Детские годы И. А. Гончарова

I.

В безоблачном небе солнце только что перевалило за полдень, и раскаленный воздух так и пылал зноем. В этот час небольшой губернский городок казался вымершим; все, даже собаки, попрятались в укромные тенистые уголки. Только в узком переулке, примыкавшем к высокому деревянному забору, слышались изредка звонкие голоса детей. Один голос, сильнее и звончее других, покрывал остальные.

— Не так, не так, ребята! — кричал он. — Стройся еще раз!.. Да живее!.. A где же барчук?!

— Здесь я, здесь!.. — раздался ответ.

Из группы уличных ребят, босоногих, загорелых, в разорванных рубашках, вышел нарядно одетый мальчик, лет пяти-шести, с живыми, бойкими, весело смеющимися глазами; густые темные кудри вились над его открытым лбом; на щеках играл яркий румянец.

— Становись вперед, барчук! — продолжал тот же звонкий голос. — Коли твой Василий проснется раньше времени, так ты один и будешь в ответе. Сам знаешь, какой он перец!..

Как бы в ответ на эти слова, по ту сторону забора послышался вдруг, прерывавшийся от быстрой ходьбы, старческий голос:

— Барчук, барчук, где вы?! Ах, ты, Господи, Боже мой!.. Можно ли так баловать?!

Василий, старый слуга, приставленный стеречь барское дитя и мирно задремавший под старой березой, спешил исправить свою ошибку.

— Я вас ужо!.. — накинулся он на ребят, появляясь в калитке. — Будете у меня, босоногие, барское дитя смущать!..

Но «босоногие» были уже далеко, торопясь поскорее, по добру, по здорову, убраться от гнева старика. Скоро их веселые голоса, оглашавшие улицу, замерли в отдалении.

— Извольте домой идти, барчук! — торопил слуга мальчика. — Не ровен час, маменька пожалуют и вас на улице увидят! Сами изволите знать, что из всего этого произойти может!..

Барчук вошел во двор, видимо, с большой неохотой следуя за стариком.

— Маменька страсть как гневаться изволят!.. Виденное ли это дело, чтобы барское дитя с босоногими ребятишками дворовыми связывалось!.. Не хорошо, сударь, ей Богу, не хорошо-с!..

Мальчик хмуро слушал воркотню старого Василия и, дойдя до крыльца, вдруг остановился и решительно проговорил:

— Василий, я к маменьке не пойду!.. Ступай ты один!..

— Как так, сударь?! — оторопел тот. — Как же можно маменьки не слушаться?!

— Не пойду!.. — еще решительнее повторил мальчик. — Я лучше к крестному побегу!..

И, прежде чем старый слуга, успел опомниться, он стрелою помчался к деревянному флигельку, стоявшему в конце двора; ураганом влетел он в комнату и, разглядев сидевшего у окна старика, бросился к нему.

— Я к тебе, крестный!..

— Вижу, что ко мне! Но почему так стремительно? Ведь ты чуть не опрокинул меня вместе с креслом!.. — укоризненно качая головой и стараясь придать своему голосу и лицу суровое выражение, сказал старик. — Что случилось?

— Ничего, крестный, ей Богу, ничего!.. — проговорил мальчик тоном, в котором слышались неуверенные нотки.

Это не укрылось от старика.

— Не может быть!.. По глазам, братец, вижу, что опять набедокурил! — продолжал крестный, скрывая промелькнувшую на лице улыбку. — Уж лучше признавайся!.. Говори всю правду!..

— Да, ей Богу же, ничего, крестный!.. Маменька за мной Василия послала, — зовет к себе, а я… не хочу!.. Ну… вот… и прибежал к тебе!..

— Ну, так и есть!.. Ах, Ваня, Ваня!.. Верно, совесть не чиста, так и ищешь спасенья в тихой бухте!.. Ну, говори, в чем провинился?

— С дворовыми ребятами на улице играл…

— Ну, вот! Наконец, признался!.. A разрешение старших на это имел? Нет?! То-то, брат!.. Ну, да уж ладно!.. Что с тебя, карапуза, взять? Оставайся пока у меня!..

— А как же Василий, крестный? Он и сюда придет!..

— А мы сейчас так турнем твоего Василия, что он и дорогу сюда позабудет!..

Ваня весело рассмеялся и бросился к доброму старику на шею.

В эту минуту дверь отворилась, и на пороге показался Василий. Он так запыхался, что еле переводил дух. Не успел он рот разинуть, как крестный грозно его окликнул:

— Что нужно?!

— Барчука барыня требуют!..

— Марш отсюда! — громко скомандовал крестный.

