Черное солнце

Мы сидели в арабской таверне среди молчаливой толпы турок, сирийцев и арабов.

На небольшой сцене лениво извивалась в танце живота полуобнаженная красавица сирийка.

Зрители молча прихлебывали ароматный кофе и порой восторженно вздыхали.

Мой спутник, француз Лебель, всей своей позой и фигурой выражал полнейшее равнодушие.

— «Вы никогда не видели, как танцует Черное Солнце?» — спросил он меня после некоторого раздумья.

Я сознался в своем невежестве, и это вывело Лебеля из его пассивного состояния.

— «Идем отсюда», — произнес он решительно вставая.

— «Я покажу вам танец идеальной красоты, танец черной, извивающейся страсти».

Мы вышли.

Наш путь лежал через дивный сад тропиков Эсбекиэ, который мы пересекли, теряясь в тени причудливых силуэтов пальм и гигантских кактусов, и повернули в узенькую уличку.

Извивной лентой она поднималась в гору, горела огнями и вся словно содрогалась и стенала от звуков странной, визжащей, звенящей музыки.

Это было царство женщин-рабынь всех цветов, наций и наречий.

По обеим сторонам улиц тянулись низкие, двухэтажные, согбенные дома с открытыми настежь дверями и громадными выступами железных клеток вместо окон.

За железными прутьями, близко прильнув к решеткам, сидели темнокожие жрицы любви.

Были с лицами, испещренными надрезами на лице, заменявшими соответствующее клеймо — пастпорт, по которому была продана черная рабыня.

Были полунагие, веселые и злые, улыбающиеся и мрачные.

Направо и налево вдоль дверей и клеток двигались арабы, негры, матросы.

Порой чинно проходили английские патрули, легализируя чудовищный разврат.

Но все жаждали любви, мимолетной и грубой, беззастенчивой и дешевой.

На углу улицы, на крыльце пестро украшенного дома под звуки тамбурина танцевала молодая девушка.

Ее косы разметались по воздуху, и все тело то взгибаясь тянулось к толпе, то откидывалось назад, как бы с презрительным отпором.

Она была так захватывающе красива, что толпа наглая и развратная стояла в немом молчании.

— «Это уже владения Али, а вот и он сам лежит у своего дворца», — сказал Лебель.

Немного далее у стены я увидал странную группу.

На роскошных коврах лежал роскошно одетый араб лицом вниз, в застывшей позе сладострастного ожидания.

Вокруг него сидели четверо музыкантов и тянули какую-то странную восточную импровизацию.

— «Здравствуй, Али!», — крикнул Лебель, приветствуя лежавшего незнакомца. Фигура араба, красиво изогнулась, и он лениво поднял голову, странно и умышленно вытянув руки.

Бриллианты засверкали ослепительным блеском.

Они горели у него в ушах, на лбу и на пальцах.

Он лениво потягивался, как кошка, ожидающая ласки, и кокетливо щурил прекрасные глаза.

— «Эта первая куртизанка квартала», — пояснил Лебель.

— «Ему принадлежат три лучших увеселительных дома в Каире, при чем он не арендатор, а собственник их».

«И все это богатство он получил, как содержанка, влюбленных в него богачей».

Преемник Антиноя, видя в наших глазах только праздное любопытство, снова откинулся назад и скрыл свое лицо в складках ковра.

Мы пошли дальше, подхваченные живой волной жаждущих ласк и забвенья.

Налево и направо тянулись такие же улицы веселья и любви.

На одной из них вдоль стен на камнях сидели мальчики всех возрастов, начиная от 3х — 4х лет и до 14—15. Они производили ужасное впечатление. В их глазах, измученных кошмарными страданиями, застыло выражение тупого бессмысленного отчаяния.

Дети — цветы земли.

Большего ужаса, открытого поругания и мучительства не знал мир.

Спокойно под конвоем патрулей проходили среди озверелой толпы любопытные англичанки, лорнируя жертв квартала любви.

И никто не остановится, не крикнет, не зарыдает.

— «Лебель, это ужасно, уйдем!» — сжал я руку спутника.

Лебель задумчиво остановился, и под его тонкими усами пробежала усмешка.

— «Посмотрите направо», — сказал он, показывая в глубь маленького полутемного двора.

В полумраке я различил темные силуэты мужчин, женщины и украшенного цветами осла.

— Всю мерзость, на которую способен человек-животное, можете вы видеть только в Каире. За 3 египетских фунта с персоны для знатных иностранцев дается чудовищный спектакль, в котором в любовных переживаниях участвует вся эта компания, — указал Лебель в глубину двора.

Он рассказывал мне об ужасах, от которых становилась душно, кружилась голова, останавливалось дыхание.

Казалось, от проклятого квартала исходят ядовитые испарения разврата и разложения и дурманят мозг.

