть
Жены достойной и примерной,
Без шансов мужу изменить…
К тому-же глупости безмерной
На них виднелася печать…
И так трудненько было ждать
От них рогов и черт безрогий
От этих дев скорее вспять
Удрал окольною дорогой,
Хотя давно уж все втроем
Его считали женихом.

III.

Над веселившейся Москвою
Царил канун на новый год;
Повсюду пестрой суетою
Кипел по улицам народ,
Из ярких окон рассыпался
Веселый гром фортепиан,
Наш дьявол был немного пьян
И по Москве от скуки шлялся.
Но суета и шум людской
Ему ужасно надоели,
И вот, без думы и без цели,
Он очутился за рекой.
Там фонари чуть-чуть бросали
Дрожащий, тусклый свет в тиши
И фантастически мигали.
Народу не было души,
Над переулками царила
Невозмутимо тишина,
Серпом серебряным луна
Над глушью мирною светила.
Все было тихо, лишь порой
Калитка ветхая скрипела,
И женский голос молодой
Прохожих окликал не смело:
«Как ваше имя?» и потом
Пустынных переулков эхо
Раскаты девичьего смеха
Внезапно вторило кругом,
Когда, в ответ наш черт знакомый
Вдруг называл себя Ерёмой.
Шел дальше он, и вот пред ним
Наивным профилем своим
Обрисовался домик скромный:
Сугробы снега… тишина…
Серпочком тоненьким луна
За крышей пряталася темной;
А в мезонине из окна
Светила яркая полоска,
Мелькая по снегу; березка,
В пушистый иней убрана,
В алмазных искорках сверкала…
Тут бесу интересно стало:
Кто в этой комнатке живет?…
И на березку, точно кот,
Он вспрыгнул с ловкостию вора.
Глазет морозного узора
Дыханьем растопив, в окне
Вот что увидел Мефистофель:
Двух свеч при трепетном огне
Прелестной девы нежный профиль
У зеркала в тиши ночной
Сиял волшебной красотой…
В полночный час она гадала,
Коса роскошно упадала
На обнаженное плечо,
Дыханье было горячо,
А грудь, вздымаясь, трепетала
В истоме девственной у ней
Из под сорочки белоснежной…
Какой-то томностию нежной
Светился блеск ее очей
Из под опущенной ресницы,
Тая в себе огонь зарницы…
Она в час полночи без сна.
Была то мраморно бледна,
То вся как зарево пылала…
О чем же в поздний час гадала
С такой тревогою она?
И что ей перси волновало?..
Жених… Все в чудном слове том
Для ней слилось в минуты эти…
Вот, вот сейчас он за стеклом
Блеснет в таинственном портрете…
Одной в безмолвии ночном
Тревожно было ей и жутко:
Опасная ведь это шутка —
К нечистой силе прибегать…
Вот зеркала уж меркнет гладь…
Мерцают под нагаром свечи,
Вот кто-то стал у ней за плечи,
И чей-то чудный страшный взор
Гладить из зеркала в упор…
Жених!.. Ну это без сомненья!..
Туманен облик привиденья.
Но видно, все-таки, что он
Одет по моде светским франтом;
И галстучек повязан бантом.
Он молод, мил и недурен…
И как ни страшно ей тут было,
Но к груди что-то подступило
Так сладко, сладко, что она
Стыдливо глазки опустила,
Бог знает чем-то смущена…
Вам, без сомненья, стало ясно,
Что в зеркале явился ей
Наш черт… вися между ветвей
Час целый, он озяб ужасно
И чуть не отморозил нос,
(В тот вечер сильный был мороз)
А так как бес куда угодно
Пролезет ловко и свободно,
То быстро в фортку он шмыгнул,
A свету чтоб по-меньше было.
Пока одну свечу задул
И, деве улыбнувшись мило,
Облокотился к ней на стул.

IV.

