Бродяга (Глухая ночь. На чердаке угрюмом…)

       (Отрывок из поэмы).

I.

Глухая ночь. На чердаке угрюмом
Нет пи души. Порою только мышь
Да ветра вой каким-то смутным шумом
На краткий миг встревожат эту тишь
И смолкнут вновь. В разбитое оконце
Не западет не только луч луны,
Но даже днем не проскользнет и солнце
Сиянием сверкающей весны.
Не может быть страшней среди могилы,
Не может быть печальнее в тюрьме,
Чем здесь, где все — и балки, и стропила
И пол сырой — скрывается во тьме.
Сюда никто не вздумает забраться,
Здесь даже нет поживы для воров,—
Здесь в час ночной изволит забавляться
Лишь домовой, пугающий жильцов.
Солдат, за хлеб обязанный шарманке,
Старик-торгаш, носящий пироги,
Работники, сидельцы и служанки,
Все слышали «лукавого» шаги.
А из детей, подслушивавших толки,
Один смельчак решился в час ночной
Залезть на верх, — огонь увидел в щелки
И улизнул, расквасив лоб, домой.

———

Но слух всегда имеет основанье:
На чердаке был точно домовой, —
Он принял вид прелестного созданья
Лет девяти с курчавой головой.
Являясь здесь в затишьи темной ночи,
Пред сальною, оплывшего свечой,
Он устремлял сверкающие очи
На азбуку… Несчастный мальчик мой!
Ты мне знакомь. Под именем Ванюшки
Известный всем соседним беднякам,
Ты хаживал за медные полушки,
Оборванный, босой, по кабакам
За водкою. Но сын нужды злодейки,
У мачехи и пьяного отца
И воровал, и прятал ты копейки
Со стойкостью недетскою скупца.
Ты выносил побоев, брани иго,
Ты с жадностью казну считал в потьмах
И, наконец, желаемая книга
Являлася в трепещущих руках.
Украв свечу, скользя подобно тени,
Страшась всего: и мрака, и семьи,
Взбирался ты на ветхие ступени
С усиленным биением в груди.
Забыв вполне усталость, голод, муки,
Храня в душе надежд отрадных рой,
В своем святом стремлении к науке
Ты был, дитя, преступник и герой!..

———

Но, бедный сын столичного подвала,
Ты был один, ты звал на бой судьбу,
Которая с пелен предначертала
Проклятый путь несчастному рабу.
К тебе не мог явиться добрый гений,
Внимающий молитвам бедняков,
Чтобы во дни святых твоих стремлений
Откликнуться на пламенный твой зов
И увести ребенка невредимо
На светлый путь познанья и добра,
Как из тюрьмы языческого Рима
Увел Господь апостола Петра…
Я помню день: на месте преступленья
Ты пойман был, и сонм твоих врагов
Шумел кругом в бессмысленном волненьи,
Что ты хотел поджечь их мирный кров.
Отец тебя, как жалкого воришку,
Ругал при всех, сжимая кулаки,
Из рук твоих он злобно вырвал книжку,
Твой ценный клад он разорвал в клочки.
«Что выдумал: проводить ночи в чтеньи!
Кричал отец. — Баклушник, дармоед,
Вот погоди, — к сапожнику в ученье
Отдам тебя на завтра-же чем свет!
Он из тебя повыбьет дурь ремнями.
Привыкли есть готовый хлеб! Постой,
Вставай теперь по утру с петухами,
Да гни свой горб до полночи глухой!»
Еще лились упреки и угрозы
Вокруг тебя, — но ты не слышал их:
Из глаз твоих ручьем катились слезы
На лоскутки листочков дорогих.
Да, в этот миг ты чувствовал, рыдая,
Что жизнь твоя загублена была,
Что на клочки рука тебе родная
Не азбуку, а грудь твою рвала…

II.

