Депутат

Было из-за чего разволноваться Рейшялису. Столько лет не виделся он с Андрюсом, столько лет.

Старого кузнеца Андрюса Карташюса до сих пор поминают у них на селе добрым словом. Руками хватал горячее, добела раскаленное железо упрямый старик. Но сына его, тоже названного Андрюсом, пожалуй, многие уже забыли. Только друг его детства Рейшялис хорошо помнит молодого Андрюса.

Впрочем, теперь оба они уже немолоды.

А ведь, кажется, совсем недавно делали они зарубки на стене старой колокольни, ежегодно отмечая свой рост и радуясь, что становятся большими. Только на днях показывал Рейшялис товарищам эти зарубки.

Рейшялис мог бы показать и причалы на острове, где они с Андрюкасом разводили костры, переплыв реку на утлой лодчонке.

Не раз поглядывал он и на старую яблоню, росшую на усадьбе Карташюсов. Прохожие и проезжие хлещут старую яблоню хворостинами и палками, сбивая плоды. Дерево стоит почти обнаженное, без коры, жилистое и закаленное, как руки старого кузнеца. Только одна ветка уцелела на нем, но яблоня до сих пор плодоносит. От дома Карташюса уже и камня не осталось, а она все живет…

Рейшялис обязательно покажет Андрюсу яблоню. Интересно, узнает ли Андрюс это дерево?

Впрочем, не известно, узнает ли он Рейшялиса, ведь он, Андрюс, — такой знатный теперь человек. Много людей перевидал он на своем веку, может быть, и забыл старого друга детства. Может, и поговорить им, как следует, не придется. Может быть, Герою Советского Союза покажутся совсем неинтересными воспоминания колхозного тракториста.

Подумать только: Андрюс — генерал! Трудно даже поверить: Карташюсов Андрюкас — генерал! Тот самый Андрюс, с которым тридцать лет назад Рейшялис бродил здесь по полям и лесам.

До сих пор Рейшялнс не может простить своей жене, что она в прошлом году уговорила его поехать на «праздник песни». Как на зло, в этот самый день Андрюс посетил родные места. Однако, как потом Рейшялис ни старался выведать окольными путями у соседей подробности этого посещения, никто даже не заикнулся о том, что гость расспрашивал про него, Рейшялиса.

Знатный земляк поинтересовался только новыми постройками, читальней и тракторным парком. Потом зашел к Улинскисам, напился молока, спросил, по-прежнему ли водится много уток на озере, и уехал, сказав, что очень торопится, но непременно в другой раз заедет и разыщет всех своих старых друзей.

Народу у Улинскисов набилась полная хата. Со всей деревни сошлись. Всем интересно было поглядеть на генерала, который когда-то жил и рос в этом самом селе, на груди у него, говорят, столько орденов было, что местечка свободного не осталось.

Да еще рассказывали, что генерал попросил девушек спеть литовские песни. Девушки сначала стеснялись, переглядывались, но потом осмелели, затянули одну дайну, затем другую. Андрюс и благодарил и похваливал, но все же сказал: прежде не так эти песни певали.

Эх, не было там Рейшялиса, он бы сразу старинные дайны припомнил.

Обязательно припомнил бы, хотя, шутка сказать, сколько лет прошло. Когда же это они в последний раз виделись?

Они с Андрюсом были еще подростками, когда в девятнадцатом году в этих местах появилась Красная Армия. Андрюс сразу примкнул к красным, вместе со своим отцом, старым кузнецом Карташюсом, и оба они как в воду канули…

А Рейшялиса за то, что был он писарем в комитете у бедняков, схватили наехавшие в село белые солдаты. Они называли себя «войском литовским». Эх, как стало в два ряда это «войско литовское» на костельном дворе, да привели весь комитет, да раздели всех чуть не до нага, да прогнали сквозь строй.

Уланы дубасили мужиков прикладами карабинов и по головам, и по бокам, — прямо ребра трещали. А «литовский» майор с клебонасом-настоятелем сидели на крыльце, чай с коньяком попивали и посмеивались. Да еще и острили:

— За равенство-братство — плетьми рассчитаться. Большевиков — до синяков.

Весело дьяволам было смотреть, как уланы с бедняцким комитетом расправлялись.