В ущерб бесовскому рассудку,
Черт был влюблен уж не на шутку
И даже… стыд сказать! вздыхал,
Готовя деве мадригал…
Он на романах был воспитан,
A Юрий Милославский им
Раз десять был уже прочитан…
Он взором страстным, огневым
Смотрел на деву, стоя сзади,
И кос распущенные пряди
Губами жадными ловил…
Влюбленный бес вообразил,
Что будто сделался совсем он
Известный Лермонтовский демон,
Она-ж была в глазах его
Никто иная, как Тамара…
Но как тут быть? начать с чего?
Наш демон, не имея дара
Вести любезный разговор,
Молчал, вздыхал, потупя взор,
И, наконец, собравшись с силой,
Вдруг брякнул: «вы мой ангел милый!
«К вам полн я страстного огня!
«Хочу просить руки я вашей,
«Но научите-же меня:
«Как познакомиться с папашей?..»
Склонясь в смущеньи головой,
Она в ответ сказала с жаром:
«На Якиманке папа мой
«Торгует овощным товаром…»
— «Скажите ж мне, как вас зовут,» —
Проговорил наш дьявол тут,
«Чтобы я мог с минуты этой
«Мне имя милое шептать…»
— «Меня зовут Елизаветой
«Ивановной… А вас как звать?»
— «Меня?..» такой вопрос нежданный
Невольно дьявола смутил:
Он дьявол был ведь безымянный…
Тут в голове он перерыл
Запас имен ему известных.
Себе хотел присвоить он
Из романических имен.
Одно из более прелестных,
Уже служивших для пиит,
Но, страсти и смущенья полон,
Звучней как будто не нашел он,
И, покрасневши, бухнул: «Тит»…

V.

Когда на утро Лизавета
Проснулась в самый новый год,
То вся ночная сцена эта
Ей смутно помнилась; но вот
Черты туманного портрета,
Что в зеркале блеснул пред ней,
Обрисовалися ясней…
Тут имя Тит вдруг зазвучало,
И, почему — Бог знает, ей
То имя как-то мило стало…
И тут припомнила она,
Что в зеркало вчера гадала
И, что сперва свеча одна
Погасла вдруг, потом другая,
(Конечно было то во сне)
Что в полуночной тишине,
Ее целуя и лаская
В уста и в ямочки ланит,
К ней приходил какой-то Тит…
Меж тем, с визитами явилась
К отцу уже толпа гостей,
И одеваться поскорей
Елизавета торопилась.
Когда же вниз сошла она,
Отец такое молвил слово:
— «Ах Лизанька, как ты бледна!
«Ты, верно, друг мой, нездорова….
«Ведь простудиться мудрено-ль?..
«Теперь представить мне позволь:
«Вот это наш знакомый новый
«Тит Парамоныч»… И отец
Ей на ушко добавил тихо:
«Он первой гильдии купец
«И на дровах торгует лихо…»
Тут франта с парой черных глаз
Он к ней подвел, и Лизавета
Вдруг, точно зорька в час рассвета
Румянцем ярким залилась…
О Боже, Боже! да ведь это
Он самый, что в полночный час
Вчера ей в зеркале явился,
Лишь с тою разницей, что он
У парикмахера завился
И, — эс-букетом надушен,
Теперь к отцу пришел с визитом,
И — чудеса!.. зовется Титом!..
Теперь гаданиям и снам
На свете верят еле-еле,
Но я готов поклясться вам,
Что это было в самом деле
Так, как изложено здесь мной.
Признаться, сам я всей душой
И слепо верю в сны, в гаданья,
В чертей и даже в прорицанья…
Ей Богу, верю всей душой…
Да, да! сказать позвольте строго:
На свете чудного есть много…

VI.