Под сводами подвала городского
И холодно и сыро, как в тюрьме;
Пред образом какого-то святого
Едва горит лампада в полутьме
И свет ее скользить по темным нарам,
Где под тряпьем лежит толпа ребят,
Весь воздух полн промозглым, смрадным паром
И груди их вдыхают этот яд.
Их сон тяжел и полон сновидений,
Им кажется, что давят их во сне,
И слабый стон болезненных мучений
Мешается с их храпом в тишине.
Мучительно и страшно выраженье
Их испитых, покрытых грязью лиц
И тощих форм. Без всякого движенья
Лежат они под грудою тряпиц,
Как мертвые. Тяжелая работа,
Невежество, лишенья и порок
Сгубили их. В проклятия тенета,
С младенчества загнал их злобный рок.
Могилою им будут эти стены
И кто-ж спасет измученных детей,
Как спас от мук египетского плена
Работников еврейских Моисей?
Но где-ж отцы, где матери гонимых?
Не может быть, чтобы родную грудь
Не трогала судьба детей любимых,
Заброшенных на страшный этот путь.
Нет, их отцы, рожденные рабами,
Склонив чело, вздыхают на полях
Об отданных «в ученье» господами,
Оторванных от плуга сыновьях;
Их матери в лачугах отдаленных,
Труд барщинный покончив в поздний час,
Усталые, в тиши ночей бессонных
От горьких слез не осушают глаз.
Но пред судьбой бесплодна их кручина:
Рабыня-ль мать иль жалкий раб отец
Сорвет с чела измученного сына
Рукой судьбы возложенный венец?

———

A дети спят… Но чу! среди молчанья
Послышался глухой какой-то звук, —
Он походил на тихое рыданье,
Он говорил о сотне тайных мук
Больной души. Так узники украдкой
Подавленно рыдают в тьме ночей
В стенах тюрьмы, чтоб от дремоты сладкой
Не пробудить суровых сторожей.
Но здесь рыдал не узник, вспоминая
Про край родной, про радостные дни,
Когда он жил, судьбу благословляя,
Среди своей заботливой семьи, —
Здесь плакал сын мещанства городского,
Без матери, заброшенный отцом,
Томился он в грязи угла родного
И не знавал счастливых дней в былом.
Не тешили в младенческие годы
Ни ширь полей, ни тень лесов густых
Его души. Как пасынок природы,
Он вырастал на пыльных мостовых,
Средь омута открытого разврата
И ужасов кабачной нищеты,
Где сгладились и стерлись без возврата
В сердцах людей все светлые черты.
Но, посреди порока и паденья,
Когда кругом сгущалась ночи мгла, —
Иная жизнь, сверкая в сновиденьи,
Его к себе манила и звала.

———

О сны, о сны! какой могучей силой
Вы созданы? Кто шлет вас: ад иль рай,
Когда во тьме, среди тюрьмы постылой,
Мы видим вновь родной далекий край,
Свою семью, свою былую волю,
Дни юности и первую любовь —
И чувствуем еще сильней неволю.
Очнувшись вдруг в цепях от этих снов?
Кто шлет вас нам, когда во дни свободы,
Во дни надежд на счастье и любовь,
Мы видим вдруг тюрьмы сырые своды:
Мы падаем под бременем оков;
Идет палач; напрасны все моленья!
Вот эшафот, — склоняем мы главу;
Блеснул топор, — проснулись мы в волненьи
И жизнь вдвойне мы ценим наяву.

———

И Ваня мой не раз платил слезами
За эти сны. Порою видел он,
Что он растет с счастливыми друзьями,
Заботливой семьею окружен,
Что учится он вместе с ними в школе
И слушает, как кто-то говорит:
«Ученье свет, ученым к лучшей доле
Самой судьбой широкий путь открыт».
Вот этот путь: веселою волною
Спешит народ в обетованный край,
Несется смех… Но бранью площадною
Спугнулись сны. Отец кричит: «Вставай!
Иди в кабак! Башка трещит с похмелья!
Неси вина! Чего лежишь, как пень?»
И бедняку не радость и веселье,
А сотни мук готовит новый день.
Но сны прошли для мальчика не даром:
Он принялся без помощи, тайком
За азбуку… С не детски страстным жаром
Он жертвовал ей отдыхом и сном.
Летели дни, в его воображении
Уже редел грядущего туман…
Но враг не спал: в своем уединеньи
За книжкою был пойман мальчуган…