Полгода просидел Рейшялис в Укмерге, в подвале, наконец, все-таки отпустили его, как несовершеннолетнего.

А потом, что только ни случится в округе — потребуют ли батраки в имении у пана хлеба, найдут ли под утро на высоком дереве в роще красный флаг, — обязательно Рейшялис виноват. Хватали его полицейские и по голове маузерами лупили — твоя, дескать, работа, ты большевик. Правда, не всегда они ошибались, порой и впрямь Рейшялис кое-что устраивал, не такой он был человек, чтобы смириться.

В сороковом году, после свержения буржуазного правительства, выбрал народ Рейшялиса в волостной комитет. Только вскоре война началась.

Рейшялис не успел уйти с частями Красной Армии. Воротившийся назад помещичий сын в немецком эсесовском мундире стал весь народ в деревне перетряхивать, все комитетчиков искал.

Рейшялис целый месяц у одного хорошего человека скрывался, целый месяц в бочке, в квашне, просидел: ни повернуться, ни выпрямиться, — как пробка в бутылке. Потом, в одну зимнюю ночь, надел на него тот хороший человек специально сшитый из белой простыни мешок и переправил по льду через Неман.

Ох, сколько за это время пережито, перевидано…

О том, что снова должен приехать генерал Андрюс, Рейшялис узнал только вчера на избирательном участке. Теперь там все село на сходки собирается — послушать радио, почитать свежие газеты.

Зашел туда Рейшялис после работы, а там как раз собрание. Много народу сошлось.

Парторг, как только увидел Рейшялиса, помахал ему рукой.

— Иди-ка сюда, не прячься там за спинами.

И предложил Рейшялису тоже сказать несколько слов. Рейшялис застеснялся, он видел среди собравшихся учителей прогимназии. А перед образованными людьми Рейшялис не хотел выступать, зачем зря срамится. Но как он ни упрямился, ни упрашивал, — парторг постучал карандашом по столу и объявил:

— Товарищи, сейчас несколько слов насчет выборов в Верховный Совет Литвы скажет нам знатный тракторист Рейшялис.

Когда Рейшялис поднялся, ему казалось, что ничего он не сумеет сказать. Но как только услыхал он сам свое первое слово в притихшем зале, сразу же ему стало не так страшно.

— Коли надо, так поговорим, — начал Рейшялис. — Вот сижу я здесь и смотрю: выходит Бизикас выступать. Три слова вымолвил, смутился и уселся на свое место. Другой выходит — все уже заранее посмеиваются. А разве мы виноваты, что нас прежде никто даже разговаривать по-настоящему не учил. Разве приезжал сюда к нам кто-нибудь простого человека ободрить, порасспросить, какие у него беды, неполадки, что его так в дугу гнет. Одна только полиция к нам наведывалась. Теперь власть советская, сказать прямо, нас, как младенцев, учит ходить. И ступаем мы пока, за руку друзей держась. Но главное-то в том, что правильная дорога перед нами открыта.

В зале послышались дружные хлопки, люди били в ладоши изо всех сил. Правильно сказал Рейшялис!

Рейшялис разволновался, он ткнул в пепельницу окурок и долго молчал, оглядывая сидевших в зале односельчан.

— Теперь про выборы скажу, — собравшись, наконец, с мыслями, начал он снова. — Прежде, когда паны правили, не за кого было нам голосовать. Посмотришь на избирательный бюллетень, прочитаешь фамилии кандидатов — ну, как мешок с деньгами, каждая звенит. Один только раз читаю: «крестьянин». Обрадовался, ну, думаю, и наш брат-крестьянин в избирательный бюллетень попал. А потом узнаю, что этот «крестьянин» в поместьи графа Корзона управляющим служит. Вот тебе и крестьянин!

В рядах послышался веселый смех.

Правильно говори; Рейшялис! — раздался чей-то голос.

Рейшялис помолчал. То, что он сейчас хотел сказать, было важным, нужно было обдумать каждое слово.