— Да коли маменька их зовут… — попробовал, было, возразить посланец.

— Ступай, тебе говорят! — еще суровее крикнул старик.

Василий повиновался.

— Ну, что, сударь мой? — начал крестный, когда они остались одни. — Сам изволишь видеть, сколь вредно непослушание в твои годы! Вот, сиди теперь и жди, пока шквал пронесется!.. В комнаты теперь идти, — всенепременно на коленях в углу стоять!.. А так, пообождав немного, все успокоится и по-хорошему обойдется!.. Не так ли?

Мальчик еще сильнее прижался к крестному, смотря на него влюбленными глазами.

— Так-то, сударь мой! Сей мудрости учит нас житейский опыт: на первый огонь никогда не бросайся!..

Старик закурил трубку, удобнее расположился в кресле, привлек к себе крестника, и между ними началась оживленная беседа…

 

II.

— Ваня, — впоследствии известный писатель Иван Александрович Гончаров, — родился 6 июня 1812 года в г. Симбирске. Отец его, Александр Иванович Гончаров, сын выслужившегося до офицерских чинов дворянина, был женат на богатой купчихе, Авдотье Матвеевне. Он умер, когда Ване было не более трех лет, оставив семью на попечение жены. Она, собственно, и правила домом и вела потом, по смерти мужа,, обширную хлебную торговлю.

Авдотья Матвеевна была женщина добрая, кроткая, от природы очень умная, хотя и не получившая сама образования, но не жалевшая ничего, чтобы только как можно лучше образовать детей.

В первые годы большое влияние на мальчика имел его крестный отец — старый отставной моряк, Петр Андреевич Трегубов. Живой, хорошо образованный, много поездивший по свету, он был всеми любим и уважаем за ум и прямой, открытый характер. Он всю жизнь стремился пополнять свое образование и не жалел денег на выписку книг и журналов, по преимуществу технического и исторического содержания. Около него собиралось все лучшее симбирское общество чиновников и помещиков.

Выйдя в отставку и вернувшись на родину, старый моряк сначала поселился у себя в деревне, а затем переехал в Симбирск, на житье к Гончаровым, у которых крестил всех детей.

С каждым годом он все более и более привязывался к радушной семье, а потом принял участие и в воспитании детей. Это занимало его, разнообразило его жизнь, делало ее полной и содержательной. «Добрый моряк, — говорит в своих воспоминаниях Гончаров, — окружил себя нами, принял нас под свое крыло, а мы привязались к нему детскими сердцами, забыли о настоящем отце. Он был лучшим советником нашей матери и руководителем нашего воспитания».

Это была правда. Дети любили доброго старика за его готовность всегда придти к ним на помощь в трудные минуты и защитить от вполне заслуженного наказания. Большие сорванцы, они позволяли себе иногда такие шалости, которые очень огорчали добрую мать: лазили на крышу, или на колокольню, дружили с уличными ребятишками, — и за это им часто попадало. Вот тут-то и спасались виновные к крестному, в его благодетельный флигель. И старый моряк всегда укрывал у себя шалунов, пока гнев матери не проходил, и все наказание обыкновенно ограничивалось простым выговором.

Подметив в Ване живой, любознательный ум и богатые способности, Трегубов не жалел своих сил, чтобы их развить и дать им возможность окрепнуть. Между стариком и крестником как-то само собой установилась особая связь; взаимная любовь к знанию и науке стала соединять их. Как бывший моряк, крестный хорошо был знакомь с математикой, географией, астрономией и другими науками. И в те часы, которые Ваня проводил во флигеле, он постепенно знакомил его с картой звездного неба, наглядно объяснял ему движение планет, вращение земли. Его бесконечные и интересные рассказы о морских путешествиях, о дальних плаваниях по океанам, о чужих, диковинных странах рано поселили в мальчике желание попутешествовать и самому. Ему хотелось ехать далеко, далеко, видеть другие страны, смотреть иных людей.

Как часто, запыхавшийся, восторженный, вбегал он во флигель и еще в дверях кричал:

— Крестный, я море видел! Ах, какая там большая, светлая вода прыгает на солнце!.. Какие большие корабли с парусами!..

— Какое море твоя Волга, — отвечал обыкновенно старик. — Ты теперь понять еще не можешь, какое большое бывает море!..

С таким же удивлением рассматривал Ваня и некоторые морские инструменты, — телескоп, секстант, хронометр, — которые сохранились у старика со времени его морских походов… Он закидывал крестного вопросами, стараясь понять их устройство. А книги? Они занимали почти весь кабинет, и между ними были путешествия всех кругосветных мореплавателей, от Марка Поло, Кука, Колумба и до последнего времени. Ваня зачитывался этими книгами, и путешествия сделались его любимым чтением.