Тит Парамоныч, — все поймут, —
Никто другой был, без сомненья,
Как дьявол наш; велик ли труд
Для беса ловкого в мгновенье
Принять какой угодно вид?
При том-же легче нет личины
Щеголеватого мужчины…
С тех пор наш самозванец Тит
Стал у отца Елизаветы
Всегдашним гостем и читал
Порою вслух ему газеты,
Когда ж тот мирно засыпал,
То бес другие брал предметы
В беседе с Лизою вдвоем —
Он трактовал по большей части
Касательно любви и страсти,
Судил, как скептик, обо всем,
Все меркой реализма мерил,
Все беспощадно разбивал,
Как самый ярый либерал,
И ни во-что на вид не верил,
Что было святостью для ней;
Все злой иронией своей
Старался осмеять по адски,
Надев на все колпак дурацкий,
В чем виден был ей с детских лет
Незыблемый авторитет…
Ну словом, — сохрани нас Боже! —
Он в тоне нашей молодежи
Эмансипировал ее,
A красноречие свое,
Подобно нашим либералам,
Сбирал в статейках по журналам
И черпал в них большой запас
Блистательных мишурных фраз,
Развить стараясь Лизавету…
Она-ж на пропаганду эту
Не подавалась: потому-ль,
Что нравственность хранила строго,
Была ли лбом крепка немного, —
Но в результате вышел нуль…
Лизета тактику хитрее
С Тит Парамонычем вела,
У ней в душе одна была
Глубоко скрытая идея:
Вступить с ним в узы Гименея!
И, чтоб его завлечь сильней,
Она в нем чувства раздражала
Коварной грацией своей,
Порой кокетливо ласкала…
Так Лиза Тита своего
В границах строгости держала,
А это более всего
В нем пламя страсти разжигало…
Она, как хитрый иезуит,
Дразнила в нем и аппетит,
И лютый зной палящей жажды…
Но вот случилось что однажды:

VII.

Тит Парамоныч исхудал
Весьма заметно; впали очи,
Недели две уж он не спал
И напролет сидел все ночи:
Он все кропал и все кропал
В стихах плачевных излиянья
Любви и лютого страданья…
Нещадно целые листы
И дести пачкая бумаги,
Он каждый стих строчил в отваге
Со слов восторженных: «о ты,
Которая…» Куплеты эти,
Их посвятив Елизавете,
Не раз в редакции он слал,
Но, скрежеща зубами злобно,
Всегда обратно получал
С пометкой краткой: «неудобно…»
Раз, поздним зимним вечерком, —
То перед масляницей было, —
Тит с Лизаветою вдвоем
Сидел, задумавшись уныло.
Она головку наклонила
Так близко, близко перед ним,
Что русым локоном своим
Его щеки слегка касалась,
И, неизвестно отчего,
Украдкой глядя на него,
Лукаво как то улыбалась.
В тот миг по жилам у него
Не кровь, а пламя разливалось…
В нем не хватило больше силы
В порыве страстном и кипучем
Он пышный стан ей охватил
И в миг лобзаний градом жгучим,
К груди прижав ее, покрыл
Ей щека, губы, шею, плечи…
Мерцали под нагаром свечи,
Царила в доме тишина,
Отец давно во власти сна
Храпел над новою газетой…
Но что же было с Лизаветой?
Она была побеждена…
В безмолвии ко груди Тита
Приникла трепетно она
И… словом не была сердита…
Так протекло пять—шесть минут,
А, может, более немного…
Что нам за дело?… Лиза тут
Нежданно вырвалась, и строго,
При тусклом свете сквозь нагар,
Ея глаза огонь метали,
Лице пылало, как пожар,
Как змейки, косы упадали
На расстегнувшуюся грудь….
— «Злодей! ждала-ль когда нибудь
«От вас поступка я такого!»
Она промолвила сурово,
Однако, притворяя дверь,
Откуда слышалось храпенье…
«Вы демон! тигр! вы лютый зверь!..
«Прощайте! с этого мгновенья
«Расстаться с вами я должна!..»
Наш Тит, исполненный смущенья.
И пьян сильней, чем от вина,
От страсти пламенной и муки,
Пал на колени перед ней
И молвил, ей лобзая руки:
«Мой ангел! будь женой моей!…»

VIII.