— Вот я сейчас о чем думаю, товарищи, — проговорил он, оглядывая всех. — Кого нам нынче в Верховный Совет послать? Я так понимаю: если хороший работник, землю так обрабатывает, чтобы всем хлеба хватало, или механик с головой, хорошо машины налаживает, или вот учитель наших детей в светлые люди выводит, или врач нас, стариков, с толком, со старанием лечит, чтобы подольше мы пожили, или детей наших внимательно наблюдает, чтобы никто из малышей не помирал, — стало быть, такой человек и годится нам в депутаты. Так это или не так, товарищи?

— Правильно! — раздалось из зала.

Но Рейшялис и сам уже знал, что говорит правильно. Он высказывал свои самые сокровенные мысли. И он продолжал:

— Ну, а панские представители, — я уже сказал, какие они были. Хоть опять же взять…

Никогда еще не произносил колхозный тракторист Рейшялис такой длинной речи. И все его внимательно слушали, он чувствовал, что все с ним согласны…

А когда он закончил, в зале раздались такие громкие и дружные аплодисменты, что Рейшялис даже удивился, а потом снова смутился. Да ведь так каждый бы выступил на его месте. А парторг и другие члены президиума стали его поздравлять, говоря, что он выступил лучше всех. Парторг даже попросил его остаться после собрания. А председатель волостного исполкома попросил его зайти на другой день в волость. Стало быть, и старый Рейшялис может дать дельный совет. Председатель сказал, что завтра будут выдвигать кандидата в депутаты.

— Кого же мы наметим? — озабоченно спросил Рейшялис.

— Ну, а как ты думаешь? — спросил председатель с улыбкой. — Кто у нас самый лучший? — И добавил: — Посоветуемся с рабочими машинно-тракторной станции, с крестьянами Гелабудской волости и выдвинем самого лучшего человека, такого, как ты говорил.

— Правильно, надо судить о людях по их делам! — подтвердил Рейшялис. На его лице вдруг появилась радостная улыбка, и он возбужденно сказал: — Тогда и думать нечего — надо выдвигать генерала Карташюса! Это такой человек, ну да вы сами знаете… Он тут такой порядок наведет, что наша волость и по севу, и по всему всей округе нос утрет!

Стоявшие вокруг товарищи заулыбались.

А Рейшялис еще долго убежденно доказывал, что лучшего кандидата по всему округу не найти. Если генерала выберут в Верховный Совет, сам Рейшялис ему в глаза скажет: «Ты хоть и генерал, и знатный человек, но для меня ты по-прежнему Андрюс. Помни, Андрюс, здешняя земля тебя выносила и выкормила, ты здесь вырос. Мы за тебя голосовали. Похлопочи, Андрюс, в уезде и в столице, чтобы нам хорошего доктора прислали, да новую школу построили, да чтобы в местечко электричество с мельницы провели, да еще, чтобы…»

Долго перечислял Рейшялис, что он скажет генералу Карташюсу.

— Ну, да мы ему дела подберем, — закончил он. — Пусть постарается. Для него это пустяки, он генерал, он Караляучюс 1 Перейти к сноске брал.

Уже уходя, Рейшялис слышал, как секретарь сказал председателю исполкома:

— Из укома звонили. В обед приедет.

— Значит, завтра ждать?

— Да. и сам разговаривал. Только предупредили: вы уж примите его по-генеральски!

— Вот это будет праздник! Только куда мы его на ночлег устроим?

«Хитрят. — подумал Рейшялис. — Хотят от меня, от его старого друга, скрыть. Только уж второй раз я приезда Андрюса не прозеваю. Скрывайте, не скрывайте, а я знаю, что Андрюс приедет. Если завтра кандидата выставлять, так кого же, если не его?»

Едва войдя в дом, Рейшялис закричал жене:

— Она 2 Перейти к сноске, наведи-ка в избе порядок! Чтобы все тут, как лемех, блестело! И брюки мои в полоску выгладь. Завтра генерал Карташюс приезжает. Мы его в депутаты выдвигаем. Это я людей сагитировал. Вот это человек! Ты увидишь…

Он был возбужден и долго еще рассказывал жене про своего старого друга детства.

Утром, еще затемно, Рейшялис отправился с ружьем на озеро. Много раз проходил он тут по берегу и на не затянутых льдом полыньях видел частые чёрные пятнышки — уток. Каждый раз его охотничье сердце начинало учащенно биться, но ружья с собой не было.

