Библиотека на салазках

Морозным вечером, когда уж падали сумерки, по гладкой, накатанной, словно масленой дороге медленно шел прохожий; он понурил голову, лениво переставлял ноги и, видимо, усталый, подпирался клюшкою, а другою рукою, закинутою за спину, волочил салазки, на которых стоял лубяной короб.

Кругом было тихо; слева, в низине каркала стая ворон; ветер проносился с шумом и гнал из-под ног путника поземок; вешки по бокам дороги мертвенно шевелили желтыми ветками; серые тучи низко замерли над землей. А путник шел себе, шел да поглядывал вперед. Наконец, взобрался он на пригорок и остановился: прямо перед ним, в ложбине, открылись ряды крестьянских «дворов», занесенных снежными сугробами, со скирдами и ометами позади, с безыменной речонкой, изогнувшейся темно-свинцовою лентою, с рядом оголенных ветел над нею. на которых комьями чернели прошлогодние грачиные гнезда.

— Устинки!.. Спаси, Господи, Царица Небесная, до непогоды не доведи!..

И старик прибавил шагу, санки под гору раскатывались прямо ему под ноги. Спустился к реке, подошел к околице; две собачонки лениво затявкали на него — «кто-де такой».

Прохожий постучался в окошко.

— Пустите, Христа ради, заночевать!..

Загремел засов, взвизгнула калитка и проглотила его.

Пусто на улице. Ветер налетел порывисто и заворошил солому на крыше; в воздухе замелькали снежные мухи.

Поднималась метель.

* * *

Прохожий — маленький старичок лет под пятьдесят; бритый подбородок, седые усы, ровно подстриженные над губами, чтобы не мешались; лысый, только легонькая опушка, словно околышек, окружала его затылок; веселый, подвижной такой и говорить — мастак.

Непогодою загнало меня тоже как-раз в этот двор; тут-то я со стариком и познакомился. Вошел я, разделся, присел у печки; а он ко мне подошел, приятно осклабился.

— Честь имею, — говорит, — с благополучным прибытием!.. А зовут меня Александром, по прозвищу Болотовым.

Я, было, сухо обошелся с ним, неприятно было, что он пристает. Да разогрели мне воды в чугунке, заварил я чаю, — и поневоле пригласил старика со мной выпить, погреться. Любопытный человек оказался.

— Я-с наборщиком был в Москве в типографии. Прежде в семинарии учился, латынский, греческий посейчас помню. Не позже как на той неделе на Иерусалимском подворье за всенощной стихиры на греческом читал. Вот как мы!

И улыбнулся старик самодовольно, вынул тавлинку, забил в нос табаку, чихнул и продолжал:

— Место хорошее-с было. — Что же, 40 рублей, жить можно и куда как хорошо-с. Но слабость зрения, а особливо просвещение все дело порешили. И в наборщики пошел больше потому, что печатному слову послужить захотел на пользу просвещения. У отца торговлишка была; я-с махнул на нее рукой… я-с и здоровье потерял по типографиям, — тридцать лет работал и заработался. Ныне пошел рассевать и далее семена просвещения-с.

— То-есть, что вы хотите этим сказать? — спрашиваю.

— Библиотеку завел, библиотекарем стал-с. Нда-с!..

И старик с достоинством стукнул чашкою по столу, вынул очки без оглобелек, на веревочке, надел их через голову, вытащил ворох бумажек из кармана, долго рылся и подал мне, наконец, лист бумаги, сплошь исписанный мелким почерком. Это был перечень 120 дешевых народных книг с обозначением авторов и с какими-то палочками против каждого заглавия. Гляжу — много известных заглавий. Пожал я плечами, спрашиваю:

— Одного не понимаю, где же у вас библиотека?

— При мне-с!.. Сам смастерил салазки, короб на них поставил, вот она самая библиотека и есть. И странствуем мы с ней из края в край, от поселка к поселку; ну, а летом на отдых, потому народу не до книжек, страда пойдет. Нда-с, вот оно какое дело!..

Мы отпили чай, я лег и сейчас же заснул. Только утром открываю глаза, слышу сквозь сон голос моего нового знакомого. Строгим, возвышенным голосом, однотонно, словно в церкви, читает он внятно с расстановкой…

Когда он смолк, вздох облегчения пронесся по избе. Я сел на печке. Батюшки, сколько тут ребят и взрослых! И сидят, и стоят, и лежат, и на полу, и на столе друг на дружке, так и уставились во все глаза на моего «начетчика». А старик стоит, сияющий, раскрасневшийся, руками машет, очки давно на самые усы съехали, и все лицо от пота так и лоснится.