Давно уж предложенье это
Желая слышать, Лизавета
В душе подумала своей:
«Ну наконец-то, фалалей!..»
Она давно была на Тита
За эту медленность сердита,
И, по возможности, скорей
Хотелось выскочить ей за муж,
Как всем девицам, вообще,
Приятен шаг такой… а там уж
Что Бог пошлеть… Да и вотще
Пещись о будущем… оно ведь
Само печется о себе…
И так, с покорностью судьбе,
Не стала Лиза прекословить.
Тит был влюблен и потому,
Весь полн любви, надежды, веры,
Признался ей, глупя без меры,
Что он по роду своему
Никто другой, как истый дьявол,
Что до знакомства с ней в аду
В смоле неверия: он плавал…
Она-ж, как будто на беду,
Чистейший ангел — дева рая…
Как быть? (однако в брак вступая,
На счет рогов наш либерал
Благоразумно умолчал…)
Его слова Елизавета
За комплимент себе сочла
В устах влюбленного поэта,
И вообще не придала
Им очень важного значенья,
Но заключила, без сомненья,
Что это просто дурь и блажь…
Ее не слишком волновала
Поэзия… притом она-ж
Во всем существенность искала…
Тит на другой же день пришел
К отцу и начал в час вечерний.
Что вот, мод, так и так, «тяжел
«Быт холостой и полон терний…
«Обзавестись пора домком
«И взять супружницу в хозяйки…
«Теперь скажу вам без утайки
«И бью, почтеннейший, челом:
«Пришлась, мол, оченно по нраву
«Мне Лизанька, а потому-с,
«Желая с ней вступить в союз
«По православному уставу,
«У вас руки ее прошу-с…»
Отцу такие речи были,
Как видно, понутру, и вот
Отец и мать благословили
Чету; за тем настал черед,
Как водится на свете, — свадьбы…
Ее не прочь я описать-бы
Во всех подробностях, как там
Лилось шампанское реками,
Как с красно-сизыми носами,
Подобно скачущим быкам,
Купцы на радости плясали
И оглушительно кричали
В честь Тита с Лизою ура…
Но здесь главу кончать пора,
И я писать о том не стану:
Я убежден, (об этом вам
Пишу я собственно мадам)
Что свадьба лишь ведет к роману.
Лишь предисловие к нему,
А не роман… И потому
Он ждет нас после… и в него я
Еще хочу ввести героя…
По убежденью моему,
С одним героем героине
Проплыть по жизненной пучине
Не только что нелепо, но —
И безобразно и смешно,
И грех по кодексу Амура,
Когда она не вовсе дура,
Или не чучела собой…
У ней (как верно знаю то я)
Ей, ей, должно быть два героя,
Хотя не в раз, а чередой —
Сперва один, потом другой…

IX.

Не отнесут ли к небылице,
Что черт женился?… да на ком!
Вдруг на купеческой девице,
И строго нравственной притом,
Когда не знает кто, едва-ли,
Что вечно дьявола пугали
Мораль и ладан, и что вмиг
Он исчезал, как трус завзятый.
Лишь слышал петушиный крик…
Да, это было все когда-то,
Но в наше время у чертей
Прогресс разбил все предрассудки,
И ныне черт готов для шутки
Сойтись с любою из ханжей,
Ее плясать по адской дудке
Заставив… пенье-ж петуха
Теперь для беса — чепуха…
Но главное тут вот в чем дело:
Наш дьявол позабыл и сам,
Что он принадлежит к чертям…
Медовой месяц так всецело
Его блаженством поглотил,
Что и рога он позабыл,
И сделался вполне наивен,
Притом, как все, вступивши в брак,
Заметно стал консервативен
И начал вдруг курить табак
Не в три рубля, а в рубль шесть гривен…
На облик юного чела
Печать солидности легла…
Он сделался к кухаркам строже,
Ну словом по уму и роже
Стал человеком и, притом,
Вполне московского закала…
Одна лишь только странность в нем
Его супругу удивляла:
Он не снимал во век сапог
И даже спал в них… по утрам-же
Брал в руки с ваксой черепок
И на ногах их чистил сам-же…
Причина выходки ясна,
Вам, полагаю я: у Тита
Не пятки были, а копыта,
И не желал он, чтоб жена
Заметила случайно это…
Тит Парамоныч с Лизаветой
Так пили все любовный мед,
Но вот прошел и целый год,
И, незаметно для обоих,
Явилась у моих героев
Привычка новая одна.
Бог весть, откуда к ним она
В любовный храм их затесалась:
От скуки часто им зевалось,
И не вязался разговор;
А купидонов легкий хор
С их сладко жгучими стрелами,
Над ними веявший крылами,
Исчез куда-то… Вместо них
Порой шуршал вкруг молодых
Рой тараканов по обоям
И нервы раздражал обоим…
Тит Парамоныч сталь брюзглив.
Скуп, жаден, скареден безмерно
И, очень водку полюбив,
Порой с людьми ругался скверно,
Во след за выпивкой икал
И даже на жену ворчал…
Ну, словом, факел Гименея
Уже порядком стал коптить…
Она-ж, скучая и худея.
Порой не знала как убить
Часы и плакала от злости,
Когда супруг не пустит в гости.
Так проходили дни по дням,
Но тут событьице пустое…
Сударыня, позвольте вам
Представить нового героя
В подобных казусах, по мне,
Конечно, кстати он вполне…

X.

