Чертовка

Книги, сборники, циклы:

Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман.
  А. Пушкин

 

I.

Поручик артиллерии Сергей Никандрыч Сухачев был назначен произвести конскую перепись перед пробной мобилизацией, которая подняла всех на ноги. Полковник Иславин, передавая ему нужные бумаги и сделав соответствующие указания, забарабанил толстыми короткими пальцами по столу, прищурил всегда припухший правый глаз и сказал:

— Надеюсь, поручик, вы оправдаете оказанное вам доверие. У вас широкие полномочия, неограниченные права, местная полиция в вашем распоряжении, и вы должны суметь так повести дело, чтобы не возбудить никаких трений. Помните, что вы офицер, дворянин и слуга своей родины. До свидания.

Сухачев молча поклонился и вышел на улицу.

Несмотря на свою молодость, он умел владеть собою и не проявлять чрезмерной радости, которую естественно доставила ему эта командировка. С первых шагов своей службы, он сумел зарекомендовать себя дельным офицером и поставить себя так, что начальство ценило и уважало его. В манере его держать себя с высшими по чину, всегда почтительной — проглядывало сознание собственного достоинства, даже самоуверенность. Он всегда был безукоризненно одет, но без того сияющего франтовства, которое обличает слишком молодых, слишком легкомысленных офицеров. Он любил духи, но они не били в нос, не кричали назойливо о себе при каждом движении, не одуряли собеседника его, когда он вынимал платок. Едва уловимый аромат — смесь весенних цветов и табаку, всегда окружал Сухачева, впитался в его сюртуки, тужурки, мундиры. Он носил белое (никогда цветное, в противоположность своим товарищам) белье, мягкие ботинки, и сабля его никогда не звенела немилосердно по тротуарам.

Жалованья ему всегда хватало и он ни у кого не занимал. В деньгах был крайне щепетилен, и ежели изредка приходилось ему ужинать где-либо с товарищами, то тут-же, не выходя из-за стола, расплачивался до копейки, точно высчитав свою часть. Но делал он это так незаметно, с такой улыбочкой, что никто никогда не почитал его сухим педантом.

В комнате его, которую нанимал он у купеческой вдовы, всегда был образцовый порядок, и денщика своего он вымуштровал до того, что никогда тот не начинал своих речей с классического:

— Так, что, ваше благородие…

С дамами Сухачев был только предупредительно-вежлив, несмотря на то, что многим нравился и знал об этом. Никто не мог рассказать о нем ни одной романической истории. Может быть, он был осторожен и умел скрывать свои похождения.

Друзей у него не было, но со всеми он был в приятельских отношениях. Не раз и не дна ездил он на побывку к окрестным помещикам. Его приглашали нарасхват на балы, на обеды, на пикники. Вся губерния была с ним знакома. Барышни любили его за приятную наружность и за то, что он не отказывался танцевать с ними, не делая никому предпочтения; дамы постарше прочили его в женихи дочерям своим; дамы помоложе — кокетничали с ним и не имели причин обижаться на него, потому что со всеми он был одинаково мил и каждой давал повод думать, что ее именно он и отличает. Холостяки ценили его простоту, дружеское обхождение, умение сдерживать неуместные порывы, всегда сулившие неприятность, наконец достоинство, с каким он носил свой мундир и дворянское звание.

Последнее-же время числился он, хотя и не гласно еще, женихом одной миленькой барышни, дочери очень богатых и почтенных родителей.

Если ко всему этому прибавить — сообразительность, исполнительность, ничуть не аффектированную, и основательные знания по артиллерии, какими обладал Сухачев, то вы будете иметь ясное представление о нем, как об офицере и человеке. И неудивительно поэтому, что на него пал выбор начальства для исполнения столь серьезного поручения.

Придя домой, поручик распорядился, чтобы ему приготовили все нужное в дорогу и вскоре лихая почтовая тройка выносила его из пыльного города в степь.

 

II.

Сверкающая серебром под лучами склоняющегося к западу солнца Волга долго ласкала взор Сухачева, раскинувшегося в коляске; потом дорога круто свернула налево и сразу замер далекий гул и звон города, свистки пароходов и крики чаек. Их сменил плавный шум сомкнувшихся над проселочною дорогою дубов. Сладко запахло нагретым за день медом и вянущими листьями.

Сухачев закурил папиросу и предался полудреме, полувоспоминаниям. Впервые на его губах появилась тихая невинная усмешка, всегда скрытая изысканной сдержанностью, и если бы кто-либо заговорил с ним в это мгновение, пожалуй, поручик открыл бы перед ним уголок своей души, так тщательно скрываемой.

Бубенцы перезванивались точно малые дети, спорящие о чем-то; ямщик, светлоусый, уже подвыпивший, то и дело заговаривал со своей тройкой, а потом, оборотивши свое лицо к поручику, стал обяснять ему, что разговаривает он по-шведски, что другого языка его лошади не понимают, потому что это не простые, а очень образованные лошади.

Он порядком насмешил Сухачева своею бестолковой речью, и поручик почти не заметил, как ниже спустилось солнце, как почернели жесткие листья дубов, как повеяло ночною сыростью, а впереди, горя отблеском гаснущих лучей, появился барский дом, окруженный садом, а за ним длинный ряд крестьянских изб, разделенный от усадьбы широким прудом. Золото берез и пурпур кленов казались отражением красок заката, а синий пруд похож был на чье-то недремлющее око, стерегущее покой засыпающей земли. Дорога круто поднялась, огибая садовый плетень, склоненный над нею под тяжестью густо разросшегося вишенья, и спускалась на плотину, по обе стороны которой плескалась стая гогочущих гусей и крякующих уток. Белый пух сыпал в воздухе от белых крыльев тормошащейся птицы, а по воде шли широкие жирные круги. У развалившейся мельницы, там, где росли кувшинки и зеленый аир шевелил длинными своими стеблями, несколько голых ребят ловили в лукошко серебрянок. Потом дорога снова брала в гору и, расширяясь, вся в ухабах, толчеях и пыли, становилась деревенскою улицею.

Приказав ехать шагом, оглядывался во все стороны Сухачев, выискивая глазами, где может быть дом волостного старшины. Наконец, выбежала ему навстречу ошалевшая девка и тараща глаза, натягивая на нос красный платок свой, бестолково путаясь в словах, указала ему на хату, над крылечком которой прибита была досточка с надписью: «волосный староста». И как только звякнули у крылечка этого колокольцы ямщичьей тройки, так тотчас-же хлопнула с треском низенькая дверца и выбежал из избы плотный мужик, стриженный в скобку, в сапогах и белой рубахе. Он уже на ходу кланялся офицеру, одной рукой смахивая со лба волосы, другою оправляя порты. А в окнах Сухачев увидел приплюснутые носы любопытных детишек.

Усмехаясь, приложил поручик два пальца к козырьку фуражки и спросил мужика, он-ли. нужный ему староста?

— Точно так, ваше благородие, — бойко ответил мужик. по солдатски вытягивая руки по швам и выпятив вперед грудь колесом. И потом скороговоркой, лукаво прищурившись, точно ощупывая всю стройную фигуру офицера, объяснил ему, что урядник уже сказывал о прибытии начальства, что к завтрашнему утру пригонять сюда со всего стана лошадей, а пока переночевать просят его благородие к себе тутошный помещик Илья Ефимович Варзин. При этих словах мужик пальцем поманил кого-то из дома и оттуда вышел высоченный парень с козлиною бородою, в синем затертом казакине.

— Вот они вас проводят, — сказал староста, а парень, уныло теребя парусиновую фуражку с желтым кожаным козырьком, подтвердил его слова кивком головы.

Сухачеву не приходилось долго раздумывать. Представив себе, как непригляден может быть ночлег в крестьянской избе, брезгливо поморщившись при воспоминании о блохах и клопах, уже раз замучивших его в первые-же маневры, он махнул рукою старосте, приказав ждать его завтра поутру и, посадив на козлы парня, оказавшегося конюхом Варзина, сказал воротить обратно к усадьбе.

Весь небольшой путь до барского дома по деревенской улице, где изо всех окон, дверей и заборов смотрели на него любопытные, потом опять по плотине мимо гусей и уток и выше, вдоль садового плетня — посмеивался в усы Сухачев, воображая свое знакомство с помещиками, которых до сего дня знал только по слухам. Никогда не ездил он к Варзину, хотя частенько сманивали его туда товарищи. Говорили, что Варзин большой весельчак и пьяница, охотник и сквернослов, но умница и фантазер, а матушка его совсем уже дряхлая, давно когда-то слыла красавицей, теперь же день ото дня хирела, но все-же, кабы не она, то все имение пошло-бы прахом.

Сухачев бесшабашной компании не любил, на побывку, где не было дам, не ездил и потому с Варзиным познакомиться не удосужился. Теперь же, вспоминая анекдоты, рассказываемые о нем, забавлял себя мыслью о встрече с этим занятным типом.

 

III.

Четыре пузатых белых колонки поддерживали фронтона низенького дома, точно расползающегося в стороны и вросшего в землю. По треснутым ступенькам, красные карнизы которых, так же как и на колонках, протерлись сквозь покрывающий их цемент, поднялся Сухачев на крылечко главного подъезда, а оттуда, толкнув облупленную зеленую дверь, вошел в сенцы.

Желтые, красные, синие полосы света, идущие сквозь разноцветные запыленные стекла двух узких окон, тянулись по всему крашеному полу до противоположной стены, белая дверь которой была полуоткрыта. Оттуда неслись несколько мужских голосов.

Не видя вокруг никого, кто бы мог доложить о его прибытии, поручик подошел к этой двери и постучался.

— Кто там за черт? входи… — крикнули разом два голоса.

И сейчас же, едва появившись на пороге этой комнаты, Сухачев был стиснут чьими-то сильными руками, и чьи то усы потерлись о его щеку.

— Голубчик, батенька, генерал, ваше превосходительство!

Варзин стоял перед офицером, тиская его в своих объятьях и дыша на него луком и водкою.

Сухачев стесненно усмехался, не зная, как поступать дальше и брезгая невнятной ему близостью.

Молча смотрели на эту сцену еще два человека, сидящие за круглым столом посреди комнаты.

— Нет, право, душечка, я страшно рад, что вы приехали! Честное слово, — кричал Варзин. не выпуская из рук поручика: — вы, конечно, останетесь у меня на несколько дней. А пока знакомьтесь. Это мой министр — пан Свинарский. Большой охотник и мастер солить огурцы.