———

И вот отцом отправлен он в ученье
К сапожнику. Хозяин-швед, весь день
Ругается и часто в опьяненьи
Пускает в ход колодку и ремень.
Забитые, голодные, босые,
«Халатники» воруют и кутят
По праздникам. Сердца их молодые
Успел растлить копеечный разврат.
Их наглый смех, разнузданные речи
Невольный страх вселяли в «новичка»,
И начал он дичиться с первой встречи
Их буйного, разгульного кружка.
Они-ж, прозвав товарища «волчонком»,
Срывали злость минутную на нем
И тешились от скуки над ребенком,
Как дикие над пойманным зверьком.
Уже не раз тяжелым наказаньем
За их грехи грозил ему ремень
И, как теперь, подавленным рыданьем
Кончал бедняк мучительный свой день.
Бьет где-то час. А он уснуть не может,
Он слез своих не может удержать
И мысль одна его томит и гложет:
«Куда уйти, куда теперь бежать?»
Бежать домой? Но встретит-ли пощада
У мачехи, у грубого отца
Его за то, что он бежал из ада,
Что мук своих не снес он до конца?
Бежать к чужим? Но кто-ж с любовью взглянет
На беглого? Кто, тронутый мольбой,
Бестрепетным защитником предстанет
За бедняка, гонимого судьбой?
«Спасенья нет!» Он думает, рыдая,
И чувствует, не насладившись сном,
Что скоро ночь, угрюмая, немая,
Заменится тревожным, страшным днем.

III.

Не мало дней прошло над мальчуганом,
Покуда он свыкался кое-как
С своим трудом, с хозяином-буяном,
С ватагою халатников-гуляк.
В такой среде, не ведая исхода,
Забитые и слабые сердца
Смиряются все больше год от года
И терпят гнет покорно до конца.
Рождают в них невзгоды и гоненья
Не страстный гнев, а вялую тоску,
Ведущую к источнику забвенья —
На торную дорогу к кабаку.
Не из таких натур тупых и вялых
Был Ваня мой. Как пойманный зверек,
Он присмирел, но все ж в глазах усталых
Еще порой светился огонек.
Бедняк теперь не плакал бесполезно,
Не тратил сил на праздную печаль
И был готов на бой. Клинок железный
Под пламенем стал превращаться в сталь.
По прежнему учился он украдкой,
По прежнему откладывал гроши,
По прежнему мучительно и сладко
О лучших днях раздумывал в тиши.
Он был дитя и потому-то свято
Он веровал, что в мире кто-нибудь
Увидит в нем страдающего брата
И уведет его на новый путь.
Над ним и дни, и ночи роковые,
Грозящие и горем и бедой,
Как у дверей тюремных часовые,
Сменялися обычной чередой,
Но не могли убить они надежды
В его душе, и часто в тишине,
Сомкну в свои краснеющие вежды,
Свободою он бредил в сладком сне,
Как женщина, с небес она сходила
С толпой детей, резвившихся вокруг,
И с ласковой улыбкою манила
Его к себе из мира слез и мук.
И шел бедняк несмело и тревожно
На встречу к ней… Так к матери дитя,
Учась ходить, подходит осторожно,
Шатается и трусит, не шутя,
А мать стоит в заботливом волненьи,
Твердя ему: «смелей, смелей иди!»
Два-три шага и в сладком упоеньи
Он припадет, смеясь, к ее груди!
Иван любил всем сердцем эти грезы,
И ради их спокойней выносил
Ряд грубых сцен, насмешки и угрозы —
Он мир иной в душе своей носил —
Прекрасный мир младенческих мечтаний,
Где нет нужды, гонений и врагов,
Где на пиру незлобивых созданий
Царит одна великая любовь.

———

Но дух был бодр, а тело было слабо:
Иван хирел все больше с каждым днем.
И то сказать: какая грудь могла-бы
Здоровою быть в омуте таком?
Дышать с трудом миазмами подвала,
Недоедать, вставать до петухов,
Не разгибать спины своей усталой
И, дратвою изрезав руки в кровь,
Стянув ремнем кудрей обильных пряди,
Тачать, тачать все же целый день
И робко ждать, не загремит ли сзади
Хозяйский крик, не взвизгнет ли ремень, —
Такая жизнь могла свести в могилы
До времени и тех сынов степей,
Которым в грудь выносливые силы
Природа-мать вдохнула с детских дней.
А Ваня мой — ребенок бледнолицый,
Был из числа несчастных тех детей,
Которые рождаются столицей
И не живут, а тихо чахнут в ней,
Как та трава, которая Бог знает
Зачем растет под солнечным лучом
На мостовых и тотчас погибает,
Ненужная, под первым колесом.
Как в ночнике, с последней каплей масла,
Едва дыша, тускнеет огонек,
Так жизнь его, едва мерцая, гасла
Среди невзгод, лишений и тревог.
Однажды он не мог привстать с постели
И чувствовал, дыханье затаив,
Туман в глазах, изнеможенье в теле
И смутный бред: у мальчика был тиф.