Во флигеле того же дома
Квартиру нанял той порой
Один художник молодой:
Была с ним Лиза незнакома,
Но раза два его мельком
Уже видала под окном.
Он бледен был и интересен,
Имел прекрасный баритон,
Когда-ж работал дома он,
То чудные мотивы песен
Из растворенного окна
Лились порою и, полна
Каких-то грез, она внимала
Напевам этим. Как-то раз,
В двенадцатый по утру час,
Вся запыхавшись, вдруг вбежала
Марфутка горничная к ней.
Она, как будто угорела,
Слегка хихикала, краснела,
И грязною рукой своей
Рот закрывала… «В чем же дело?
«Скажи на милость…» Лиза к ней
Пристала, — «что ты — не в рассудке?…»
Но от хохочущей Марфутки
Все ж не добилась ничего.
Та лишь одно ей повторяла:
«Ах, барыня, что я видала
«Сейчас в квартире у него!..»
Хихикая, Марфутка снова
Теряла тотчас же дар слова
И лишь одно понять дала,
Что на минуточку зашла,
Купив провизию к обеду,
В квартиру, к «энтому» соседу.
С его служителем, а сам
Он был в отсутствии… и там
Они такое зрели оба…
Ну, просто разорвись утроба!..
Хоть Лизе было и смешно,
Но любопытство страшной жаждой
В ней распалилось… ведь оно,
Как говорят, судьбой дано
В избытке щедром даме каждой, —
И мигом с горничной вдвоем,
Она отправилась тайком
Взглянуть — что было там за чудо…
Взошли — по окнам и стенам
Везде пейзажи и этюды,
Здесь гипсовых моделей груды,
Палитра с красками, а там
Наброски, чертежи, головки,
Картин начатых подмалевки,
Иные даже на полу,
Но вдруг… о Боже мой!.. в углу…
Лишь только Лиза посмотрела
На полотно, что было там,
Вдруг ярче мака заалела…
Когда позволите, мадам,
Я расскажу вам, что там было:
Пред ней стоял, одежд лишен,
Сам бельведерский Аполлон
И улыбался очень мило…
Притом же в нем портрет живой
Был самого артиста… это
Заметила Елизавета
И в ужасе бежать домой
Собралась в эту же минуту,
Но — простояла почему-то
Пред ним, забывшись, с полчаса…
И вдруг!.. за ней… о, небеса!
Там, где была сейчас Марфутка —
Художник сам!.. Он той порой.
Придя украдкою домой,
(Плохая с Лизой вышла шутка!)
Изволил долго тут стоять
И, не мешая Лизавете
Внимательно в минуты эти
Его картину созерцать,
Следил лица ее движенья…
Она хотела вскрикнуть: «ах!»
И в обморок, полна смущенья,
Упасть, но через два мгновенья
Пришла в себя, сказав ему:
«Из ваших окон запах дыма
«Я услыхала, шедши мимо,
«И вот зашла к вам почему,
«С тревожной думой о пожаре…
«Не правда ль, слышен запах гари?..»
Слегка поклон отдав в ответ,
Художник молвил ей учтиво:
«Сударыня! покамест нет
«Еще пожара, но не диво,
«Когда-бы вспыхнул он сейчас
«В моей груди от ваших глаз…
«Прошу присесть хоть на мгновенье, —
«Ведь вы устали без сомненья».
 Тут завязался разговор,
И Лизавета очень мило
Талант художника хвалила.
И так знакомство с этих пор
С ним началось у ней. Ну, словом,
Она сошлась с героем новым…

XI.