Пан Свинарский угрюмо буркнул что-то себе под нос, протягивая руку вновь прибывшему. На нем был куцый люстриновый синий пиджачок, одетый поверх белой рубахи без воротничка.

Рядом с ним сидел упитанный красный Бэбочка. Его Сухачев встречал в городе. Он был чиновником особых поручений и большим повесой и бездельником.

— Ну, а этого, как не знать, — без умолку болтал Варзин, наполняя водкою рюмки и придвигая к Сухачеву сковороду с яичницей, которую облепили со всех сторон мухи: — этого подлеца все знаюсь. Так и зовут его — Бэбочка, потому что он со всеми приятель. Вы только посмотрите, какой он у нас франт. Бархатная тужурка, лосины из тюленьей кожи… А какая у него охотничья амуниция! Одно загляденье, ей Богу! За три версты золотом блестит — настоящее солнце. Не Бэбочка, а солнце! Он нам только что рассказывал, как он в Шварцвальде на баумхазе охотился. А? слыхали ли вы что-нибудь подобное? Обедает, говорит он, у одного барона как-то, а ему в вдруг кричат, что страшные звери в парке появились. Он скорее за ружье. Пифь-паф… смотрит — заяц с дерева валится. Что за черт! А ему говорят, что это — баумхазе, особенная порода такая.

— И все ты врешь, — благодушно улыбаясь, возражал посоловевший Бэбочка.

Сухачев, не притрагиваясь к закуске, оглядывался по сторонам. Широкая комната, в которой он сидел, была по всей видимости столовой. Под низким закопченным потолком роями носились мухи, по стенам натыканы были то веером, то так, как ни попало, художественные открытки. Диван, два кресла и десяток венских стульев дополняли убранство этой комнаты. Одна стеклянная дверь вела на веранду и в сад, темная зелень которого еще видна была на розовой скатерти заката.

— Но вы не подумайте, — болтал Варзин, чокаясь с друзьями: — что мой министр — пан Свинарский был всегда таким мрачным. Упаси Бог! Когда он был молодым, и когда его нотариальная контора где-то там, в Пшепшебродье, велась в образцовом порядке (пусть волки съедят пана старшего нотариуса!) — пан Свинарский был очень веселым, и как ему везло у женщин! Если бы только паньство знало, как ему везло у прекрасного пола!

Варзин подмигнул одним глазом, другой закатил под лоб, поднял кверху усы и уперся руками в бока, изображая молодого Свинарского.

— Однажды он был в Каире со своим другом храбрым лейтенантом и обоим приглянулась одна очень хорошенькая француженка. Так пан Свинарский подержал пари с лейтенантом, что он сумеет завоевать сердце прелестницы. И что бы вы думали он сделал? Он купил большую алую розу, пошел с лейтенантом гулять на бульвар, где эта француженка каталась и при всем народе кинулся на колени перед ее экипажем и протянул ей свою розу. Она улыбнулась и пригласила его к себе в экипаж. Ну, разве кто другой мог бы решиться на такой смелый шаг? Даже храбрый лейтенант удивлялся отваге пана Свинарского… Но зато какая награда ждала нашего героя!..

Варзин прищелкнул языком, таинственно усмехнулся и уже готов был сказать нечто весьма двусмысленное, но в это время одна из многочисленных дверей в столовую открылась и на пороге ее появилась маленькая сгорбленная старушка и рядом с ней что-то белое и воздушное.

 

IV.

— Мамочка, мамуничка, да ведь это же вы! — закричал тотчас же Варзин, и лицо его из лукавого превратилось в преувеличенно почтительное и ласковое: — милости просим, дорогая, милости просим… А мы вот тут немножко подзакусили перед ужином — очень уж проголодались, честное слово. Пан Свинарский ног под собою не чувствует от усталости. Он нам только что рассказывал, что точно так же устал он однажды, разгуливая по Швейцарии…

— Полно врать-то, — остановила Варзина старушка, ласково кивая кланявшемуся ей офицеру. — У тебя видно у самого плохо ноги ходят — встал бы да представил нам милого гостя. И. обращаясь к почтительно целующему ей руку Сухачеву, молвила:

— Вы уж извините его, — он у меня пропащая голова, а все-таки мальчик хороший, да только шалун.

Она подошла к сыну и погладила его по стриженной голове. Варзин поймал ее руки и стал покрывать их поцелуями; лицо его расплылось в детскую счастливую улыбку, усы сладко распушились.

— Мамулинька, — лепетал он.

Пан Свинарский встал со своего места, придерживая одной рукой поднятый воротник пиджака, желая этим скрыть обнаженную черную шею, другою он опирался на спинку стула для большей устойчивости. Одним глазом он следил за хозяйкой, которую, несмотря на простоту отношений, все же побаивался, как подчиненный; другим глазом впился в барышню, вошедшую вместе со старушкою. К ней сейчас же подскакал Бэбочка и. подрагивая жирными ляжками, затянутыми в какие-то особенные серого цвета лосины, заплясал перед нею, сладенько улыбаясь, охорашиваясь и пришептывая.

— А это моя любимица, наша общая баловница — Катенька, — тем временем, говорила старуха Варзина: — сиротка, дочь моей умершей дочери. Этой весной приехала к своей бабушке под крылышко. Прошу любить и жаловать.

Сухачев и так уже то и дело поглядывал на вошедшую. Теперь он вытянулся и почтительно звякнул шпорами.

Катенька наклонила пепельную свою головку и присела.

— Дурочка еще, только из института, — поясняла старуха: — но Бог благословил — скромная такая, без этого теперешнего баловства — все при бабушке сидит, да и по глазам видно, что тихая, скромная.

Катенька покраснела и молвила:

— Ну, что вы, бабушка!

— Да ты не конфузься, бабушка не соврет, бабушка на своем веку пожила, людей знает…

Офицер и то любовался на глаза девушки. Они у нее были большие, карие, чуть грустные и такие детские-детские. И все лицо ее кругленькое, розовенькое, казалось таким простодушными и милым. От всей ее полной крепкой фигуры веяло свежестью и деревней. Ей бы сарафан да босые ноги. Только изредка пробегала по полным губам ее лукавая усмешка.

— Ступайте в сад, погуляйте до ужина, — приказала старуха, так, точно все это были ее послушные дети, точно у мужчин еще и усов не было. Варзина не могла привыкнуть до сих пор, что сыну ее перевалило за сорок.

В саду было уже свежо. Закат догорел. Дорожки, окаймленные стриженным боярышником, терялись вдали за сизой дымкой сумерек. В полях кричали коростели.

Катенька шла впереди с Сухачевым. Бэбочка то забегал вперед, то отставал. Варзин толковал с управляющим об охоте.

— Ах, как люблю я летние вечера, — говорила девушка мечтательно: — я впервые в деревне, а уже, мне кажется, не могла бы расстаться с нею. Посмотрите, какой вон там поднялся туман, точно море. Иногда я ухожу в поле и тогда мне кажется, что кругом меня вода, а коростели кричать и нигде их не видно. Вот, думаешь — близко, сделаешь один шаг, а они на другой стороне поля. Мне все кажется, что это не птица, а какой-то насмешливый дух…

— Нет, птица, — запрыгал Бэбочка: — обыкновенная птица с длинным клювом и длинными ногами, как у пана Свинарского! Я убью ее вам.

— Ах, Бэбочка, отстаньте, вы ничего не понимаете, а убивать можете только домашних уток, несмотря на свой охотничий вид. Нарвите мне лучше цветов, вот с той клумбы и оставьте в покое бедного Свинарского. Что он вам такое сделал и что все вы к нему пристаете?

Катенька сделала строгую гримаску и вскинула свои детские глаза на Сухачева. Офицер улыбнулся ей в ответ, сдержанно, не зная, что ответить. Он любовался крепкой ее фигурой, но как всегда избегал быть откровенным с барышнями и оставаться с ними вблизи, боясь за свою свободу.

«Но это должно быть не опасная и скромная», — думал он: «не такая, как наши городские вертихвостки».

Они пошли дальше к липовой аллее.

— Я люблю все героическое, сильное, — говорила мечтательно Катенька, глядя на звезды и доверчиво опираясь о руку поручика: — если кровь, то кровь, если ненависть — то ненависть. А люди убивают несчастных уток, с людьми же подлы и трусливы… Мы часто в институте мечтали о том, что непременно полюбим сильного человека, бесстрашного, авиатора какого-нибудь. Я сама часто думала стать авиатором. Как это заманчиво! И знаете, — увлекшись и повышая голос, от чего зазвенел он у нее, как колокольчик в темных ветвях лип, продолжала Катенька: — пусть он будет жесток, но настойчив. Я люблю Заратустру Ницше и потом еще романы исторические. Конечно, я понимаю, что рыцарей теперь не найти, и войн уже таких нет и похищать никого не нужно, но, понимаете, душа должна быть такая… захотел и сделал… Мы даже, знаете, поклялись друг другу, когда разъехались, что только такой человек станет нашим властелином… Вы не смейтесь… это понять надо…

Сдерживая улыбку, Сухачев ответил убежденно. Ему захотелось слегка заинтриговать свою юную спутницу ведь, все равно, скоро они расстанутся и вряд ли увидятся когда-нибудь.

— Я вполне понимаю вас… я сам такой. Нужно быть жестоким, если хочешь победить. Мне не нравятся только романтические герои за их сентиментальность с женщинами…

Поручик слегка запутался, припоминая слышанное что-то в этом роде в училище, и продолжал еще более уверенно:

— Теперь настал век ускоренной жизни, людям не до романов, но вместе с тем так мало закаленных духом, пусть даже злодеев, но сильных. «Человек — это так высоко», — сказал Горький Меня лично коробит всякое слабодушие. Если бы я полюбил, например, я бы не остановился ни пред чем, — нужно наслаждаться мгновением — путы не для меня.

Сухачев передохнул, но, увлекшись своей ролью, крепко сжал полный локоть Катеньки. Она вздрогнула, но не отодвинулась, напряженно его слушая.

— Вообще я ужасный, злой человек, — добавила поручик: — и порою сам себе противен… Но зато, как прекрасна жизнь! — совсем уже не кстати воскликнул он.

— О, да, — прошептала зачарованная Катенька.

Уже синие тени упали на сад и на поле. Солнце ушло за Волгу и в небе затеплились звезды. С деревни потянуло запахом парного молока.

