Черный кот

I.

Быть черным котом — это все равно, что быть преступником, которого все гонят, бранят и постоянно преследуют. Не хотите ли послушать, в чем выражается такое отношение!..

— Брысь ты, бесенок!.. Ух, ты, глазастый!… Уж черная кошка дорогу перебежала, — пути не будет!.. Ишь, глазищи-то, словно угли, горят. Пошел прочь, страшилище!..

Вы слышите? Вы понимаете, каково слушать это порядочному котенку, но с черной шерсткой?..

Но скажите, пожалуйста, может ли самый умный и способный котенок из черного превратиться в рыжего? Конечно, нет. А ведь его за это, именно, и бранят. Посидите только под скамейкой да послушайте эти любезности!..

Черный котик Пуф испытал это на себе. Надо же быть такому несчастно, что он родился черным-расчерным, как мохнатый уголек.

Когда Клаве принесли новорожденных котят, она прежде всего захотела перецеловать всех до единого.

— Только, барышня, вы этого страшилу, черного-то, не троньте! — предостерегала горничная Поля. — Он поганый.

— От черных котов в доме беда бывает, — наставительно добавила няня.

Но Клаве было всех их жаль, а чернушку ей непременно хотелось поцеловать прямо в черный носик и стиснуть руками, как можно крепче…

Само собой, что очень неприятно, когда вам сдавят животик и начнут целовать в самый нос — раз, два, три, четыре…

Пуф, конечно, выпустил коготки, слабо пискнул и царапнул Клаву…

— Ах, паршивец!.. Клавочку всю исцарапал! — вскрикнула няня и шлепнула ладонью Пуфа.

Пуф пискнул и прижал уши.

— Ты у меня попищи тут!..

— Какой он злой! — захныкала Клава.

— Уж эти черные кошки — презлющие! — поддакнула Поля.

— Таковские страшилы, чисто бесенок! — скрепила няня.

Ну, есть ли в этом хоть доля правды?.. Пуф зафыркал, Пуф обиделся, Пуф сердито засверкал глазенками.

И опять не так!..

— Ишь, глазищи выпучил, — сказала няня, — а вот взять да вышвырнуть на улицу. Право!.. А то черные коты и грозу притягивают, и пожар от них бывает, и всякие напасти!..

Бедный Пуф!..

II.

Таким образом, для Пуфа жизнь началась с огорчения. Конечно, Клава не разрешила ни в каком случае ни вышвыривать его, ни топить, — но жизнь для Пуфа от этого не стала краше.

На кухне его терпеть не могли.

Когда кухарка наливала в плошку молока и начинала кликать котят:

— Кис, кис, кис, кисурочки!.. — то вся кошачья «детская» — прямо лезла в молоко по самые уши; но когда к плошке приближался Пуф, начинался целый скандал.

— Ты куда лезешь? Я тебе задам, молоко лакать!..

Подумаешь, для кого же молоко льют в плошку, как не для котят?.. A разве Пуф не котенок? Только черный!..

III.

Надо вам сказать, что одни радости избаловывают до безобразия, а одни огорчения озлобляют даже самого доброго котенка. Что это такое: молоко лакать — нельзя; у печки погреться — тоже, — сейчас задают тебе вопрос: —  Ну, чего развалился, страшенный?»… — повозиться с бумажкой — не думай; говорят: «Туда же, разыгрался, чертенок!»… — и сейчас же ногой в бок!..

Просто одно мучение!.. Главное, обидно, что и с бумажкой нельзя побегать. Собственно говоря, всякий комочек бумаги — это ведь игрушка котенка.

Но Пуф лишен и этого удовольствия. Пуф не должен играть, Пуфу это не дозволяется.

— Я тебе поиграю!.. — грозится на него кухарка, — вот плесну кипятком — всего ошпарю.

За что? За черную шерстку?.. Вот она справедливость!..

IV.

Как у всякого котенка, — в детстве у Пуфа была очень наивная, детски-симпатичная мордашка. Но, знаете, сегодня тебя ругают, завтра гонят, послезавтра ногой толкают, а там обещаются ошпарить кипятком, — поневоле озлобишься, и мордашка станет серьезной, и взгляд прямо-таки разбойничий.

