Былина о царе Иване Васильевиче и боярине Никите Романовиче

I.

От полудня вплоть до ночи, полупьян,
В пышном тереме пирует царь Иван.
С ним опричники, бояре и князья.
Льется в кубки многохмельная струя;
В круговую ходят с брагою ковши,
Все гуторят, все хохочут от души…
За дубовыми столами шум и гул;
Стало душно во светлице, распахнул
Торопливою рукою царь Иван
Соболями отороченный кафтан.
Хмельный пот с лица румяного отер,
Разгорелся в ретивом его задор,
Взор хвастливый устремился на гостей,
Говорит он: «Будьте, други, веселей, —
Коли пир мой вам пришелся по душе,
Осушайте брагу хмельную в ковше,
Рушьте лебедь, — кто задумчив на пиру,
Тот хозяину, что волк, не ко двору!
Бусурманскую Казань я победил,
Я крамолу в Новегороде смирил,
Из-под Пскова, из-под, Астрахани я
Вывел лютую измешцишу, друзья!
Дайте время — понатешитеся вы,
Как пойдете на крамольников Москвы!»

Так сказал Иван Васильевич — и вдруг
Присмирели гости хмельные вокруг.
Речи бойкие затихли, как на грех,
Словно сглазил царь речами звонкий смех.
Гости смотрят друг на друга — и молчат.

Поднимался тут Иван-царевич млад,
Разрумянившись, алее кумачу,
Наклоняется он к царскому плечу,
Молвит батюшке — веселому царю:
«Не прогневайся, что правду говорю.
Ты грозен — силен в Москве и за Москвой.
Не прогневайся, мой батюшка родной, —
Нет славней тебя на всей святой земле…
Да не вывести крамолу во Кремле;
А крамола-то с тобою за столом
Запивает яства сладкие вином, —
И сидит к тебе по правой стороне:
Он сынок тебе, он кровный братец мне!
Ты казнить велел крамолу на позор, —
А как ехал я с Феодором вечор, —
То забыл он твой родительский приказ,
Челобитные выслушивал не раз
И ослушников не вешал, не казнил, —
Не спросяся твоей милости — щадил!..»
Хмуро грозный царь встает из-за стола, —
Все затихли, все замолкли, — налегла
Туча черная над пиршеством, и вот
Царь к опричникам такую речь ведет:
«Гой, вы, вороны лихие, кто из вас
Мой царевый нынче выполнит приказ?
Кто из дома, дома царского, птенца,
Как ослушника державного отца,
Сына юного Феодора возьмет
И на казнь его в застенок отведет?»

Гости скромные потупились — молчат,
Взять царевича в опалу не хотят…
Лишь один Скуратов с места поднялся, —
Содрогнулася тогда палата вся, —
Хочет выполнить хмельной царя приказ…
Затуманились, поднять не могут глаз
Ни на грозного царя, ни на того,
Кто как коршун взял царевича его
И безвинного в застенок к палачам
С пира царского, смеясь, уводит сам…

Оробели все; один почетный гость, —
Царский шурин превозмочь не может злость,
Князь Никита свет Романович, — рукой
Отстраняет чашу с брагою хмельной,
Вставши с места, низко кланяясь дарю,
Говорить: «За хлеб, за соль благодарю!»
И уходить за царевичем вослед…

Царь нахмурился; в лице кровинки нет.
Хочет гневаться, а что-то горло жмет;
Слезы душат… разрыдается вот-вот!..
Но привыкший больше к гневу, — не к добру, —
Молча, тяжко с места сходит, — и к одру
Он нетвердою походкой на покой
Удаляется, сжимая посох свой…

II.

Пир окончился у грозного царя…

Занимается румяная заря;
Дрогнул, колокол собора. Тяжело
Подымает царь похмельное чело:
Освежается прохладною водой,
Раздвигает складки полога рукой:
Видит — солнце уже встало над Москвой
И проникло в царский терем и лучи
Загорелися на золоте парчи…
Сердце екнуло у грозного царя, —
И заря ему сегодня — не заря!..