Катенька остановилась и глубоко вобрала в себя воздух. Пан Свинарский, подошедши, мрачно смотрел на нее. Варзин, шаркая ногами по траве, говорил довольный:

— Ишь какая роса — завтра что за погода будет! Непременно пойдем на зайчишек. Не присоединитесь ли к нам, генерал?

Сухачев отвечал задумчиво:

— Нет, куда-же, я не охотник… Да мне с утра за работу приниматься нужно, и в путь-дорогу…

— Как, неужели вы не останетесь у нас еще на время? — спросила вдруг Катенька. Так искренно вырвалось у нее это восклицание. Она подошла к офицеру и коснулась своею рукою его руки.

Он увидел в темноте, как раскрылись ее глаза и с детской доверчивостью остановились на нем.

 

V.

Долго после ужина ходил Сухачев по саду, раскуривая папиросы. Ему приготовили маленькую комнату окнами на куртины и вишенник. Он вылез в окно и стал гулять по черным дорожкам. Уже в доме все спали, огни погасли. Варзин собирался вставать с зарею со своими друзьями. За ужином он хлопотал — приготавливал закуску и выпивку. Резал ветчину и сало, наливал во флягу водку. Старушка озабоченно говорила: «Только не промочи ноги», — и качала сокрушенно головой, будто-бы глядя на детские шалости.

Катенька тихо улыбалась полными своими губами, а глаза были детские и чистые. Теперь она, должно-быть, спит, свернувшись клубочком, как кошечка, и видит какие-нибудь необычайные сны, что-нибудь сказочное.

«Очень милая девушка», — думал Сухачев и чему-то улыбался и сильнее затягивался папироской. Он твердыми шагами ходил по дорожкам, вдоль стриженного боярышника, по привычке франтовато выкидывая ноги и выпрямившись.

Так что-то, о чем-то грезилось, мечталось сладко, как бывало в корпусе, когда влюблен был в жену старшего доктора, маленькую и худенькую, похожую на девочку. Но мысли были необычны, утратили свою определенность и ясность. Иногда поднимал глаза на небо. Ночь была черная, безлунная, густо напоенная запахом вянувшего сена и поспевающими грушами. Сейчас-же за вишенником, за плетнем, поднималось белое море тумана, точно пруд поднялся выше и залил до сада усадьбу, окружил на бугре чернеющую деревню.

Глядя на торчащие крыши хат, вспомнил Сухачев, что завтра ему нужно будет разбирать лошадей, объяснять испуганным, бестолковым мужикам зачем он приехал, потом опять трястись по дорогам и деревням из стана в стан. А тут нежный девичий голос так доверчиво спрашивал: останется ли он на время. Офицер улыбнулся мечтательно и уже повернул, чтобы идти к себе в горенку, но тотчас же остановился. Ему почудился какой-то подозрительный шорох в куртинах около дома. Зашуршали ветки, заскрипел песок. Что-то темное шевельнулось по дороге. «Должно быть сторож» —  подумал Сухачев и направился было в ту сторону, окликая:

— Сторож», ты?

Но внезапно темная тень шарахнулась в сторону, и легко побежала по дорожке.

Что-то замерло на мгновение в груди у поручика, как у охотника при виде убегающей дичи. Невольно нащупал карман, где всегда лежал револьвер и тотчас-же кинулся вдогонку.

«Только бы поймать его» — думал он, широко вбирая легкими густой воздух, точно противившийся его бегу: — показал-бы я этому мерзавцу!»

Поручик бежал легко и свободно, привычный к физическим упражнениям. Преследуемый казался тяжелее. С каждым шагом Сухачев настигал его. Наконец, тот приостановился на мгновение, потом кинулся в сторону, в чащу. Затрещали ломаемые ветки, что-то тяжелое попадало на землю, должно быть яблоки и тотчас все замерло. Сухачев кинулся было вдогонку, но больно хлестнула его по лицу ветка. Тогда он остановился, всматриваясь, но перед ним была только непроглядная тьма. Поручик вынул револьвер и сказал раздельно и внятно. Он чувствовал, что беглец тут, где-то неподалеку, сидит на корточках», под кустами и тяжело дышит.

— Выходи сейчас-же, а то я стрелять буду.

Прислушался и повторил решительно.

— Ну-же, тебе говорят — выходи!

И тотчас-же кто-то поднялся перед ним и коснулся его плеча. Сухачев невольно отпрянул, потом протянул руку, нащупывая чье-то тело.

— Ну и бегаете вы, черт бы вас задрал, — сказал чей-то глухой недовольный голос: — и чего только не спите, чего вам нужно тут?

Пораженный стоял перед пойманным незнакомцем Сухачев и внезапно вскрикнул:

— Да ведь это пан Свинарский!

— Ну, и я, ну, и что из того? — отвечал тот угрюмо и, дернувшись, пошел на дорожку: — пустите уж… только из-за вас всю рожу раскровавил…

Удивленный офицер следовал за ним.

— Да почем-же я знал, что это вы?.. Вольно вам было бежать от меня… странно!..

— Ну и странно, — вдруг закричал волнуясь пан Свинарский: — ну и удивляйтесь на здоровье!.. Чего вы от меня хотите?.. Все только и делают, что преследуют меня… Пан Свинарский такой, пан Свинарский сякой… а я сам знаю, что я старый дурак, старый осел, свиная голова… Ну, что взяли? Вышел погулять, а меня травят, как зайца, стрелять грозятся.

Улыбающийся офицер оправдывался:

— Да не волнуйтесь, милый. Правда же, я не знал, кто это. Поверьте, и в мыслях у меня не было оскорблять вас.

Тогда, пройдя несколько шагов молча, схватил порывисто за плечо Сухачева Свинарский и, жарко дыша на него, зашептал:

— Ну, конечно, вы же порядочный пан офицер… Вы же благородный воин и у вас, должно, быть рыцарское сердце… Вы не будете смеяться и не выдадите меня. Когда у меня была в Пшемысле своя нотариальная контора, тогда ко мне часто захаживали офицеры. Я очень любил их компанию и все уважали пана Свинарского.

Он замолк, останавливаясь. Потом, также неожиданно, опять потянул за собою поручика. Доведя его до дома с той стороны, на которую выходили только одни окна, он указал на крайнее окно и сказал прерывисто:

— Вот здесь комната панны Катерины.

И когда недоумевающий Сухачев пожал плечами, спрашивая:

— Что-же из того?

Пан Свинарский задыхаясь, с дрожью и слезами в голосе, молвил:

— Да ведь тут вы застали меня; как блудный пес, сторожил я его под окнами. Каждую ночь, каждую ночь!.. О, эта чертовка еще вымотает мне всю душу!..

И когда сбитый с толку, ничего не понимающий Сухачев хотел спросить его, что значат эти слова, пан Свинарский быль уже далеко. Только высокая тень его маячила вдали.

 

VI.

На утро Сухачев съездил в деревню, но там суетились урядники, мужики чесали затылки, угрюмо уставившись в землю. Три лошади только приведены были на осмотр. Все боялись, что у них станут отнимать скотину. Им объяснили в чем дело, но они опять твердили свое:

— Чаво-же смотреть? — говорили они: — вестимо — лошадь обнакновенная…

И дальше этого не шли. Офицер пробовал толковать им. Начал он тихо и внятно. Мужики глаз не подымали, только переминались. Тогда он стал размахивать руками, помогать своей речи. Мужики подняли головы и заулыбались.

— Им бы в морду, — заметил урядник.

Сухачев отмахнулся и пошел прочь.

— Делайте, как знаете — чтобы к завтраму мне были лошади!

— Силой придется, стражниками…

— Зовите стражников!

Раздосадованный шел Сухачев по деревне, а потом по плотине, обратно в усадьбу. Привык он к беспрекословному повиновению и точному исполнению приказаний, а тут сразу началась какая-то бестолочь. Как-то совсем иначе представлял он себе эту свою командировку. Необычно было чувствовать себя в неловком, беспомощном положении. Стыдно было смотреть в глаза урядникам, ветеринару, чувствовать перед ними свое бессилие. Кроме того неловко как то было перед Варзиными. Точно обрадовался он их упрашиваниям и остался.

Остановившись над прудом, закурил Сухачев папиросу и задумался. Нужно будет на следующую ночь перебраться к старосте — ничего не поделаешь…

И, глядя на уток, сверкающих под солнцем белым пухом, невольно вспомнил поручик белое платье Катеньки, и голосок ее звонкий, и детский взгляд ее темных глаз. Что-то сладкое на мгновение подкатило к сердцу, как бывает, когда смотришь на милые, давно знакомые места после долгой разлуки. Потом вспомнил ночную прогулку свою, когда не спалось чего-то и странное бегство пана Свинарского, и еще боле странное его признание.

— Что за чушь, — бормотал Сухачев: — что за нелепица! Пожалуй, влюбился старый чудак — это еще куда ни шло! но к чему же слова его — «о, эта чертовка еще вымотает мне всю душу»… Видно совсем с ума спятил: Катенька — чертовка! Что же после этого сам пан Свинарский? Чертова перечница?

И засмеявшись своим мыслям, бросил Сухачев недокуренную папиросу в воду и веселым шагом поднялся в гору. А любопытныме утки кинулись со всех сторон к окурку и, крякая, и ныряя, унесли его с собою.

У плетня задержался поручик, прислушиваясь. Раз за разом раздавались в саду выстрелы. Любопытствуя, раздвинул Сухачев ветки вишенника и заглянул. Там увидел он Варзина и Бэбочку. Они стояли посреди небольшой лужайки, напротив липовой аллеи. В десяти шагах от них торчал врытый в землю столб, а на нем стояла бутылка с пивом. Вокруг валялись, поблескивая, зеленые осколки, Скинув пиджаки, в помочах, суетились Варзин и Бэбочка. Помещик шомполом забивал дуло пистолета; его друг подносил ему то порох, то паклю. Завидя Сухачева, они замахали ему руками:

— Сюда, сюда, генерал! Мы вот тут стрельбой занимаемся. Уже с охоты вернулись, выспались, да и опять за дело.

Сразу весело стало поручику, при взгляде на них. Захотелось сошкольничать. Подтянулся на мускулах и перемахнул плетень, который от тяжести его наклонился еще ниже.

— Вот, не угодно ли попробовать, — кричал Варзин: — мы в эту бутылку стреляем с уговором: кто попадет в горлышко и собьет его, тому и пиво, кто разобьет бутылку, с того за новую штраф. Покажите свое искусство!