Пуф стал задумчив и сосредоточен. И хотя мать старательно облизывала шероховатым языком всю его шубку до пышного хвостика включительно, он сторонился и от нее, — он не привык к подобной ласке, и с детства приспособлялся облизывать себя сам, смачивать слюной розовенькие ладошки и уморительно умывать ими и нос, и мордашку, и даже за ушами. Одиночество и заброшенность приучили его к самостоятельности. В то же время он стал крайне подозрителен, пуглив и не любил общества.

V.

Вы должны знать, что даже курица, когда вы идете мимо нее, убеждена, что вы непременно преследуете ее, и потому она пугливо шарахается в сторону.

Пуф — тоже. Ему всегда казалось, что все люди существуют на свете только для того, чтобы всячески преследовать его, Пуфа.

А с таким убеждением, само собой, будешь держать ухо востро, и чуть что —  давай Бог ноги!..

Между тем, недоверие и быстрота — всегда возбуждают во всех страх и досаду.

Пуф сам испытал это на себе, честное слово!.. Сидишь себе на пороге, со скуки мордашку мусолишь. Вдруг нянька идет. Ей же хочешь любезность сделать, — шмыгнешь мимо, а из этого опять выходят неприятности.

— Фу, ты, проклятущий!.. Чисто юла, — стрельнет мимо, страшила, инда сердце оборвется!..

Скажите, пожалуйста, — Пуф оборвал у няньки сердце!.. Ну, статочное ли это дело?…

Бежишь по двору, уж, кажется, никому не мешаешь, — двор огромный. Вдруг Поля, как угорелая, бежит. Пуф скорее через дорогу, да на забор, а Поля бранится:

— Ах, ты, негодный!.. Дорогу перебежал!.. Добра не будет…

И опять — глупости: ну, может ли Пуф, перебежав дорогу, причинить добро или зло Поле?..

VI.

Но Пуф дождался и радости — весны и теплых дней; все сидели, сидели да кисли на кухне, а тут выползли на свет Божий. Пуф, конечно, прежде всего, вырвавшись из кухни, бросился в самый дальний угол двора и вскарабкался на дерево.

Всполошились воробьи, загалдели:

— Кот!.. Кот!.. Черный кот!.. спасайся, братцы!.. — И врассыпную.

«Ага! — подумал Пуф, — они, вероятно, раньше были маленькими людьми!.. Но не такими людьми, которых я боюсь, а такими, которые меня боятся!.. Отлично!.. Намотаем это себе на ус!»…

Впрочем, на дворе тоже было мало интересного; зато неприятностей — сколько угодно.

И на вольном воздухе люди так же кричали ему «брысь», ребятишки швыряли в него камнями, собаки таскали за хвост.

«Нет, — решил Пуф, — надо непременно стать выше этого!»…

И он влез на крышу! Ага!.. Тут было много интереснее: даже само солнце, которое никогда не заглядывало в темные углы между сараями, здесь, на крыше, занималось исключительно только тем,. что грело сидящих котят, и особенно нашего Пуфа!.. Здесь можно было лежать врастяжку на теплом железе хоть целый день; затем много интересного нашлось в водосточных желобах; например, прошлогодний засохший лист. Он шуршал удивительно задорно, и Пуф мог гоняться за ним, сколько угодно. Здесь можно было даже вальсировать, ловя кончик своего собственного хвостика.

А вы никогда не ловили хвостика? Это удивительно интересно. Во-первых, когда смотришь на него, то он начинает слегка дрожать, как живой… Целишься, целишься, — лапы врозь, — цап его, ан, он ушел… опять подстерегай его… зато когда ухватишь лапами хвост, — тут-то потеха и начинается. Кружишься, кружишься за ним следом, потом на спину упадешь, и вытянешь его и кусаешь, конечно, осторожно, а то это очень больно.

VII.

Маленькому котенку, чтобы получить еду, надо только жалобно, жалобно мяукнуть.

Сейчас же Клава срывается с места, приносит молока, сдобную булочку, говядины и непременно сперва потискает котенка, а потом накормит.