Только встал на ноги резвые с одра,
Все припомнил, царь, что сделано вчера.
Словно тяжкий сон предстал вечерний пир, —
Помутился Божий свет и Божий мир!
Сын Феодор, сын родимый, где-то он?
Неужели в самом деле умерщвлен;
Неужели он, родитель, сгоряча
Предал Федора на пытку палача!
Для того ли он, как цветик по весне,
Сладким выкормлен и холен в тишине?
Для того ли черны кудри, что смола,
Рассыпалися вдоль белого чела,
Соболиную его целуя бровь,
Что-б спаяла их запекшаяся кровь!

И понес в свою молельню царь тоску…
В келье тихо, благолепно; к потолку
Льется кроткое мерцание лампад,
У икон горит алмазами оклад,
Окна алою завешены тафтой…
Пахнет воском, кипарисом и травой…
И склонился царь в молитве теплой ниц
Перед тихою святыней образниц.
Слезы горькие из глаз его текли,
Он молил о вновь преставленном с земли,
И шептали имя Федора уста,
И смирялася венчанного мечта.
Умереть ему хотелося теперь…

Только слышит он — стучится кто-то в дверь.
Вздрогнул царь; святой молитвою смягчен,
Отмыкал замок тесовой двери он.
Перед ним стоял Никита, старый князь,
И промолвил он, Ивану, наклонясь:
— Государь, наш светел-батюшка, позволь
Поднести тебе от Федора хлеб-соль;
Просит милости твоей он — бьет челом,
Хочет видеться он с батюшкой-царем!

Царь разгневался и четки уронил.
— Разве мертвые выходят из могил?
Что-то этого не слышал я досель…
Аль в тебе еще вчерашний бродит хмель,
Али шутишь ты, Романыч, надо мной?..
Не язви меня обидою такой?!.
Коль люба тебе седая голова, —
Береги ты пуще золота слова!.

И держал царю Никита речь в ответ:
— Не на правду ли наложишь ты запреть!
Православный царь — не ворог; я — не трус!
И — прищурился — смеется в сивый ус.

Царь задумался и молвил не спеша:
— Говори же мне, правдивая душа,
Не вчера ли я смеялся не к добру,
Не вчера ли огорчился на пиру, —
И не сам ли, вняв наветам и речам,
Предал сына я на пытки палачам?
Или это все один постылый сон,
И царевич будет снова возвращен!..
Ах, когда бы!.. — и тяжелая слеза
Омрачила государевы глаза…

И сказал царю Никита, просияв:
— Пред тобою, государь мой, я не прав!
Я вчера к себе царевича увез, —
Жалко стало мне несчастного до слез,
А в застенок я разбойника послал, —
Он за Федора казнь смертную приял, —
И того ты в поминанье запиши,
А царевича за здравие души…
Хочет видеть он любезного отца!
И повел царя Никита до крыльца;
То не светел месяц сходится с зарей, —
С грозным батюшкой царевич молодой.

Всколыхнулася отцовская душа,
Обнимает царь Феодора спеша,
И целует крепко в алые уста,
Просит мира ради Господа Христа,
Бьет повинную потупленным челом…
И к Никите обращается потом:

— Спас ты сына мне, — спас душу от греха
Подарю тебе заморские меха,
Награжу тебя богатою казной,
Звонкой утварью и пышною парчой…
Мало этого — землями одарю!..

Отвечал Никита, кланяясь царю:
— Мне не надо ни казны, ни деревень
От богатства только прихоти да лень.
Если в доме много всякого добра, —
Плохо спится нам до белого утра.
А коль милость твоя будет, — посули, —
Слово царское правдивее земли, —
Кто в Никитиной усадьбе погостит,
Милость царская грехи тому простит, —
Будь убийца, будь злодей он — но его
Бог помилует, как гостя моего!..

Отдел второй. Поэмы и баллады.

Иллюзии. Стихотворения К. М. Фофанова. СПб.: Издание А. С. Суворина. Типография А. С. Суворина, стр. 285-292, 1900

Добавлено: 16-02-2018

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*