Бэбочка потирал руки:

— Покажите, поручик, этому ракалии, где раки зимуют, а то он очень уж распетушился, — пять бутылок сряду ухлопал.

Вспомнил Сухачев слухи про меткость глаза Барзина и замялся было сначала. Хоть и хорошо стрелял он в училище, а вдруг да осрамится. Осмеют, пожалуй. А больше всего не любил Сухачев ронять своего достоинства. Но слишком уж задорно и весело смотрел на него Варзин, а Бэбочка подносил заряженный пистолет.

— Просим!

Поручик быстрым движением скинул китель и фуражку на траву. Сразу горячее осеннее солнце опалило ему лоб и плечи, подарило его последней лаской.

Он стал в позицию, взвел курок и нацелился. Хлопнул выстрел. Затрещали распуганные сороки, разлетаясь на дальние липы; им вторили гуси с пруда. Дым заволок глаза.

— Ничья! — вскрикнул Варзин.

И, точно, бутылка стояла целехонькая.

— А, черт! — досадливо бросил Сухачев, но сделал равнодушное лицо и улыбнулся. Уже чувствовал, что игра задела его за живое и что теперь уж он не уйдет. За ним стрелял Бэбочка и разбил бутылку. Варзин, почти не целясь, опять срезал горлышко и тут же, не отходя от столба, выпил все пиво. На этот раз и Сухачев не промахнулся. Ему стало жарко, глаза разгорались, хотелось пить. Он с радостью хлебнул холодного пива, по его заставили выпить всю бутылку и он не отказался — слишком увлекала игра. Все-таки Варзин оставался победителем, а это задевало самолюбие.

Еще две бутылки пришлось выпить поручику. Он никогда так много не пил. Голова его кружилась, тело точно стало чужим, только рука повиновалась глазу.

Бэбочка весь красный и потный уже не стрелял, а сидел на траве по-турецки, поджав ноги и бессмысленно улыбался. Варзин стал еще более болтливым и подвижным. Он хвастал и показывал свою меткость. Бил в подкинутую в воздух бутылку и разбивал ее в мелкие куски; разрезал пулей ребром поставленную визитную карточку. Сухачев понял, что за ним не угнаться.

 

VII.

Катенька, вся в белом, как и вчера, только с алой лентой (а вчера у нее была зеленая) мелькнула в липовой аллей и выбежала на полянку, звонко смеясь, а за нею едва поспевал раскрасневшийся пан Свинарский.

— Вот и не догнали! вот и не догнали, и ничего не получите! — смялась она.

И подбежав к Варзнну, обняла его за шею и целуя сказала:

— Здравствуйте, дядюшка. Много ли зайчиков убили?

— Трех, разлапушка, — отвечал Варзин, отирая со лба пот: — опять твой пан Свинарский отличился. Бежит к нему заяц, а он стоит истуканом. Ты чего же, кричу ему, глаза пялишь? Стреляй! А он молчит, приглядывается. Потом картуз снял и раскланивается. Да с ума ты сошел, что ли? Нет, говорит, с ума я не сошел, а только у меня обыкновенья такого нет, чтобы в дам стрелять, я всегда жантильомом был, и таким и останусь!.. Черт знает что такое!

Катенька залилась рассыпчатым смехом. Сухачев, глядя на запыхавшегося Свинарского, засмеялся в свою очередь. Он бы сам теперь не прочь был бы подразнить бедного. Тот обиделся видно, дернул вниз усы свои и брови нахмурил.

— Все это глупые шутки, и я смеяться над собою больше не позволю! Ты думаешь, что я у тебя служу, так ты можешь надо мною измываться? но я хотя и бедный, а тоже дворянин. И служу у тебя из одного уважения к твоей матушке, сам же ты пьяница и сквернослов, так и знай. Ты забыл товарищеское обращение, так я лучше сам уйду от тебя…

Произнеся без передышки столько горьких слов, бросил огненный взгляд пан Свинарский на Катеньку, на щеках которой играла еще веселая улыбка, смерил с головы до ног пораженного Варзина и, повернувшись ко всем спиною, гордо закинул голову и пошел к дому.

Долго все стояли пораженные, не зная, что делать.

Наконец, хлопнул себя по ляжкам Варзин и, вскрикнув:

— Ну, и дурак же он!

Побежал следом за своим управляющим-другом.

А Бэбочка подмигивая, заметил:

— Гонор показывает пан Свинарский… Это уж он не раз проделывает… и никуда он не уедет и уехать ему некуда. Будут они теперь вдвоем сидеть в комнате на кровати, плакать и целоваться. А потом поклянутся друг другу в вечной дружбе и пойдет пан Свинарский огурцы солить и вздыхать о том времени, когда была у него нотариальная контора. Стара штука!

Катенька же задумалась на минуту, потом смахнула с лица растрепавшиеся волосы и сказала строго:

— Нет, все-таки так нельзя обижать бедного — он человек хороший.

И, тотчас же рассмеявшись строгим словам своим, добавила:

— Ну, да конечно, все уладится, а мы давайте с вами по грибы в рощу пойдем до обеда.

Солнце давно уже было в зените и сухие лучи его обливали всю полянку ликующим сиянием. Сухачев чувствовал, что порядком его разморило и двигаться было как будто бы лень. От пива у него всегда тяжелели ноги, а тут еще как на зло столько было выпито. Но, видя доверчивую и вместе лукавую усмешку девушки, он взял себя в руки.

— Я с удовольствием.

А Бэбочка, цепляясь за желтеющую траву, силился поднять свое жирное тело.

Девушка, весело вскрикнув, побежала к дому и сейчас же вернулась с корзинками. Все трое вышли из сада на дорогу и пошли к роще, переливающей вдали своими зелеными, желтыми, алыми красками на дымчато-синем небе. В яровых полях шла суматоха, убирали последний овес и гречиху. А в роще обдало Катеньку о спутников ее сладким дыханием березы и папоротника; светлые зайчики забегали по лицам.

— Ай, гриб, гриб! — крикнула девушка, кидаясь куда-то в кусты и через минуту аукнула: — Ау, ау, — господин поручик. — идите помогать мне, здесь лисичек пропасть!..

Бэбочка шлепнулся под дерево и склонил свое красное лицо:

— Баста, никуда не пойду дальше — довольно меня морили. Разбудите ко времени.

— Какие они желтенькие, миленькие, точно цыпляточки, — говорила Катенька, стоя на коленях перед лисичками, желтым горохом рассыпанными во мху: — и чистые, чистые, у этих грибов никогда червей нет и за то я люблю их. Да вы помогайте проворнее!

Сухачов склонился рядом, с радостью погружая в холодный мох свои пальцы. В ушах тихий шум крутил от хмели и солнца, глаза жмурились ласково. Приятно было, что рядом щебечет хорошенькая девушка, и что листья вверху ведут свою песню. Так бы, кажется, сел и не вставал бы.

— Вы очень милая, — говорил он разнежено.

А она смеялась, близко, близко заглядывая в глаза ему.

— А вы смешной! Мне про вас уже рассказывали. Говорили, что вы бука, недотрога, монах: водку не пьете, женщин не любите. Ан все мне наврали: и пьете, и девушке комплименты делаете — ай-яй, стыд какой!..

И она хлопала в ладоши, а потом, отбежав, опять опускалась на колени и проворно срывала желтенькие скользкие головки.

— Эго меня сегодня ваш дядя напоил, самолюбие мое подзадорил, а женщин я даже очень люблю, особенно таких хорошеньких…

— Боже ты мой, какие страсти! да я вас бояться начну!

— Неправда, бояться не станете, — это я вас боюсь…

— Вот как?

— Да, да, я знаю… я тоже о вас слышал… вы, говорить, чертовка… — Сказал и прикусил язык, испугался, что примут за дерзость. Вот что делает проклятое пиво.

— Чертовка?

И вдруг, как зальется, точно колокольцы над рощью зазвенели. Руками полными своими, до локтя обнаженными всплеснула и опять рассмеялась.

— Чертовка?.. уж не пан ли Свинарский сказал вам это?

Сухачев кашлянул смущенно.

— Да уж сознайтесь, он? бедненький!

И, вскочивши на упругие ноги, вытянулась она перед поручиком всем своим гибким, дышащим здоровьем телом; потом прыгнула к нему близко в мох, стала на колени с ним рядом и шепнула чуть слышно:

— Ну, а что если и правда, если чертовка я, злая чертовка?..

Мгновенно блеснула карими глазами и прильнула в обжигающем поцелуе к губам поручика. Шумный вихрь подхватил Сухачева и заныло больно и сладко быстро-быстро забившееся сердце. А когда очнулся и взглянул по сторонам. Катеньки уже и след простыл.

 

VIII.

Еще некоторое время чувствовал приятную разнеженность во всем теле поручик, сидя во мху и оглядываясь, но вскоре какой-то червячок обиды закопошился в груди у него и, досадливо отряхаясь, поднялся он на ноги и пошел вон из рощи.

Как-то уж очень криво идет все эти дни. И с мужиками не ладится, и выпил он лишнее, а тут еще дал себя провести так глупо ветреной девчонке. Одно за одно цепляется и все в сторону клонит. Недаром он всегда себя в шорах держал, знал, что только в этом его сила. И добился уважений, безукоризненной репутации, отличаем был несмотря на свои молодые годы. А главное, досадно теперь было, что не знал он совсем к чему клонила Катенька, так посмеявшись над ним. Вдвойне досадно, потому что поддался он ее чарам и будто поверил чему-то — счастью ли, радости… А всегда сторонился от барышень, ждал от них не приятного, а путы.

Пройдя мимо сидящего под березою Бэбочки, думал Сухачев разбудить его, но почему-то обиженно решил:

— Пусть спит себе, красная рожа — мне какое дело!

Он решил сейчас же распрощаться с хозяевами и перебраться до утра в деревню к старосте. В саду никого уже не было, а в столовой застал он старуху Варзину с сыном и пана Свинарского. Горничная накрывала на стол, а они в стороне мирно играли в преферанс с болваном.

— Здравствуйте, здравствуйте, милый, — встретила Сухачева старуха: — как выспались? Присядьте-ка к нам, составьте партию — сейчас обедать будем.

Целуя ей сухонькую руку, извинялся поручик, что в карты он не играет, а благодарит за прием и надеется еще когда-нибудь иметь честь повидать ее; — сейчас же идет в деревню, где закончит свои дела и тронется дальше.

На усиленные же просьбы отложить отъезд, строго заметил он, что — «служба — прежде всего».