———

Помчались дни… и вот однажды рано
Проснулся он: в большие окна льет
Свой яркий свет снопами день румяный,
На место нар — кроватей ряд идет,
На них лежат неведомые лица,
Все в колпаках… Он начал понимать,
Где он лежит. Да, то была больница,
Куда он был отправлен умирать.
Но долго-ль был, что делал он в больнице, —
Не помнил он. Все время забытья
Подобилось неведомой странице,
Оторванной от книги бытия:
Что прожил он — то было им забыто,
А если что забылось не вполне,
Так он не знал, что было пережито
Им наяву, что виделось во сне.

———

Вот перед ним вставал, как из тумана,
Ряд страшных сцен: он начал вспоминать
Какого то больного мальчугана
И женщину: то были сын и мать.
Больной всю ночь кричал. Во всей палате
Никто не спал. Но к утру он уснул.
И вот, когда пришла к его кровати
Старуха мать, — он ясно так взглянул
В ее лицо, приподнялся с постели
И прошептал: «Светло… весна идет!..
Чай, журавли теперь уж прилетели…
В реках давно взломало синий лед…
Скворешницы поставили ребята,
Идут в леса за птицами гурьбой
И калачом их не заманишь в хаты…
Родная, я пойду туда с тобой!..»
— «Пойдешь, пойдешь, желанный, сокол ясный!»
Шептала мать, поникнув головой,
И, кажется, хотелось ей, несчастной,
Смотреть без слез на этот труп живой.
«Здесь что за жизнь! Здесь все-то мне постыло!
Твердил больной, — я к дедке убегу!»
Он думал встать, но рухнулся без силы
И простонал чуть слышно: «Не могу!».
Не громок был тот стон, но полон муки;
Как звук струны оборванной, он стих, —
Но кто хоть раз слыхал такие звуки,
Тот никогда не позабудет их.
Больной умолк: без звука, без движенья,
Открыв глаза широко, он лежал,
А перед ним в тупом оцепененьи
Сидела мать. На каждого напал
Невольный страх и только сторож глухо
Пробормотал в затишье гробовом:
«Прощайся с ним и уходи, старуха!
Сидеть нельзя! Окончился прием!»
Очнулась мать: «Отец родной, помилуй!..
Кончается!.. Родному моему
Хоть глазки дай закрыть перед могилой…
Из-за Москвы плелась ведь я к нему…»
«Нельзя, нельзя!» твердил старик. — «Не нами
Предписано! На нас лежит ответ!»
Припала мать к ребенку со слезами
И вскрикнула: «И Бога-то в вас нет!»
Потом она пошла, неслышны были
Ее шаги, поникла голова,
Стал мутен взгляд, а губы все твердили
Какие-то беззвучные слова…

———

И вспомнилась другая сцена Ване:
Безмолвная, глухая ночь царит;
Кругом темно и только, как в тумане,
Одна из ламп ночных едва горит.
Больные спят. Но вот в палату входят
Два сторожа. Зачем они идут?
О чем они так тихо речь заводят?
Что делают? А! вот они несут
Труп, мертвый труп: в палате умер кто-то, —
И мальчику так жутко в этой тьме.
От глаз бежит отрадная дремота,
Рой черных дум проносится в уме
И злая мысль о смерти сердце гложет,
И хочется еще ему пожить,
Жизнь тяжела, но все же счастьем может
Одна она в грядущем подарить.
И ночь идет в болезненном волненьи,
Идет без сна, и бедный мальчик вновь
Становится слабей и в удивленье
Упадком сил приводит докторов.
Но, наконец, настал для мальчугана
Желанный день: по мнению врачей,
Он был здоров. Он встал поутру рано,
Чтоб вырваться на воздух поскорей.

IV.