— Ах, важно, дедушка!.. Поди-ж ты!

— Ен, Ванькэ-те, тоже, братец ты мой, хитер, парень.

— А ты, малый, как полагал? В самый раз, аккурат палец оттяпает, ежели ему в рот-то сунуть. Ен и так, и сяк взлетит, нет, брат, шалишь!

Я слез с печи, подошел к Болотову; рядом с ним стоял раскрытый пресловутый короб, весь до верху набитый книжками, и с десяток ребятишек роются в них, как муравьи в муравейнике.

— Что вы читали, Болотов? — спрашиваю я его.

— А я-с это так-с, на-память рассказал! — смутился старик. — Куда ни придешь, надо заинтересовать, — ну, допреж того, точно, читал, а там запомнил, да и стал сказывать прямиком. Это-с я господина Александра Сергеича Пушкина им рассказывал, весьма интересуются!.. Ну, ребята, бери, буде копаться; отойди, народ честной, и другим любехонько в коробе что почитать; ишь, ровно мышата, разворошили. Ну, берите, мальцы, да живо!..

— А как вы соберете потом книжки? — спрашиваю…

— А вот денька через три пойду по дворам, где день, где ночь, где закушу, где кваску хлебну, да книжки и обираю, а коли охотятся и новых оставляю. А то посиделки затею. Вот не плоше, как сейчас, рассажу молодежь и валяю, да весь вечер, а то сменюсь с кем из ребят, которые ежели побойчее. И уж как же занятно это для них! Сидят, не шелохнутся, инда и самому мне-то жутко становится. Потому коли ежели хорошая книга, она — что живой человек, вы как об этом полагаете?

Смотрю, а на глазах у него слезы, носом всхлипывает и, видимо, весь в волнении.

Я уехал в полдень из Устинок в соседний город, пробыл там с неделю и собрался опять к себе в имение. Когда подъезжал к Устинкам, невольно вспомнил я Болотова, и захотелось проведать о нем, да времени не было. Выехали мы за околицу, смотрю, а старик, — легок на помине, — шагает по дороге. Идет, понурился и волочит за собой салазки с тяжелым коробом. Услышал звонки наши, топот, свернул с дороги и остановился. Поравнялись мы с ним, и я велел остановить лошадей.

— Здравствуйте, Болотов! — говорю.

— А, тезка наилюбезнейший!.. А я в поход.

— Уже?

— Пора-с!.. Кое-какие книжечки оставил, которые потолще; на обратном пути опять забреду сюда и захвачу. А теперь дальше надо.

— Садитесь, подвезу!..

Замотал старик головой.

— Нет уж, что уж, я уж пешочком… У вас свое, у меня свое… Чего уж!..

Так и не сел. Я пожал ему на прощанье руку, и лошади тронули. Я долго оглядывался назад на постепенно удалявшуюся черную фигуру среди целого океана ослепительно белых равнин, — на этого носителя искорки Божией, и в душе поднималось чувство зависти к нему и в то же время чувство любви и уважения. И эта крошечная точка храбро идет себе да идет, и горя ей мало, и не боится затеряться среди пустынных полей, в холоде, голоде, почти в нищете, и искорка, горящая в нем, не потухает, а пылает все ярче и ярче и служит ему путеводною звездочкой… Кони мчались быстрее, чуя близость дома; ямщик весело покрикивал на них, вблизи виднелись родные, знакомые строения, где скрыто все дорогое мне на свете; но мыслью и сердцем я оставался еще там, вместе с этим удивительным стариком, и в ушах у меня неумолчно звучал его монотонный голос, и перед глазами, как живое, улыбалось его добродушное, вдохновенное лицо…

В досужий час. Детский альманах. Сказки, рассказы, пьесы, стихотворения, басни, очерки, шутки, занятия, игры, шарады, ребусы, загадки и проч. Составил А. А. Федоров-Давыдов. С 147 рисунками в тексте. 2-е издание. М.: Издание книжного магазина Лидерт. Типо-литография И. И. Пашкова. 1904

Добавлено: 19-03-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*