— И то верно, и то верно, — закивала головою старушка:       — за это люблю. Не ветрогон, не бездельник, как ты, — махнула она в сторону сына.

Но обедать все таки оставили. Варзин отнял фуражку у Сухачева и тот сидел насупившись, то и дело с беспокойством оглядываясь на двери, боясь встречи с Катенькою. Но Катенька к обеду не вышла, а прислала сказать, что с жару голова разболелась у нее, и она кушать не хочет. Облегченно вздохнул поручик, когда, распрощавшись со всеми, передав поклон Катеньке, вышел он из сада на дорогу и спустился к пруду. Тихо посвистывая, нес он свой небольшой баульчик и поглядывал на воду, на уток, на голубое небо. Опять спокойны стали его мысли и с гордостью чувствовал он на своих плечах офицерстве погоны. Когда же взобрался он опять на гору, где начиналась деревня, подбежала к нему босоногая, растрепанная и запыхавшаяся девка и сунула, глупо усмехаясь, записку.

— Что это? — спросил Сухачев, но девка молчала. Тогда, раскрыв записку, прочел поручик, не веря глазам своим: «Почему уехали так внезапно? Я мучаюсь. Устройте как нибудь, чтобы нам еще свидеться. К.»

Удивленно оглядел Сухачев голубенькую секретку, смял ее в кулаке, потом опять аккуратно разгладил; поднял глаза на девку, но ничего не увидел на глупом лице ее. Внезапно больно сжалось сердце, точно от нежданной радости, но сейчас же подумал досадливо: «черт знает, что это такое. И впрямь, чертовка какая-то». И сказал решительно:

— Слушай, ты, карандаша у меня нету, так передай на словах барышне, что очень я занят, завтра чуть свет еду, а ей желаю счастливо оставаться. Поняла?

— Поняла, — ухмыльнулась девка и побежала вниз под гору, распугивая громким криком гусей.

А поручик пошел в деревню.

 

IX.

Крепко спал Сухачев на высокой деревянной кровати старосты в чистой половине его избы. В открытые маленькие окна веял легкий ночной ветер, неся с собою запах сена и яблок, а в горенке пахло свежим хлебом и дегтем. Долго провозился поручик, выискивая блох на мягкой перине и, уставший, спал, как убитый и видел занятные сны. Потом будто взяло его непонятное беспокойство, чувствовал, что нужно проснуться, но не мог. Наконец испуганно дернулся и сел, ширя все еще слепые глаза.

В окнах дрожал розовый свет, а на улице рос людской гомон.

Сухачев сидел на кровати и смотрел в окно. Неужто утро уже? Но потянул воздух носом, ясно почуял запах гари. Тогда подбежал к окошечку и заглянул на двор.

Все небо залито было алым заревом. По улице бегали ошалелые бабы. Плакали дети, блеяли овцы, мычали коровы, а над всем этим содомом гудело пламя.

Наскоро натянул на себя поручик верхнее платье и выбежал из хаты. В дверях стояла ополоумевшая хозяйка за подол ее цеплялись дети. Упершись мордой в землю, выла собака. Досадливо пихнув ее ногой, кинулся Сухачев вдоль по улице к месту пожарища. Навстречу ему бежали девки и парни с ведрами к пруду, который пламенел теперь всеми цветами радуги. Горел овин, полный несмолотого хлеба. Веселые огненные брызги тянули ввысь, заплетали золотые гирлянды и в дикой пляске кружились и гасли в дымном небе. Уже из экономии приехали рабочие с пожарной кишкой и серебряная водяная струя сплеталась с золотыми струями огня, но не та, ни другие — не уступали.

Растолкав зевающую толпу мужиков, вышел Сухачев вперед, туда, где работали пожарные и сейчас-же стал распоряжаться. Здесь он чувствовал себя на месте, голос его звучал громко и властно. Работа пошла скорей и веселей. Оглядываясь, не мог поручик разглядеть в толпе Варзина и его управляющего.

— А где же барин? — спросил он одного из рабочих.

— Да все три барина еще вечером со двора уехали, — отвечал тот: — нас барышня взбудили.

И не успел отойти от говорившего Сухачев, как увидел чью-то женскую фигуру бегущую к нему. При новой вспышке пламени, узнал поручик в бегущей Катеньку и пошел ей навстречу, застегивая второпях натянутый китель.

Непонятное волнение вдруг овладело им и как там в роще затуманило голову.

— Куда вы, Катерина Васильевна? — крикнул он, желая этим скрыть свое смущение.

Но, не слушав его слов, подбежала к нему Катенька вплотную и у самого лица своего увидел поручик два черных глаза ее, в которых горел теперь неверный отблеск пожара. Тяжело дыша от быстрого бега, вплотную придвинулась девушка к офицеру. На белое платье свое накинула она теплый бабушкин платок и теперь, распахнув его, уцепилась полными пальцами своими за плечи Сухачева и пытаючи заглядывала ему в лицо.

— Да что с вами. Катерина Васильевна? — бормотал тот. смущаясь все более.

Наконец, справившись с дыханием своим, Катенька молвила:

— Сознайтесь, ведь это вы сделали?

— Что такое? — тревожно спросил Сухачев.

Тогда, почти прижимаясь к нему и поворотивши лицо свое в сторону пожарища, она ответила коротко:

— Вот это!

Пораженный и раздосадованный, но еще не веря ушам своим, Сухачев вскрикнул:

— Вы хотите сказать, что…

— Да, я говорю, это вы что сделали…

И вдруг, придя вся в движение, хватая его за плечи и отстраняясь, быстро зашептала Катенька:

— Сознайтесь… да сознайтесь-же… это вы подожгли… вы хотели меня видеть, я знаю это… но вы не подумали о бедных крестьянах, вы подожгли их хлеб для того, чтобы удовлетворить свой каприз, для того, чтобы вызвать меня… неужели-же вы не могли сделать это иначе?.. неужели у вас нет сердца?..

Напрасно Сухачев пытался возражать, Катенька не слушала его. Голос ее дрожал, глаза то вспыхивали, то меркли. Было мгновение, подумал поручик, что она безумная и холодная дрожь пробежала у него по спине.

Наконец, не выдержал он. Стиснул ее горячий руки и сказал холодно и строго.

— Помилуйте, Катерина Васильевна, опомнитесь: откуда у вас такие мысли? Чтобы русский офицер сталь поджигателем, хотя бы из-за таких прекрасных глаз, как ваши! Вы срамите меня перед этим народом, который вот уже слушает нас. Возьмите себя в руки и поймите, что все это, по меньшей мере, нелепо. И должен сознаться вам, что я не имел намерения видеть вас сегодня.

При этих словах вырвалась Катенька из рук Сухачева и заливаясь слезами, бросилась прочь от него с громким криком:

— Жестокий, жестокий!..

И в удивлении расступались перед нею мужики и бабы, недоверчиво поглядывая на офицера.

Кусая губы и сжимая кулаки, стоял поручик в суетящейся толпе и не знал, что подумать. И досада, и недоразумение, и стыд попеременно владели им. Была минута, когда хотел он бежать за Катенькой, схватить ее и душить, пока она не сознается ему, что все наврала, что не думает о нем того, что говорила. Ее подозрение сводило его с ума. Как сметь заподозрить его в таком преступлении! Его — поручика Сухачева, самого примерного, выдержанного офицера. Но если она безумна? Нет, нет, нельзя допустить это — скорее хитрая, бессердечная — чертовка, как назвал ее пан Свинарский.

Путались мысли в голове поручика и все нелепее чувствовал он свое положение. Наконец махнул досадливо рукою и пошел к дому старосты.

Огонь поутих. искры уже не летели ввысь — от сарая остались одни обуглившиеся, тлеющие стены. соседние хаты удалось отстоять. Бог дал тихую ночь, а сарайчик был на отлете, за садами и огородами.

Сухачев шел по темной уже улице, опустив голову и спотыкаясь в рытвинах. Сонь, как рукой сняло.

— Чертовка, — повторял он.

Подойдя же к крылечку своей хаты, нежданно остановился и схватился за козырек фуражки. Он вспомнил, какую самонадеянную ребяческую чушь говорил Катеньке в первый вечер их знакомства. Неужели же он сам был виною дикого ее подозрения? Так значит она думает, что он увлечен ею и уже готов на всяческие безумства? Нет, этого нельзя допустить, нужно во что-бы то ни стало все выяснить. Он не успокоится иначе. И так уже он чувствует себя почти преступником. Он мог вчера вечером обронить зажженную спичку…

Одна мысль об этом приводила его в трепет. Не должно быть никаких сомнений — это нужно прежде всего для него самого.

 

X.

Сумрачный и злой ехал на утро Сухачев по пыльной дороге дальше из села в село. Давно уже скрылась из глаз усадьба Варзиных, а все еще думал он о Катеньке и о случившемся ночью, выискивал способ выяснить недоразумение, мысленно составлял письма Катеньке и каждый раз казались они ему недостаточно убедительными. Теперь злили его и лошади, и ямщик, и дорога. На мужиков впервые накричал он, грозился отдать их под суд, а становых распек. Лицо у него было злое, бледное от бессонной ночи, а голос его ему самому не нравился — стал он не молодым, поручичьим, а каким-то хриплым, генеральским.

Наконец, добравшись к вечеру до новой стоянки, где предупрежденные, что едет строгое начальство, все его уже ждали — он не стал ни с кем разговаривать, а, потребовал чернила, сел писать Катеньке письмо.

Заверяя ее в своем уважении, он просил поверить честному слову офицера и дворянина и снять с него тяжелое для него подозрение в поджоге. Припомнив все, что он делал в тот вечер, он писал, что и случайно не мог он поджечь сарая. Потом стороною объяснил ей, стараясь выражаться, как можно более мягко, что хотя она ему и нравится, как удивительно достойная и хорошенькая барышня, но он не считал себя в праве, несмотря на то. что произошло между ними, мечтать о чем либо большем, а потому и не делал попытки еще раз встретиться с нею, несмотря на полученную им от нее записку. Ко всему этому прибавил он, скрепя сердце (так как совестно ему было сознаться в этом), что то, что он говорил ей в первый вечер их знакомства, всего лишь громкие фразы, ребяческий задор, просто шутки, которым не следует придавать значения. Что сам он скромный офицер, обыкновенный смертный, у которого, если и есть какое-нибудь отличительное достоинство, то это только его строгая служебная исполнительность и чувство долга.