Над городом, верхи домов скрывая,
Белеющий, холодной и сплошной
Висит туман, как крыша гробовая,
И под его тяжелой пеленой
Чуть брежжет свет. С высоких колоколен
Едва-едва звучит призывный звон, —
Но в божий храм всех тех, кто сердцем болен,
Кто угнетен, — вотще сзывает он.
Не для молитв плетется полусонно
Из душных нор на улицы народ:
Ему судьбой назначен труд поденный
И черствый хлеб, и тысячи невзгод;
Не для молитв с потухшими глазами
Среди толпы продрогнувших солдат
Идет бедняк, звенящий кандалами,
На рудники иль в вечный каземат.
Но вот и гроб везут две тощих клячи,
Идет семья покойника во след —
И не мольба слышна в безумном плаче,
А страх тупой пред бурей новых бед.
Не для молитв и Ваня в эту пору
Поспешно шел. Больничную кровать
Оставил он и шел в родную нору:
Свою семью хотел он повидать,
Хотел отцу он повалиться в ноги,
Чтоб тот его опять не отдавал
К сапожнику. В мучительной тревоге
Отцовского решения он ждал;
Полубольной, и бледный, и усталый,
С немой мольбой на мертвенных губах.
В родном углу знакомого подвала
Перед отцом предстанет он в слезах.
И грудь отца смягчится поневоле,
И скажет он: «Не хнычь! Живи у нас!
Охота есть — учись в приходской школе!
Отец-батрак, отец прокормить вас!»
А если вдруг он гневно раскричится:
«Ты здесь зачем? Не знаешь, где твой дом?
Работать лень, так праздничал в больнице!
Постой-ка, дурь повыбьется ремнем!»
Нет, нет, отец губить не станет сына!
Еще любовь не сгибнула в родном,
Еще не все убила в нем кручина,
Еще не все он затопил вином…

———

А между тем все больше прояснялся
Весенний день, в права свои вступив:
Туман редел — редел и поднимался
Над городом, и розовый отлив
Лежал на всем, — еще, еще мгновенье —
И вешний день сверкающим лучом
Позолотить высокие строенья
И чахлый снег, сбегающий кругом.
Стал веселей и громче шум столицы
И, пробудясь от тягостного сна,
Над ней опять защебетали птицы
И пели в хор: «весна пришла, весна!..»
Иван все шел, порою отдыхая,
Порой спеша проворнее дойти, —
И вот пред ним и улица глухая
И ветхий дом — конец его пути.
В его груди стеснилося дыханье,
Стал взгляд его и мрачен, и угрюм,
Как будто все заветные мечтанья
Исчезли вдруг во мраке скорбных дум.
Он проходил в знакомые ворота,
Он подходил к знакомому крыльцу,
А между тем ему шептало что-то:
«Напрасно ты, бедняк, спешишь к отцу!..
Беги скорей куда-нибудь подале,
Беги искать страны такой, где нет
Ни голода, ни брани, ни печали, —
Не клином же сошелся белый свет!»
Но, победив душевную тревогу,
В родной подвал спустился мальчуган
И отпер дверь в родимую берлогу
И в полутьме, как будто сквозь туман,
В ней встретили испуганные взгляды
Чужих людей. Один из них спросил:
— «Ты что стоишь? Кого тебе здесь надо?»
— «Отца», с трудом Иван проговорил.
— «Отца? Да кто-ж отец-то твой, парнюга?»
— «Матвей Петров». — «Он долго жить велел…»
Иван к дверям попятился с испуга,
Раскрыл глаза и весь похолодел…

———

Не плакал он, но вид один ребенка
Мог умягчить и черствые сердца, —
И вот к нему подсела старушонка
И начала подробно смерть отца
Описывать — должно быть, в утешенье.
— «Отец-то твой прихварывал давно,
Да бедняку какое-же леченье
Лечись иль нет, — зачахнешь все равно.
Да он и пил к тому-же. Может, с горя,
А может, так сосал его червяк.
А уж как пьешь, так по колено море —
То грудь свою подставишь под кулак,
То пролежишь всю ночь в холодной луже,
То не доешь, — а поглядишь, оно,
Здоровье-то, становится все хуже…
Грехи! грехи! Нас губит всех вино!
Ну, вот и он, отец-то твой, бывало
Бредет, как тень, из дома на заре
И кашляет так глухо, так устало, —
Сил значит нет: сгорело все внутри.
А все в кабак, в кабак волочит ноги…
Раз о Святой пропал он. В попыхах
Пошли искать, — глядим, он на дороге
Лежит, как пласт, весь синий, на губах
Кровь запеклась, глаза совсем раскрыты,
От судорог зажаты кулаки,
Сам холоден»… Безмолвно, как убитый,
Стоял Иван под бременем тоски
И ужаса. В глазах его темнело
И, кажется, он видел, как в потьмах
Лежит в грязи чернеющее тело
С кровавыми следами на губах.
«Не хочешь ли поесть чего, желанный?»
Промолвила старуха, но в ответ
Бедняк махнул рукою как то странно
И вышел вон, шатаяся, на свет.

Сочинения А. Михайлова. Том VI. СПб.: Издание А. И. Бортневского. Типография П. П. Меркульева, 1875

Добавлено: 19-11-2018

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*