При доме садик был густой,
Запущенный и полный тени,
Сплелись там дружною листвой
Кусты акаций и сирени,
Травой дорожки поросли.
Был май, роскошными цветами
Сирень и яблоня цвели;
Там под тенистыми дубками,
В конце заросших двух аллей
Была беседка со скамьею.
Сквозь чащу сплетшихся ветвей
Едва полдневною порою
Луч солнца проникал туда;
Там с Валентином Лизавета —
(Носил художник имя это)
Вдвоем сидели иногда.
Тит Парамоныч становился
Все злей, брюзгливей от вина…
«Мой черт сегодня вновь напился!..»
Так каждый день его жена
В саду художника встречала.
Давно уже не называла,
Супруга иначе она,
Как черт… Однажды Валентину
Идея светлая пришла:
Он вздумал написать картину,
Изобразивши духа зла
В борьбе с прекрасным духом света…
Уже он беса написал
И Лизавете показал.
Но чудеса: фигура эта
На Парамоныча была
Похожа так, что Лизавета
От смеха чуть не умерла…
Когда-же очередь дошла
До ангела, то, для натуры,
Просил у Лизы Валентин
Дать сьянс ему хотя один,
И абрис ангельской фигуры,
Без дальних и ненужных слов,
В саду тенистом, на скамейке,
Уже в минуту был готов.
Когда дошел черед до шейки,
Груди и плеч, то Валентин
Здесь возбудил вопрос один,
А именно: что юной пери,
Иль ангелу в лазурной сфере
Придать шиньон и кринолин,
Конечно, было-б странным делом…
И вот, поэтому, она
К нему на сьянс придти должна
В дезабилье сквозном и белом,
Или в одеянии таком,
В каком порою на картине
Бывают нимфы и богини:
Без зонтика и босиком…
Сначала Лиза колебалась,
И неудобным ей казалось
Предстать к нему в костюме том,
Но для изящного искусства
Она имела столько чувства,
Что согласилась для него
Исполнить просьбу Валентина,
Чтоб только новая картина
Удачней вышла от того…
Она нахмурилась немного,
Взглянув величественно-строго
На Валентина, но потом
Промолвила, слегка краснея:
«Ужо я буду здесь в аллее,
«Часов в двенадцать вечерком…
«В костюме экстренном таком
«Теперь явиться мне нельзя ведь,
«Тогда-ж все будет в мирном сне,
«И я вам сьянс могу доставить
«Вот здесь, в беседке, при луне»….

XII.