«Меня тогда уже тянуло к морю, или, по крайней мере, к воде, — говорил в своих воспоминаниях Гончаров. — Меня нередко манили куда-то в даль широкие разливы Волги со множеством плавающих, как лебеди, белых парусов. Я целые часы, мечтательно, еще ребенком, вглядывался в эту широкую пелену вод. Рассказы ли крестного, вместе с прочитанными путешествиями, или широкое раздолье волжских вод, но только страсть к морю жила у меня в душе…»

В нежной, впечатлительной душе будущего писателя на долгие времена сохранилось влияние Трегубова. И под этим благотворным влиянием впервые стала работать мысль в голове маленького Вани, впервые он стал размышлять об окружающем, и в душе зародились такие стремления, которых никогда не посеяла бы в ней скучная, однообразная, провинциальная жизнь того времени.

 

III.

— Ты звала меня, мамочка? — входя в спальню, спросил Ваня.

Было яркое, сияющее августовское утро, и он, по обыкновению, собирался незаметно исчезнуть из дому до обеда, когда горничная неожиданно позвала его к матери.

— Да, голубчик!.. Подойди-ка сюда, — мне нужно с тобой поговорить.

Авдотья Матвеевна, высокая, далеко еще не старая женщина, в темном простом платье, сидевшая на низкой кушетке, привлекла к себе сына и несколько раз провела рукой по непокорным густым волосам.

— Послезавтра ты поедешь со мною за Волгу, — продолжала она. — Вчера у меня был батюшка, и я решила отдать тебя к нему в пансион. Пора тебе начать заниматься серьезно…

— Как, послезавтра? Так скоро, мамочка? — протянул мальчик, и его лицо, за минуту такое веселое, оживленное, затуманилось…

— Когда-нибудь надо же, голубчик! — спокойно сказала мать. — Ведь тебе уже седьмой год! Да что это с тобой? Уж не собираешься ли ты заплакать? Ну, полно, будь же молодцом!.. Не на край ведь света тебя везут!.. Ступай-ка лучше в детскую, да собирайся понемножку!

Она несколько раз крепко поцеловала мальчика и отпустила его. Ваня прошел в зал, в раздумье постоял минуты две-три у окна, грустный и озабоченный, и вдруг со всех ног кинулся во флигель, к крестному, забыв об ожидавших его на улице уличных ребятах.

Одним духом вбежал он по ступенькам крылечка и почти в самых дверях столкнулся с Трегубовым, собравшимся на свою обычную утреннюю прогулку.

— А, Ванюша! — воскликнул он, пропуская крестника вперед и проходя за ним в кабинета. — Ну, рассказывай, что опять выкинул?!

— Ровно ничего, крестный, право!.. А только мама решила отдать меня в пансион, и в понедельник я должен уже ехать, — быстро заговорил Ваня, думая только о том, как бы упросить крестного вымолить у матери отсрочку.

— Только-то и всего? Так что же ты так разволновался?

— Уж больно скоро, крестный!

— Эге-ге, братец! Неужели ты собираешься отлынивать от учения? — возразил старый моряк. — Нехорошо, милый!.. Вот уж никак не ожидал от тебя этого!..

— Да, нет, крестный!.. Я учиться хочу… а только…

— Ну?

— Еще недельку подождать бы!.. — жалобно отозвался Ваня.

— Ну, что значить неделька? Подумай сам… И не заметишь, как она пройдет… Нет, Ванюша, пора тебе присесть за книжку основательно!.. Ты еще и не знаешь, как хорошо учиться!.. Превеселое это, братец мой, занятие!.. Ей, Богу!.. Ну, скажи, разве ты скучал когда-нибудь, занимаясь со мной!..

— Так то с вами, крестный!..

— А с настоящими учителями еще лучше учиться!.. Сколько интересных вещей ты узнаешь, голубчик!.. Учение и путешествие — лучшие источники познания!.. Ах, если бы ты сделал хоть четыре морских кампании 1 Перейти к сноске, — то-то порадовал бы меня!..

— Я и хочу быть моряком! — важно объявил мальчик, делая серьезное лицо.

Трегубов не мог скрыть веселой улыбки.

— Ну, будущий моряк! — хлопая крестника по плечу, промолвил он. — Беги пока за сестрами, а я прикажу закладывать! Уж так и быть, покатаю тебя перед отъездом по городу!..

— Спасибо, крестный! — воскликнул Ваня. — Я сейчас!..