В конце Сухачев глухо прибавил, что еще более заставляет его быть сдержанным то, что он уже почти не свободен. За всем этим, он утешает себя мыслью, что не оставить по себе неприятных воспоминаний и надеется, что Катерина Васильевна будет так любезна и ответит ему в положительном смысле, потому что мнением ее о себе он очень дорожит.

Запечатав послание, Сухачев отдал его стражнику и приказал отвести к Варзиным и передать его барышне в собственные руки.

Успокоившись на этом, он разделся и лег спать, а на утро узнал, что письмо доставлено по принадлежности, но ответа, сказали — не будет.

Обескураженный, Сухачев принялся за дела свои, но вскоре почувствовал, что так оставить нельзя, что может завариться неприятная история. Сразу представил себе, какие сплетни пойдут по городу, если Катенька хоть словом обмолвится об его письме и своих подозрениях. Не говоря о том, что на это не очень благосклонно взглянет начальство, поразит все случившееся и ни в чем неповинную Люсиньку — его невесту, которую если и не обожал страстно Сухачев, то все же любил нежно и разумно, как, по его мнению, должно любить невесту и жену. Теперь же и это чувство как-то странно поблекло перед беспокойными мыслями о Катеньке, которую готов он был ненавидеть, но образ которой, волнуя, уже не покидал его.

Хотелось думать ему, что Катенька уже и забыла его, и ночная выходка ее — девичья шутка, кокетство злое, а думая так, досадовал он, как смела она шутить с ним, и приходили к нему мечты неясные о каком-то неведомом ему еще чувстве жгучем, о любви ее, вспыхнувшей мгновенно, о дурмане, какой ощутил он от ее поцелуя. Тогда все казалось ему полным тайного значения и хотел он, чтобы верила она тем словам его сумасбродным, которые говорил он ей в первый вечер и хотел верить, что точно может он из-за прихоти своей пойти на преступление, из-за любви мгновенной убить человека. Представлялось даже, что пусть и он поджег деревню, чтобы повидать милую, а потом трепещущую, любящую, оттолкнул, пресытившись властью. Быть может Катенька знает и то, когда ночью бегал он за паном Свинарским, как за соперником и, приняв это за ревность, покорилась его рыцарскому чувству. И даже так вот, хотя и сказочно очень, но выходило понятно, а если иначе, если только шутила она, то сразу путалось все, казалось диким и опять брала досада.

Наконец не выдержал Сухачев и, выбрав лучшего коня у стражника, сел и поехал обратно к Варзиным, наказав дожидаться ямщику в следующей деревне, где назначено было новое место сбора. Там стояло недалеко поместье Назимова, закадычного друга поручика.

 

XI.

Быстрой рысью ехал Сухачев по дороге к Варзиным. Вечер опять пламенел под примолкнувшими полями, и веял от лугов печальный запах трав и цветов. От ровного бега лошади улеглись взволнованные мысли, и только сердце билось тревожно, не то от желания смутного снова увидеть Катеньку, ее карие глаза и стройную полную фигуру в белом платьице, не то от страха, что письмо его прочтется другими и в строках его найдут тайный смысл.

Золотисто-сизая пыль вилась под ногами лошади, точно в дымном облаке скакала она — через леса, через моря, в тридесятое царство. И далекий, а потом мгновенно близкий крик коростеля казался Сухачеву сказочным, точно и впрямь не птица, а колдун ворожит в хлебах.

И смутно сливались в душе поручика два женских образа — Люсеньки и Катеньки — один такой скромный, маленький и нежный, другой — злой и насмешливый, но манящий.

— Ах, чертовка, — шептал Сухачев, — извела она меня, заварила кашу. Молчал бы я лучше, не писал бы — и концы вводу. Ну, пусть бы думала, что хочет. А то теперь, поди, распутывай. Дураку еще этому Варзину попадется письмо — не поймет толком, по городу в пьяной компаний своей ославит. Да и зачем сейчас еду?

Но в тысячный раз так себя спрашивая, поручик все-таки не воротил обратно, точно теперь одно событие влекло за собою другое и он не смел противиться им.

Когда солнце уже все окунулось в лиловую тучу на закате, впереди выплыл холм с усадьбою Варзиных. И только теперь подумал Сухачев, что скажет он Катеньке, а еще хуже бабушке ее, когда появится нежданно пред ними. И так ничего не придумав, въехал он во двор перед крыльцо дома, слез с лошади, привязал ее к дереву и отворил двери в сенцы.

На этот раз тишина царила в соседних комнатах и цветные стекла, потемнев, не лили свой необычный свет на пол.

Сухачев кашлянул, открыл дверь в столовую и заглянул на веранду. Но и там никого не увидел. Тогда спустился в сад, прошел по тропинке к кухонному флигельку и постучался в окно. На стук выглянула девка, та самая, что передала Сухачеву записку от Катеньки. Увидав офицера, она широко осклабилась и, подойдя близко, молвила, точно сообщница:

— Вам барышню?

«Эге, да ты шустрая», — подумал Сухачева» и на мгновенье стало ему как-то не по себе, точно заглянули ему, любопытствуя, в душу, но сейчас же оправившись, сказал строго:

— А барина нет разве?

— Нетути… они все уехали… только старая барыня, да барышня… Я живенько барышню скликаю, вы в саду обождите… они обрадуются…

И, не дав ответить поручику, застучала проворно босыми пятками.

Досадливо морщась и необычно волнуясь, стал прохаживаться Сухачев по аллейкам туда и обратно. Одумавшись, хотел уж было воротить девку и просить доложить о себе барыне, придумывая какие-то извинения и объяснения своего приезда, но потом покорился судьбе и стал дожидаться Катеньки.

«Точно на свидание приехал, — думал он: — к возлюбленной. И девка будто подкуплена и конь ждет у крыльца. Узнали бы товарищи — что подумали бы! Похитителем каким-то приехал, воспользовавшись отсутствием хозяина. Положительно дико складываются обстоятельства и все не в мою пользу. Как объяснить ту случайностями, когда все точно подстроено…»

Но думая так, волновался Сухачев все больше и не потому, что боялся последствий, а потому что уже чувствовал себя в плену событий, сплетающихся так необычно и. как странник, попавший в заколдованный лес, чувствовал смутно гибель свою, но все же шел дальше, прельщенный манящими чарами.

Все гуще сплочивались тени и уже касались дорожки, по которой ступал, ни на минуту не останавливаясь, поручик.

Но минута плыла за минутой, а никто не шел к Сухачеву. Очнувшись от мыслей своих, пошел он было к крыльцу. И как тогда, когда увидал пана Свинарского, так и теперь вздрогнул от неожиданности. Что-то белое промелькнуло в кустах и быстро-быстро пронеслось мимо. Сухачев сразу узнал Катеньку и поддался было в ней. Но от него отпрянули с таким ужасом, что он не посмел идти дальше.

Тихо вскрикнула девушка, взлетев на ступеньки веранды, на мгновенье оборотила лицо свое в сторону незваного гостя и скрылась в глубине дома. А вслед за этим прибежала девка и, махая еще издали руками, громким шепотом кинула:

— Уезжайте, уезжайте — барышня выйти не может!.. — и уже подойдя близко, добавила соболезнующее.

— Плачут очень, убиваются, бедная!

Тогда, не зная, что делать, кинулся Сухачев в комнаты, забыв всякую предосторожность и наугад стал искать Катенькину комнату. Ему посчастливилось найти ее быстро. Дверь в нее была раскрыта, ветер играл занавеской в раскрытом окне и вечерняя звезда горела в нем, как в синей рамке. Небольшая кровать белела у стенки, в углу стоял кружевной туалет и в сизом зеркале увидел Сухачев смутное свое отражение.

Катеньки и здесь не было.

Но, глянув на стол, с кинутыми на нем листками бумаги, вдруг вспомнил поручик посланное им письмо и стал поспешно шарить в ящиках, ища его. Если бы мог он в ту минуту оглянуться на самого себя и понять, что делает — должно быть сгорел бы от стыда, но сейчас он точно потерял голову и ничего не помнил. Не разобрав в сумерках, что попалось ему под руки, он схватил охапку писем и какую-то тетрадь, и опрометью бросился вон из комнаты к своему коню.

 

XII.

Поздно ночью приехал Сухачев в усадьбу Назимова и, не дожидаясь, пока разбудят, хозяина, прошел сам к нему в спальню. Протирая глаза, удивленно смотрел на друга молодой помещик.

—Откуда же это ты? — спрашивал он, довольный нежданному гостю.

Сухачев присел на край кровати и сказал угрюмо:

— Лучше не спрашивай. В такую историю втяпался, что и не поверишь.

— Ты-то? — изумился Назимов.

— Я самый. Просто ума не приложу. Только, вот что — я спать не могу, так давай посидим — есть у тебя что-нибудь такое…

— Выпить? — все более приходя в недоумение, догадался помещик.

— Ну, да…

— Как же, есть… там в шкафу коньяк стоит, а рюмки и лимон в столовой. Тащи сюда.

Угрюмо достал Сухачев коньяк и пошел за рюмками. Вернувшись, застал он Назимова совсем бодрого. Тот зажег лампу и теперь сидел в кровати и курил.

— Ну, исповедайся, — сказал помещик весело: — я слушаю…

Поручик разлил по рюмкам коньяк, чокнулся и выпил. Приятная истома вместе с усталостью от пережитых волнений охватили его. С каждой рюмкой он точно погружался в мягкую вату и сердце переставало биться. С необычайной для него откровенностью (все теперь было необычно и он уж примирился с этим), рассказал Сухачев приятелю свою одиссею. Изумленно внимал ему Назимов: — он не узнавал в рассказе поручика прежнего своего, всегда холодного и рассудительного, приятеля.