Давно по стогнам москворецким
Царил торжественный покой.
Туземцы в сне невинно детском
Воздушных грез ловили рой,
В трактир незримыми крылами
Неслась прикащичья душа,
Перед храпевшими купцами
Сверкали груды барыша.
Порхали призрачные тени,
Старушкам снились их грехи.
Купчихам горы дребедени,
A зрелым девам — женихи.
В бреду металась и вздыхала
Супруга одного хрыча,
И как утюг нагретый стала
Ее подушка горяча…
Две кошки, полные печали.
При ярких месячных лучах.
На крыше где-то распевали:
«В пустынных дева шла местах.»
Порою несся издалека
Там «караула» громкий крик.
И стражей аргусово око
Смежалось мирно в этот миг…
То вдруг по тихим переулкам
Переливался в эхе гулком
Голодных псов протяжный вой,
И снова полон тишиной,
В глубоком, сладостном забвеньи
Мир, будто в люльке, отдыхал.
Но вот и полночь; в отдаленьи
На Спасской башне прозвучал
В тиши торжественной «Коль славен»;
Повсюду сон…; сквозь щели ставен
Нигде ни искорки… луна
Лила сквозь тучек флер волнистый
На город, стихший в чарах сна,
Свой свет волшебный, серебристый,
На позолоченных шпилях
И на церковных куполах
Сверкая яркими лучами.
Объятый пылкими мечтами,
Бродил по саду Валентин
От клумб цветочных и куртин
Благоухание вставало
И сладко нервы раздражало.
Порой ссыпался белый цвет
С недвижных яблонь и сирени,
Вдоль по аллеям в лунный свет
Легли причудливые тени,
А в темной чаще, меж ветвей,
Снопы прорвавшихся лучей
Белели будто привиденья.
В саду Нескучном соловей
Вдали свистал и щелкал к ней
Куплеты, полный вдохновенья…
Царила всюду тишина.
«Не обманула-ли она?»
Так думал Валентин тревожно.
Но вот в тиши издалека
Калитка скрипнула слегка
И кто-то, прячась осторожно,
В кустах чуть-чуть зашелестил…
Он жадно каждый звук ловил…
И вот на фоне темной чащи…
О небо! что на свете слаще
Такой минуты?.. вот! она,
Вся лунным светом облитая.
В дезабилье, полунагая,
Очаровательно бледна,
Красы пленительной полна,
Пред ним богинею предстала,
С улыбкой чудной на устах…
«Ну, вот и я…» она сказала, —
«Пришла на сьянс… рисуйте…
— «Ах!»
Воскликнул Валентин невольно:
«Сударыня! мне право больно,
«Но в ангелы негодны вы,
«А ваш супруг почтенный в черти…
«Хоть сходства много, но увы! —
«Мне, как художнику, поверьте, —
«Лишь одного не достает
«И в вас и в муже..»
— «Но чего-же?»
«У вас нет крыльев, у него-же,
«К несчастью, в рожках недочет…
«Конечно, это между нами,
«Когда-б доверились вы мне, —
«Вы стали б ангелом вполне —
«Любовь снабжает ведь крылами,
«А ваш супруг-бы стал рогат…»
Такая логика навряд
Елизавету убедила.
Но живопись она любила
Так сильно, искренно душой,
Что тотчас для нее одной, —
В виду того, чтобы картина
С натуры списана была, —
И этой просьбе Валентина
Она концессию дала…
К тому-ж сирень благоухала
Так упоительно кругом,
Таким чарующим лучом
Луна по листьям трепетала,
И столько ночь вокруг лила
И аромата и тепла
Волшебно мягкими волнами,
Что Лиза спорить не могла
С луною, с маем и цветами
И с сердцем собственным своим,
Стучавшим с ними в заговоре, —
И поцелуем огневым,
Бездонным, как пучина моря,
Кипящим, жгучим, как смола,
Немой ответ она дала
И, — с логикой весны не споря, —
Им Валентина обожгла…

XIII.

Тит Парамоныч той порою
Пьяней был, чем когда нибудь,
Но странно: он не мог уснуть.
И в нем докучною толпою
Роились мысли… Где жена?
Ни в спальне нет ее, ни в зале…
Куда ж девалася она?
И подозрения в нем встали…
Тихонько в сад прокрался он,
Одевшись длинной простынею,
А между тем, уже зарею
Был ярко облит небосклон,
И гимна утреннего трели
На ветках звонко птички пели.
Пошел к беседке он… и вдруг…
Раздался поцелуя звук…
Он понял все в одно мгновенье,
Он понял вмиг свою судьбу,
И вдруг почувствовал на лбу
Системы новой украшенье!…
Предание молчит о том,
Хватился-ли он спьяна лбом
О притолку беседки старой,
Но только он нашел на нем
Симметриальных шишек парой
Чудесно выросший наряд…
И вдруг давно забытый ад,
Своих родных, происхожденье, —
Все вспомнил он в одно мгновенье…
Он живо вспомнил, что он бес
И что безрогим был сначала…
Ему теперь все ясно стало,
И в тот-же миг он вдруг исчез,
Исчез — и вновь не возвращался…
Куда внезапно он девался —
О том не ведает никто…
На Бабьем Городке про то
Всеобщий слух распространился,
Что он до чертиков допился….
Могла ли мысль кому-нибудь
Придти в странах Замоскворечья,
Что в нем была не человечья,
А чисто дьявольская суть?..
Не мало, думаю, и ныне
Чертей в супружеской личине
Рогатых и безрогих есть…
И я бы счел себе за честь,
Когда-б они, взяв за образчик
Героя повести моей,
Во ад убрались поскорей,
Не отлагая в долгий ящик…
Я думаю, для многих дам
Весьма то было-бы приятно,
Как нашей Лизе… Вероятно,
Со мной согласны вы, мадам?..

Раздел “Поэмы”

Сны на-яву. Собрание стихотворений Л. И. Пальмина. Издание В. М. Лаврова и В. А. Федотова. М.:  Университетская типография (M. Катков), 1878

Добавлено: 03-04-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*