Но так живется только сереньким и рыжим котятам. Черные котики могут мяукать целый день, — и им, вместо обеда, только наступят на хвост и их же обругают.

— Чего лезешь под ноги?..

Несправедливость полнейшая!..

Пуф испытал на себе, что ежели хочется кушать, то надо не только помяукать, но непременно достать то, что будешь кушать… Как это сделать?.. Тайком подкрасться к еде и сесть. После этого в тебя полетит все, что ни попало, люди закричат: — «Я тебя проучу, негодный!»… — потом потреплют за уши и выкинут на двор. Это — полная обстановка завтрака, обеда и ужина, и этим все и кончается…

Раз на крыше Пуф был необычайно удивлен. Он встретил двух таких же, как он, черных котят. Только у одного из них на груди было белое пятнышко, в роде ордена… Они были очень похожи на Пуфа, такие же угрюмые, взъерошенные, с желтыми сердитыми глазами.

Чтобы познакомиться, необходимо недоверчиво пофыркать и слегка дать друг дружке одну или две пощечины. Иначе котята никогда познакомиться не могут!..

Когда вся эта церемония была исполнена, котята легли на крыше, и тут пошли разговоры, разговоры без конца.

— Откуда вы? — спросил Пуф, — и как вас зовут?…

— Я из кухни, зовут меня Гуф, — сказал один котенок, — меня избили и прогнали за то, что я весь черный.

— Я тоже из кухни, а зовут меня Фуф, — сказал другой котенок, — и меня избили и прогнали за мою черную шерстку.

Тогда Пуф облизал им шерстку на затылке, а они — ему, и дружба была заключена прочная.

VIII.

— Как бы поесть, когда нечего есть? — спросил первый Пуф.

— Надо поймать мышь! — сказал Гуф.

— Или крысу! — деловито заметил Фуф.

— И они принесут нам обедать? — наивно спросил Пуф.

— Нет, их надо съесть самих, — сказали Гуф и Фуф в один голос.

— Что же это за штука — мышь? — спросил Пуф.

— Это не штука, a зверь, — ответили Гуф и Фуф. — Вы ловили когда-нибудь свой хвостик?

— Сколько раз! — сказал Пуф, скашивая глаза на свой хвостик, который тотчас же задрожал и стал в волнении стукать по железной крыше.

— Мышь очень похожа на него!.. Она так же увертлива, но ее надо выследить, ударить правой лапкой по мордочке с боку, затем левой, — и когда она ошалеет, схватить ее за шиворот, и дело с концом.

Пуф почувствовал, как дыхание сперло у него в груди, и мороз пробежал под шерсткой…

— А когда я укушу, мне не будет больно?

— Вам? Почему же? — удивились черные котята.

— Но ведь мне же больно, когда я кусаю свой хвостик?

— Нет, это совсем не то, сказали котята, тот «хвостик» т. е. мышь бегает сам по себе, и у нее даже есть свой хвостик.

— Ничего не понимаю, — сказал Пуф.

Гуф и Фуф, как-то скоси в головы, посмотрели на него и заметили:

— Пойдемте сегодня ночью в кладовую, здесь, внизу, вы поймете, в чем дело…

Был вечер, темнело, и на крыше ярко вырисовывались черные силуэты трех злоумышленников. В ту минуту не одно мышиное сердце замирало от ужаса, предчувствуя беду, которую готовили им черные котята в эту страшную ночь…

IX.

Да, в ту ночь котята поохотились всласть. На каждого пришлось по два мышенка. А это что-нибудь да значит, особенно для новичка, каким был Пуфик. Эта ночь сразу переродила его, и он весь переменился, словно сразу вырос. И было отчего.

Черный Пуф понял и испытал на деле, что есть живые существа, которые боятся и его, над которыми он может верховодить. До сих пор его мучили, гнали и пугали все, кому было не лень. Но теперь оказывается, что есть и такие создания, которые боятся и его.

Одного мышенка Пуф сел, а другого понес нарочно в кухню, чтобы похвастаться: вот, мол, какой я. Целую мышь одолел.

Под печкой, в семье котят, был полнейший восторг.