— Да ты, что же это — переродился? Дай-ка, дайка на тебя посмотрю. И впрямь, что-то есть такое! нет, право, удивляюсь, чему волноваться было?.. Ну, ошалела девка, а ты еще ей чуши наплел, вот она и вообразила… от них всего дождешься, особливо от институток. Больше в мечтах живут, инстинкты до поры скрывают, а выскочат на свободу — точно очумеют. С одной стороны — природа, которую гнали в дверь, с другой стороны фантазии и идиллии. Мне случалось встречаться с такими — бедовыми бабенками становились — до седых волос зуд к романтизму и огонь в крови. Ты, брат, не отчаивайся, положительно говорю, твоя Катенька вполне здоровая девица в соку. Только, конечно, если хочешь и невинность соблюсти и капитал приобрести, то она тебе не пара и следовало бы поосторожнее. Тут, брат, каждое лыко в строку! я тебя потому и не узнаю — и глупости девице набрехал (ну, это куда ни шло, мог не знать такого сорта женщин) и письмо глупейшее написал, да еще с намеками какими-то на некий случай (и ведь случай-то пустяковый, детский), а в довершение всего совсем из Александра Дюма геройскую трагедию разыграл: ворвался ночью в чужой дом, гонялся по саду за девицей и в конце концов из заветной шкатулки (будем выражаться в стиле!) письма похитил. Одно слово, молодец! Жаль только, что Варзина дома не случилось, он бы тебе из своего пистолета (тоже в стиле!) ухо оторвал бы на двадцать шагов — и поделом было бы!.. Удивляюсь, как еще Пиковая дама — старуха Варзина тебя не увидела и от страха не померла…

— Да не бреши ты, — остановил приятеля Сухачев, опять впадая в мрачность: — и так тошно, а ты еще зубоскалишь. Сам понимаю, что глупо все вышло, потому с тобою и разговариваю. Дай дружеский совет, как дальше быть…

— Плюнь на все это — вот тебе совет…

— Нет, что ты, помилуй! — теперь уж так нельзя, и потом письма эти у меня несчастные… они мне руки жгут… ведь, на этот раз я не на шутку ее обидел… а она, знаешь, право… в ней есть что-то такое…

Назимов схватился за свою русую бородку и залился веселым смехом:

— Ну, так и есть — совсем спятил! Да чем же дело стало? Одевай завтра парадный мундира и по езжай официальное предложение делать.

— Ты опять за свое!..

— А ты за чужое… впрямь тебя подменили. Ну, если хочешь завершить все это в романтическом духе, — нарви букет роз — у меня есть замечательные, письма обвяжи розовой ленточкой и отправь по назначению.

Сухачев сморщился, точно от зубной боли. Не нравился ему тон приятеля, но и сам он другого выхода не видел. О Люсеньке он уже боялся и подумать. До нее не могло все это не дойти и оправдания его были бы напрасны. Он точно отрезал себе все пути отступления. И в душе его было смутно. Опять заговорило в нем самолюбие и досада. Его же оскорбили и ему приходится за все расплачиваться. А глаза Катеньки лукаво усмехались и дразнили.

Резко сорвался Сухачев с кровати и зашагал по комнате. Назимов следил за ним, посмеиваясь. Теребил свою русую бородку и прищурился.

— Тэкс… пробрало, — наконец молвил помещик: — понимаю. И венчаться страшно, и бросить жаль. Похить тогда и вези в тридесятое царство. Я тебе лошадей дам — как птицы… Послушай — с тобой говорят! При тебе эти письма дурацкие?.. Покаж мне.

Нехотя оборотился к приятелю поручик.

— Что ты с ними хочешь сделать?..

— Чудак! Прочтем их, раз они к нам в руки попали!

— Чужие письма?

— О ла-ла! Он о благородстве заговорил! Да где же оно у тебя было, когда ты их похитил?

Сухачев потемнел. Назимов заметил это и постарался смягчить слова свои:

— Да ты не бесись, а слушай. О тебе же стараюсь… Конечно, что там о деликатности думать было… я понимаю… но в таком случае нужно найти способ выпутаться. Нужно же нам врага своего знать! Авось, что-нибудь выяснится.

Смягчившись, поручик опять присел на кровать и достал смятую пачку из бокового кармана кителя.

— Ну, что это может выяснить! Письма от подруг, чепуха какая-нибудь…

— Чепуха — чепухой, а все же посмотрим…

И, взяв из рук поручика пачку, Назимов стал, не читая, перебирать ее:

— Ну, это все, действительно — шерочке—машерочка поцелуи передает… «ах, как скючно, а тебе не скючно?» — наизусть знаю! Только, постой, постой… тут ты еще что-то захватил, догадливая голова… Так и есть — дневничок… полюбопытствуем…

— Что ты? что ты, помилуй! — заволновался Сухачев: — отдай сейчас! гадость какая…

Но помещик уже перелистывал листки тетради и усмехался, перекладывая с одного угла рта в другой дымящуюся папиросу.

— Атанде, не мешай… тут-то, пожалуй, вся собака зарыта… слушай-ка…

И, путаясь, запинаясь, стал разбирать девичий неверный почерк;

— Вот наугад: — «21-го июля… Ах, что же эго за люди кругом такие. Или пьют, или в карты играют, или бранятся… Прямо ужас!! Забавный этот пан Свинарский, смотрит на меня влюбленными глазами вот уже вторую неделю и все вздыхает о своей нотариальной конторе. Если бы можно было верить дядюшке, который рассказывает про него такие удивительные вещи… А вдруг в нем кроется необычайный человек! Так бывает, что под некрасивой, смешной внешностью таится гордое сердце и железная воля… Я даже читала где-то об этом… Надо только уметь видеть…»

«23-го июля.

«Нет, напрасно только его, бедного, мучаю. Он уже конченный, а может быть и никогда не был человеком… Я в ужасе, но все-таки продолжаю, как начала. Пан Свинарский теперь сам бы удивился, если бы я переменилась. Ему точно это нравится, хотя минутами мне его жаль становится»…

— Ну, тут дальше в том же роде, — заметил Назимов, перелистывая тетрадку: — да и без того ясно, как керосин. Твоя Катенька в тебе героя увидела, необыкновенную личность, приключений захотелось, ну, а «отсюда все качества»…

Помещик налил снова коньяку в рюмки и чокнулся с Сухачевым. Уже на дворе занималась заря.

Небо светлело, становилось изумрудным; одна за другой погасали звезды. Какие-то птахи проснулись и чирикали под окном. Далеко с болот, вместе с сыростью, неслось блеянье бекасов. Потягиваясь, Назимов дунул на лампу и сказал:

— Давай спать теперь… Ложись на тахту, а вот тебе подушка…

 

XIII.

В часу третьем дня перед обедом ходил Сухачев по бельведеру над Волгой в саду Назимова, заложив руки за спину и потягивая сизый дым сигары. За обеденным, под. сиреневой беседкой, столом, уже накрытым к обеду, сидел сам хозяин и приготовлял крюшон. Чесунчевая рубаха его, подпоясанная алым кушачком, раздувалась на спине, как парус, русые волосы падали на серые насмешливые глаза. Под августовским солнцем рябила и сверкала вода серебряной чешуей, лиловели далекие леса и желтели песчаные отмели. Шумными стаями переносились с берега на берег утки и звонко шлепались в заводи. Точно на зло пыхтел пароход не приближаясь, не удаляясь, точно остановившись.

— Ну, посмотрим, как на нее этот номер подействует, — говорил, причмокивая, Назимов: — во всяком случае вышло весьма красиво. Таких роз у Варзиных, пожалуй, нет. Сам Варзин пьяница, а старухе не до того. Поставит Катенька букет в вазу у себя в спальне, будет нюхать и вспоминать коварного поручика, а в дневнике своем напишет: «все мужчины подлецы, а Сухачев душка»… Нет, право это даже хорошо так… не по шаблону. И кто бы мог подумать, что ты станешь героем такой истории!

Сухачев морщился, продолжая мерить бельведер. Не нравились ему циничные шуточки Назимова. Раньше он сочувствовал тому, что молодой помещик так хладнокровен и практичен — никогда не увлекался и пользовался всем без шума, но сейчас это действовало на нервы. Слишком уж просто все выходило, по словами его — просто и плоско. И Катенькин образ обесцвечивался, тускнел, становился каким-то общим. Но Катенька не могла быть такой обыкновенной институткой, да и сам Сухачев не заварил бы этой сутолоки, если бы все объяснялось так просто. И даже хорошо, что ищет она в людях того, чего в них нет — от этого они сами другими становится. Пусть романтизм — не все ли равно, как называть?

— Да иди ты сюда! — крикнул, наконец, Назимов, уже несколько раз окликавший задумавшегося поручика: — суп на столе и ответ принесли.

Точно хлыстом ударили Сухачева. Обернулся на зов и, нахмурясь, пошел к столу.

Назимов, посмеиваясь, вертел в руках знакомую уже голубую секретку.

— Ну-ка, читай!

Поручик почти вырвал ее из рук приятеля.

«Я так одинока, так несчастна», — прочел он.

Вот все, что там было написано.

С беспокойством и недоуменно посмотрел Сухачев на приятеля, потом снова на записку. Теперь уже ничего не мог понять он. На просьбу простить его за невольное похищение чужих писем, на просьбу вернуть его письмо, Катенька написала всего вот эти две строчки, в которых могло быть заключено много смысла, а могло и ничего не быть, кроме насмешки.

Глядючи на сумрачное лицо приятеля, Назимов свистнул и протянул руку за запиской:

— Позволь мне полюбопытствовать…

И, прочтя, в свой черед пожал плечами:

— Ну, батенька, одно могу сказать — тонкая штучка твоя институточка!

И, насвистывая какой-то меланхолический вальс, стал разливать суп.

Весь обед просидели приятели молча. А после обеда поехал Сухачев в стан заканчивать перепись и с тоскою думал дорогою, что завтра придется уехать далеко отсюда, в крайний конец уезда, так ничего и не выяснив с Катенькой. Теперь он и сам бы не знал, что нужно ему от нее — того ли, чтобы она поверила в душевную невинность его и скромность, как он этого добивался раньше, или думала, что действительно герой он, призналась бы ему в своей любви. Страх же за письмо свое, за то, что могут узнать о нем — совсем пропал у поручика — все его мысли были о Катеньке и о том, что она подумает.

Вернувшись к Назимову, застал его Сухачев в той же сиреневой беседке с гитарой в руках, а на столе стояли бутылка коньяку, лимон, сахар и рюмки.

Еще одна заря гасла в небе, и Волга широко дышала, розовея недвижимыми своими водами.

Растрепав русую свою бороденку, пел Назимов жиденьким, но приятным баритоном:

«Я ехала домой, я думали о вас»…

И нежно подпевала ему гитара, а Сухачев, сидя верхом на стуле, склонил на спинку голову и, невольно выстукивая ногою такт, смотрел на воду, на далекий луговой берег, на киргизские юрты вдали и думал о Катеньке. Сладко сжималось сердце и казалось ему, что Катенька поет эту песню и будто не барышня она уже, а замужем и муж у нее есть, и дети. А она едет со свидания с ним — Сухачевым и сидит в душном вагоне, и смотрит в раскрытое окно, на луга, на реку, вот так, как он сейчас, и лицо у нее бледное, грустное-грустное и скорбные тени лежат под глазами, а в глазах, темных, еще живет образ его и сладкая в них истома.