И, вприпрыжку, он бросился вон из комнаты…

Через полчаса старик и трое детей, — старшего брата не оказалось дома, — в открытой коляске, запряженной парой лошадей, ехали по главной улице города, залитой солнцем, заезжали в лавки за гостинцами и игрушками» спускались к реке, шумно выражая свой восторг. Весело и радостно было на сердце у мальчика, и скоро он совсем успел забыть о том, что послезавтра ему нужно ехать в пансион и приниматься за учение.

 

IV.

За Волгой, недалеко от Симбирска, в имении княгини Хованской, жил в это время священник, резко отличавшийся от тамошних сельских батюшек даже щеголеватой внешностью и манерами. Это был человек весьма умный и образованный, окончивший курс в Казанской духовной академии, женатый на француженке. С помощью жены он открыл у себя небольшой пансион, в который, главным образом, принимались дети богатых местных помещиков и купцов. Сюда-то и отдала Авдотья Матвеевна своего сына.

Пансион был поставлен прекрасно. Священник и его жена отлично вели дело преподавания и очень внимательно следили за занятии своих питомцев, больше всего стараясь развить в них вкус и охоту к чтению.

Во вторник утром Ваня уже сидел в классе, среди своих новых товарищей, оглушенный их болтовней, смехом и расспросами, так как занятия еще не начинались.

— Откуда ты?! Как тебя зовут?! — услышал он над самым ухом чей-то громкий голос.

— Я из Симбирска, а зовут меня — Ваня Гончаров, — ответил мальчик.

— Твой отец военный?!

— Нет, мой отец купец.

— А по-французски ты умеешь? — спросил, подбегая, другой мальчик.

Ваня хотел, было, ответить, но в эту минуту в дверь классной просунулась голова женщины.

— Здесь новенький? — спросила она. — Пойдем-ка со мной!.. Батюшка тебя зовет!

Ваня встал и вышел в коридор. Молодая женщина, — это была жена священника, — ласково взяла его за руку и повела в другую комнату, где его ждал уже высокий, осанистый батюшка.

— Здравствуй, милый!.. — приветливо встретил он мальчика. — Ну, поди, поди сюда!.. Надо тебя проэкзаменовать!..

Ваня бойко и выразительно прочел указанную страницу, живо решил арифметическую задачу и показал хорошее знание географии; вполне удовлетворительными оказались также и его успехи в письме.

— Да ты прекрасно подготовлен! — воскликнул, видимо, довольный священник. — Кто это так хорошо, занимался с тобой?

— Крестный, — проговорил Ваня. — Он все знает!..

Батюшка улыбнулся.

— Знаю, знаю твоего крестного!.. Почтенный и умный человек!.. Ну, а силен ли ты в языках? Вот, матушка с тобой займется!..

Жена священника заставила Ваню читать по-французски и по-немецки. Эти иностранные языки мальчик знал хуже русского, но матушка осталась им довольна.

Через несколько дней начались занятия. Ваня серьезно принялся учиться. Эта школа оставила в нем самое отрадное впечатление. Здесь он выучился иностранным языкам; здесь же, в имевшейся при пансионе библиотеке, он нашел целую массу всяких книг, как из русской художественной литературы, так и серьезных сочинений по истории и географии. В свободные часы мальчик зачитывался ужасами «Саксонского разбойника»,увлекался подвигами «Бовы королевича» и «Еруслана Лазаревича» и приходил в восторг от сочинений Державина и Фонвизина, с которыми познакомился впервые.

Книги, которые нашлись, не только были прочитаны все, но некоторые даже почти выучены наизусть. Он читал без разбора и порядка все, что попадало под руку, и если многое не мог даже и понять, зато многое и понял и узнал. Не раз вспоминал Ваня слова крестного, что «учиться весело, интересно». Как глубоко был прав добрый старик! Он охотно трудился, усердно занимался и много размышлял. Как пригодились ему впоследствии эти знания!..

Но если весело было учиться, то еще веселее было проводить дома праздники после стольких месяцев разлуки. Дом Гончаровых, огромный, каменный, окруженный большим старинным садом с обширным двором и многими постройками — конюшнями, хлевами, сараями, амбарами, птичником, прачечной и баней, представлял из себя как бы живой, разнообразный мирок, в котором так легко и привольно чувствовали себя дети. Скорее он походил на порядочное зажиточное имение, чем на городской дом.

Да и весь Симбирск, со своей однообразной, монотонной жизнью, был в то время таким же тихим и мирным уголком. Деревянные, постаревшие от времени дома и домики, с мезонинами, с садиками, иногда с колонками, длинные, казавшиеся бесконечными заборы, деревянные тротуары по обеим сторонам улицы, часто с недостающими досками, пустота и безмолвие на улицах навевали на душу мир и покой.