— Пуф, ты сам поймал? — спрашивала его мать.

— Сам!

— Ах, как это, должно быть, страшно, — мяукала сестра Пуфа, Кисенька.

Пуф только с презрением глянул на нее. И такую глупую кошку любят, целуют и бантом повязывают… Удивительно!

— Ты умный, Пуфик! — нежно сказала мать. — Лови мышей, попробуй поймать и крысу; ты этим прославишься у людей.

И она даже лизнула его в лобик и внимательно осмотрела, не оцарапан ли он.

Но Пуф уже настолько одичал, что отворачивал в сторону мордашку, хмурился и по-медвежьи облизывал лапы. Он знал, что он герой, и все эти нежности — ни к чему!..

В кухне, среди людей, между тем, шли иные речи.

— Опять сюда страшила пожаловал! — всплеснула руками нянька. — Ох, будь моя воля, своими бы руками его удушила! Попомните меня, — быть беде!.. Черные кошки не к добру!..

X.

Надо же случиться такому несчастию, что как-раз в день появления Пуфа под печкой нянька упала и зашибла себе руку.

— Ох, ох, ох! — плакалась она. — Попустил Господь!..

Пуф из любознательности вылез из- под печки, — и этим испортил все дело.

— Он!.. Все он!.. — заговорила няня… — Сказывала я вам, — добра не будет. Все от этого черного котенка… Высунулся, напугал меня, я и упала… Ах, ты, негодный!..

«Так, — подумал равнодушно Пуф, теперь будут говорить, что я сломал ей руку!»..

Потом кухарка пролила масло на плиту, пошел чад страшный, она хотела снять горшок с плиты, и пролила еще больше и обожгла руки.

А Пуф снова высунул мордашку из-под печки, и теперь уж кухарка обрушилась на него.

— Чего бельма таращишь? — закричала она на Пуфа. — Видно, правду няня-то говорит!.. Уйди ты, постылый!.. — И она замахнулась на него полотенцем.

С испугу Пуф вскинулся на стол, опрокинул чашку со сливками, потом одним скачком прыгнул на плечо горничной Поле и оттуда на верхнюю полку, где стояла посуда.

Поля взвизгнула:

— Господи!.. Страсти какие!.. Ах, ты пугало огородное!..

Но вечером случилось худшее. Старый барин прихворнул, и послали за доктором. Няня немедленно заявилась к барыне и все доложила про Пуфа.

— Его это штуки, — уверенно сказала она. — Разве можно черную кошку у себя держать?.. Дурная это примета, барыня. Вот и барин захворал. А виноват во всем котище. Разве этакую нечисть можно дома держать? Сатана этому радуется, вот и мутит народ. Давеча руку я себе зашибла; гляжу, а котище на меня уставился, глаз не спускает. А глаз у него нехороший; потом Степанида маслом руки обварила, а кот уж ее сторожит… Теперь барин слег!.. Сохрани Бог, расхворается… Выкиньте вы эту страшилу вон из дому.

Барыня только рассердилась.

— Какие вы глупости говорите, няня, — досадливо сказала она. — Разве может котенок какую-нибудь беду принести?

— Не котенок, а нечисть, — наставительно заметила няня. — Потому любит нечистый черную кошку и всегда в ней пребывает.

— Все это вздор.

— Как вам будет угодно! — сказала обиженно няня, пошла в кухню и сказала дворнику:

— Барыня приказала тебе черного котенка этого взять да забросить, куда ни есть!..

И дворник взял Пуфа, снес на улицу и бросил его там.

Бедный Пуф!.. Несчастный Пуф!.. Он был объявлен злодеем! Он ломает руки нянькам, обжигает руки кухаркам и насылает болезни на старого барина.

Господи Боже мой!.. Вот разбойник! Вот злодей!.. И все это делает он, сидя под печкой и миролюбиво облизывая розовенькие ладоши своих лапок и мусоля ими свою черную, пушистую мордашку!

Сказки Кота-Баюна. С рисунками А. Комарова, К. Спасского, А. Кучеренко, И. Полушкина и др. М.: Типография Торгового дома Печатник, 1917

Добавлено: 17-01-2017

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*