И тихо, короткими вздохами, вздыхал молодой поручик, впервые ощущая во всем теле непонятную негу и печаль, точно теплые и темные воды реки баюкали его.

— «Ах, как странно, как хорошо», — думал Сухачев и ему казалось, что никогда не слыхал он лучшего голоса и лучшего романса.

А когда кончил Назимов свою песню, оборотил к нему поручик побледневшее лицо и спросил тихо:

— Скажи, ты любил когда-нибудь? Мне казалось раньше, что я уже любил, а теперь, вот, не знаю, потому что никогда не было мне так больно и радостно, как сейчас от твоего пения…

«Любил ли ты, страдал ли ты?»

Дурашливо запел помещик, но сразу замолк и угрюмо стал перебирать струны:

— А, ну тебя!

И снова запел какую-то песню.

 

XIV.

— Да где же они, черт возьми! — кричал кто-то охрипшим басом и тяжелые шаги быстро приближались к сиреневой беседке.

Назимов бросил гитару, прислушиваясь. Сухачев вскочил взволнованно — он узнал этот голос.

В беседку вбежал Варзин. Был он в охотничьих сапогах и охотничьей куртке, в руках держал арапник. За ним едва поспевал провожавший его казачок.

— Какими судьбами? — весело и лукаво посматривая на гостя, воскликнул Назимов.

— Непостижимыми! — буркнул Варзин, встряхивая руку соседа: — мое почтение…

И, остановившись в пол-оборота к Сухачеву, почти крикнул:

— Я, собственно, к вам, молодой человек, господин генерал!

Предчувствуя объяснение, сдержал себя Сухачев и сказал спокойно:

— Я к вашим услугам, господин помещик… и указал рукою на выход, приглашая пройти в другое место.

Буркнув еще что-то себе под нос, выскочил из беседки Варзин, а за ним медленно вышел Сухачев.

Назимов, посмеиваясь, крикнула, вдогонку:

— Кончайте скорее и приходите коньяк пить!

Поскрипывая высокими сапогами по песку дорожки, шел Варзин бок-о-бок с поручиком и, не оборачиваясь к нему, уперши лоб в землю, говорил:

— Я милостивый государь, человек прямой и экивоков не терплю. Я молодежь люблю, но требую к себе известного уважения. Могу с ними пить и даже напиваться, но чести своей затрагивать не позволю!

Последние слова выкрикнул взбешенный помещик и остановился, точно врос в землю.

Холодно глядя ему на вздувшуюся синими жилами толстую шею и чувствуя, как у него самого растет нервное раздражение, Сухачев молвил:

— Охотно верю вам, господин помещик, и даже не сомневаюсь в словах ваших, но не могу понять, какое это может иметь отношение ко мне?

— Не понимаете? — вдруг багровея, трясясь и сжимая кулаки, заорал Варзин: — не понимаете? Так я вас заставлю понимать, черт возьми! Вы думаете, что пользоваться отсутствием моим и врываться в мой дом к моей племяннице — не оскорбление? Вы думаете, что записочки посылать с букетами — позволительно и даже похвально? Вы полагаете, что опорочить благородную девицу — плевое дело, за которое по головке гладят? Вы так думаете, господин современный рыцарь, доблестный воин?..

Пользуясь перерывом, пока задыхаясь оправлялся Варзин, глотая слюну и откашливаясь, — поручик спросил все также сдержанно:

— Оставляя в стороне пока ваши оскорбления, я хотел-бы знать все-таки, что вы от меня хотите?..

— Что я хочу?.. Я хочу знать, поручик, что думаете вы дальше делать? Намерены ли вы объяснить мне свои действия по отношению к моей племяннице, Катерине Васильевне или думаете следы замести и убраться восвояси?

Сухачев холодно перебил:

— И это не ясно… Будьте любезны сообщить мне, какие претензии имеет ко мне Катерина Васильевна? Просила ли она у вас защиты?

— Какие претензии? Да шут ее знает! Она молчит, как истукан. Заперлась и молчит. Но мне то что за дело?

Глядя на покрасневшее лицо Варзина, поручик чуть улыбнулся, успокаиваясь:

— В таком случае и я ничем вам не могу помочь. И не вправе посвящать вас в личные дела Катерины Васильевны, если и она этого не желает…

Сбитый с толку, уставился Варзин на Сухачева:

— И не намерены загладить свое поведение формальным предложением?

В свою очередь пожал плечами Сухачев и, уже не скрывая улыбку, молвил сухо:

— Для меня это была-бы слишком» большая честь, господин помещик, но не имея данных на успех, — я отказываюсь от нее…

— Что?

— Успокойтесь. Надеюсь этим инцидент исчерпан. Теперь же я весь к вашим услугам.

И говоря это, повернулся поручик спинок к Варзину и быстро пошел в сиреневую беседку, где все сидел Назимов со своей гитарой.

Схватив приятеля за руку и крепко сжав ее, Сухачев сел рядом и сказал дружески:

— Голубчик, помоги мне. Вот господин Варзин ждет от меня удовлетворения…

— Да, жду, — подтвердил Варзин, наливая себе рюмку коньяку и с жадностью проглатывая ее.

— Будь другом. Устрой это сейчас. Надеюсь и мой противник ничего не будет иметь против. А для меня это важно. Чтобы не было огласки, понимаешь?..

Усмехаясь в русую бороду и поглядывая на того и другого, Назимов встал и помолчавши молвил:

— А не плюните?

Но видя, что опять готовы они вспылить, махнул рукой и, говоря: «ладно, ладно», пошел к дому.

Отворотившись спиною друг к другу Сухачев жевал подвернувшийся сиреневый листок, Варзин же опрокидывал рюмку за рюмкой, тяжело дыша и отфыркиваясь.

Ни о чем не думал поручик, ожидая своей участи, точно напал на него столбняк и безучастно глядел на все темнеющую воду, на беляны и расшивы медленно плывущие вдали.

Наконец показался Назимов с пистолетным ящиком. Молча раскрыл он его, достал пистолеты и стал забивать их пулею. Потом коротко сказал: «идем» и быстро пошел по дорожке к концу сада на лужайку. Сухачев и Варзин следовали за ним. Расставив противников на двадцать шагов, отошел в сторону Назимов и опять попытался уговаривать:

— Право, бросьте комедию, чего там…

Но Варзин, смеясь, крикнул:

— Ничего, ничего… я молодчику только ножку царапну, чтобы не прыгал…

А Сухачев, поморщившись, точно от боли, досадливо перебил:

— Да чего ты право — начинай!

 

XV.

Легкий ветер веял в лицо Сухачеву, цветные зайчики прыгали по стеклам чуть качающихся оконных створок, и осенние мухи гудели под потолком. В саду трясли яблони и вместе с густым яблочным духом несся веселый град ударов спелых плодов о землю, беспокойный трепет листьев, топот ног и женский визг.

В длинном растяжном кресле лежал поручик, закинув кверху голову, вытянув тело и больную забинтованную ногу, и с радостью прислушивался ко всему этому шуму.

Необычно было для него это чувство покоя и полного отдыха и даже боль в раненой ноге не беспокоила, заставляла чувствовать тело, о котором не думал раньше. Тихие мысли проносились и таяли, не волнуя. Лениво отгонял рукою настойчивых мух и опять уходил в полудрему, впервые поняв, как сладки бывают покой, и одиночество, и мечты ни о ком и ни о чем, так просто мечты — краски. Порою засыпал и опять видел что-то зеленое, яркое и голубое-голубое — может быть луг, может быть небо.

Просыпаясь, улыбался, чувствуя, что некуда спешить и тихо напевал себе под нос слышанные от Назимова песни.

Назимов не докучал. Он занят был уборкой хлебов и это тоже радовало Сухачева.

Вчера приезжал доктор, осмотрел ногу, сказал, что все пустяки и велел отлеживаться. Варзин целовал в губы, называл славным малым и уехав, тоже больше не заглядывал.

Близился час обеда, ниже склонялось солнце и, жмурясь, думал Сухачев, что нет лучше жизни в деревне и что пустяки — все мечты его о блестящей карьере. Был-бы клочок земли, вот такой, с садом и с Волгой и ничего другого не нужно. Любовно грело щеку солнце и опять задремал поручик, ровно и тихо дыша, а мухи забегали у него по обнажившейся шее и лбу. Тогда, обеспокоенный, махнул Сухачев рукою и разом открыл глаза.

Чье-то лицо низко склонилось над ним.

— Катенька… Катерина Васильевна!..

И точно, в белом своем платье, с алым шарфом на голове склонялась над ним Катенька, думая, что спит он и сейчас же увидя, что проснулся, опустилась перед креслом на колени и взяла его руки в свои полные ладони.

— Тише, тише, — вам не нужно волноваться… лежите смирно, а я буду смотреть на вас…

— Но что вы. Катенька? — волнуясь бормотал поручик: — зачем это?.. Встаньте, встаньте!.. не нужно так…

Но она не слушала его и целовала ему руки:

— Молчи, молчи, милый… дай мне побыть с тобой…

Тогда чувствуя, как полнится его сердце, приподнялся Сухачев на локте и сказал чуть слышно:

— Я так ждал вас… я знал, что мы еще встретимся… как в сказке…

— Да, как в сказке, — шептала Катенька: — и отныне вы мой рыцарь…

— Но вы-же знаете, что я не герой, что я глупый слабый человек… я не хочу вас обманывать, вас теперь.

— Ах глупый, глупый… и в правду, вы глупый… Почему не можете вы поверить в сказку, ведь все так сделалось помимо нас, а героев создает случай… и у каждого есть своя сказка. Ведь я тоже злая чертовка…

И смеясь, и плача, Катенька прижималась щекою к рукам Сухачева и шептала радостная:

— Я знала, что я найду своего героя, ведь жизнь всегда хороша и нужно только уметь видеть то, что хочешь увидеть.

И Катенька снова плакала, а потом вскочила на упругие сильные ноги свои, захлопала в ладоши и смеясь крикнула:

— Посмотри, посмотри, как падает за Волгу солнце, — точно водяной вынес мне золотую корону! Ведь теперь у меня есть король…

Лукоморье. Второй альманах рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина «Новое Время», 1917

Добавлено: 11-09-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*