Он прошел к небольшому островку, нашел за кустом удобное местечко, устроил в снегу ямку. Хорошая засада, теперь только остается дожидаться рассвета. Вблизи чернела полынья. Взять ее на мушку и поджидать уток. Они любят садиться на такие полыньи.

Хорошо было тут сидеть, прислушиваясь к пробуждающейся на озере жизни. Чуть ощутимый запах ольховой коры и сырости стоял в воздухе. Это — к оттепели.

Рейшялис хотел доставить удовольствие старому другу детства — подстрелить для него несколько уток. Ведь Карташюс сам, когда был прошлый раз здесь, расспрашивал односельчан, по-прежнему ли водятся утки на озере? Приедет, а Рейшялис угостит его утками со знакомого озера. И снова нахлынули воспоминания. Сколько раз бывали они на этом озере мальчишками! Рейшялис помнит здесь каждую кочку.

В кустах, которыми порос островок, прокричала птица. Что это за птица, Рейшялис не знал, но голос ее, похожий на звон струны балалайки, повторяющийся с короткими перерывами, напомнил, что скоро зиме конец.

«Ах, до чего хорошо весной: первая борозда, поднятая плугом, какая это радость.»

Светало. Однако уток не было, они, как нарочно, куда-то запропастились. Охотник обождал еще час, другой, его уже стало знобить, а птицы все не летели.

Потеряв надежду подкараулить уток, он прошел через остров, рассчитывая, что, может быть, удастся поднять зайца. Однако и зайцев не было видно. Только у самого берега посчастливилось ему набрести на прорубь поменьше. Спускаясь к проруби узеньким мысом, он поднял стайку куропаток. Выстрелы были удачными, четыре куропатки упали на лед.

Когда Рейшялис возвращался домой, было уже за полдень. Издалека старался он разглядеть у сельсовета автомобиль или какой-нибудь другой признак того, что приехал Карташюс. Но, ничего не заметив, он пошел задами к своему домику.

Только подошел к крыльцу, как услышал доносившийся из домика шум голосов и смех.

«Есть!» — подумал он, и сердце забилось сильнее.

Рейшялис решил первым долгом завернуть на другую половину, к соседям, и там привести себя в порядок. Если понадобится переодеться, можно кликнуть жену — она принесет праздничный костюм.

Однако едва ступил он в сени, как дверь распахнулась, и кто-то закричал, что есть силы, повторяя только что пришедшее на ум самому Рейшялису слово:

— Есть!

— Ну, ребята, раз, два, три!

Множество рук ухватило Рейшялиса, и все принялись подкидывать его кверху. Кто-то взял у него из рук ружье; застреленные птицы вместе с мешком сползли с плеча.

Рейшялис ничего не понимал. Наконец его отпустили и стали поздравлять. Не сразу дошла до его сознания неожиданная новость, что рабочие и служащие машинно-тракторной станции и крестьяне Гелабудской и Шишкняйской волостей выдвинули его кандидатом в депутаты.

— Может быть, это ошибка? — спрашивал он недоверчиво.

— Никакой тут нет ошибки.

— Погодите, погодите, — старался Рейшялис вставить в этой суматохе хоть одно словечко. — Председатель, обожди. Ведь я слышал — ты вчера говорил, что он приезжает и его надо принять по-генеральски.

— А, это ты про артиста? Из укома нам звонили, чтобы мы оперного артиста по-генеральски приняли. Вечером в школе у нас концерт. Артист Гутаучюс приезжает.

Смущенный Рейшялис застенчиво улыбался, краснел, разводил руками и несмело отговаривался:

— Что вы, товарищи? Разве заслужил я, простой человек, такую честь? Нет, что вы, на самом деле…

— Нет, ты уж не отнекивайся. Сам вчера говорил, что нам в депутаты такие люди годятся, которые детей и стариков хорошо лечат, хорошо учат в школах, хорошо землю обрабатывают и хлеб нам выращивают. А ты по нашему уезду первый тракторист.

1947

В тексте 1 Караляучюс — литовское название Кенигсберга.
В тексте 2 Она — литовское женское имя, соответствующее русскому — Анна.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 26-02-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*