Дома качались, кривлялись, звенели, плясали от криков и странно заунывно-похотливых звуков музыки.

Мы остановились снова у крыльца низкого темного дома, украшенного цветными лентами и коврами.

У дверей его стоял человек в каком-то странном одеянии и тянул без перерыва протяжную, заунывную мелодию, собирая вокруг себя огромную толпу.

Секрет успеха музыканта заключался в том, что он играл в течение не менее 1/4 часа, не переводя дыхания.

Глаза его, казалось, готовы были выскочить из орбит, лицо покрылось крупными каплями нота, но он все продолжал выдувать плачущий стон из своей дудки.

Рядом с этим домом, куда зазывал певец, прилепилась старая маленькая мечеть, серая и обветшалая.

Велик Аллах и всепрощающ….

В доме его также приютился грязный притон разврата, и, кажется, никому из поклонников Магомета не представлялось странным такое совместительство.

В стенах Дома Бога царил такой же необузданный разврат, каким были заражены все улицы квартала любви.

Лебель открыл калитку, и мы вошли в темный и низкий коридор со ступенями, ведущими во второй этаж.

Было темно, и только вверху на площадке лестницы слабо мерцал фонарь.

Старый негр широко раскрыл дверь, и мы вошли в низкую комнату, убранную коврами.

На низких циновках по-восточному, поджав ноги, сидело несколько иностранцев и арабов в молчаливом ожидании.

Углы комнаты, неосвещаемые падающим с потолка светом лампы, казались мрачными и таинственными.

Старая, зловещая тень женщины, стоявшая у двери в соседнюю комнату, трижды ударила в ладони.

Дверь в соседнюю комнату раскрылась, и оттуда полились тихие звуки восточной музыки.

Музыканты, усевшись кольцом, начали своеобразную импровизацию.

И вот мимо них, неслышно скользя, пронеслось легкое белое видение.

Извивающаяся белая ткань коснулась моего лица, и я почувствовал легкое дуновение ветра.

— «Черное Солнце»! — шепнул Лебель.

Она была едва прикрыта плотной белой кисеей, которая резким контрастом выделяла прекрасные формы смуглого тела.

Она повернулась лицом, и я почувствовал, как легкий трепет восторга охватил всех зрителей.

Она была прекрасна, как злое чудовище с горящими глазами и огненными губами.

Зубы ее сверкали в полумрак хищным, жемчужным ожерельем.

Порой казалось, что воскресла Саломея Штука боле яркая, боле смелая и животная.

Волосы, перехваченные золотым обручем, украшенным пламенно-алым карбункулом, падавшие кольцами завитков, порой закрывали лицо черной маской, в которой непрестанно горели огнем безумные глаза.

Белая ткань то падала к ногам, обнажая тело, то обвивалась странным белоснежно змеиным кольцом.

Ритм музыки не поспевал за движениями извивающегося тела, но порой словно подхватывал его и нес в сладострастном вихре.

В маленькой комнате становилась душно.

Казалось, ядовитый аромат страсти струится от смуглой вакханки, пьянит мозг и отнимает рассудок.

От потолка, покрытого киноварью с золотом, и от зеленых стен, казалось, некуда было уйти, и росло все возрастающее безумие.

Желтая тунисская шаль старухи, стоявшей у порога, росла в ужасное, кошмарное, сладострастное пятно.

A ритм лютней и бронзовых дудок переплетался с страстными призывами танца, наполнял мозг, открывая душе все новые и новые тайны непобедимого могущества тела.

Пляска страсти перешла в самоистязание черной жрицы.

Белая ткань шарфа ударяла по лицу и груди, а кольца впивались в тело.

И от ужасных и странных форм самоистязания охватывал острый жгучий трепет, смешанный трепет желания и жалости.

По комнате носился острый аромат, сжигаемых где-то близко амбры и чампака, легкий серый дымок которых увеличивал остроту безумия.

Кисея упала на пол белым ковром; ее расшитые золотом изображения священных скарабеев, казалось, шевелились, собираясь кружиться и лететь.

Смуглое тело простерло руки к небу, к солнцу и, закружившись в последнем вихре, рухнуло на пол.

Резкий крик огласил комнату.

Старая ужасная женщина накрыла вакханку желтой шалью.

Музыка оборвалась и смолкла…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я стоял у калитки странного дома, опираясь о камни забора.

Плыли кричащие безумной музыкой разврата дома.

Качались на балконах женщины всех наций, бросая цветы, махая платками.

Но мозг не видел и был глух к окружающей жизни.

Она все еще мчалась в бешеном танце, поработив надолго мое воображение.

Она горела в моем сердце воистину, как Черное Солнце, сжигая его огненными лучами страсти и безумия.

А. H. Вознесенский. Черное солнце. (Рассказы бродяги). М.: Типография П. П. Рябушинского, 1913

Добавлено: 17-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*