Живописные берега широкой, светлой реки, сбегающий с холма почти к самой воде мелкий кустарник, искривленный овраг, с ручьем на дне, и березовая роща, так и манившие к себе в погожие летние дни, — все как будто нарочно было подобрано одно к другому.

Ваня более других детей любил свой родной уголок, с его мягкими ранними веснами, несуровыми зимами и дивным, благоухающим летом, когда свежий сухой воздух напоен запахом полыни, сосны и черемухи и далекое небо с нежной, как бы ласкающей синевой целыми месяцами остается чистым и безоблачным…

С утра до вечера и сад и двор оглашались веселыми, звонкими детскими голосами. Любимой игрой братьев и сестер, когда они оставались в комнатах, была игра в путешествие. Из старых скамеек, из подобранных на прогулках в роще сучьев, из тайком взятых со двора поленьев в зале строился великолепный корабль с гордо развевающимися парусами, которые заменяли старые полотенца. И, под начальством девятилетнего капитана, юная команда корабля храбро пускалась в полное опасностей плавание. Сколько раз судно то благополучно выдерживало страшную бурю, то надолго замерзало в полярных льдах, то, достигнув знойного юга, изнемогало под тропиками в неравной борьбе с крокодилами. И если бы крестный находился здесь, он не узнал бы своих рассказов, — так разукрасила их пылкая фантазия маленького моряка.

— Вырасту большой, — непременно поеду в далекие края! — часто восклицал мальчик.

Но пока он мог только мечтать об этом. Вместо волшебных стран, созданных его воображением, Ваня поехал в Москву и поступил в коммерческое училище. Он пробыл в нем восемь лет, довольно усердно занимаясь и по-прежнему много читая. Он быстро и основательно ознакомился с языками немецким и английским и еще более усовершенствовался во французском.

По мере того, как шли годы, в голове юноши все больше и больше накоплялось знаний и обнаруживались богатые способности. В 1830 году, восемнадцати лет, Гончаров был готов к поступлению в университет. Хотя он был года на три моложе своего брата, но оба они должны были держать экзамен в одном и том же году.

Экзамен предстоял очень серьезный, но юноша был хорошо подготовлен к нему и сдал бы его шутя, если бы не греческий язык, который поздно и неожиданно ввели в программу.

«Вчерашний день вечером, — говорит Гончаров, — мы явились на экзамен. В смежной, плохо освещенной комнате, тесной, довольно многочисленной группой мы жались у стен, ожидая, как осужденные на казнь, своей очереди. Нас вызывали по нескольку человек вдруг, потому что экзамен кончался за раз. В зале заседали профессора под председательством ректора. Их было человек семь или восемь».

Вызывали по списку, и каждый по очереди подходил и экзаменовался. Гончаров отделался очень скоро. Оставалось только уйти, радуясь, что все сошло благополучно. Но впереди его ждало еще одно испытание. Он сделал несколько шагов по направленно к двери, и вдруг очутился около греческого профессора! Тот взглянул на него, спросил фамилию и посмотрел в список.

— Учились по-гречески? — спросил он.

— Да…-с, — ответил Гончаров, опуская глаза вниз и чувствуя, что его «да» звучит так неуверенно и робко…

— Так вот извольте читать!

И профессор принялся поправлять будущего студента чуть не на каждом слове. Однако, Гончаров сдал и этот экзамен.

 

V.

С благоговением вступил Гончаров в университет.

«Мы, юноши, — говорил он, — полвека тому назад смотрели на университет, как на святилище, и вступали в его стены со страхом и трепетом. Наш университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся, но и для семейств, и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих, самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты гордились своими знаниями и дорожили занятиями, видя общую к себе симпатию и уважение. Это сочувствие вливало много тепла и света в жизнь университетской молодежи».

Среди тогдашних профессоров был целый ряд людей очень талантливых, увлекавшихся наукой и своими лекциями увлекавших студентов, пробуждая в них любовь к науке и стремление к самостоятельной деятельности. Трое из них, известные русские ученые того времени — Каченовский, Надеждин и Шевырев, оказали на Гончарова большое влияние. Он слушал их живые лекции по истории литературы и искусств и основательно познакомился с лучшими греческими и римскими писателями.

В числе студентов, товарищей Гончарова, были, между прочим, Тургенев, Лермонтов, — оба вскоре перешедшие в Петербург, — Белинский, Аксаков, Герцен, Станкевич, чьи имена составляют теперь гордость России.

Студенческие годы Гончарова совпали с блестящей порой деятельности Пушкина, сочинениями которого он давно уже зачитывался. Вскоре ему пришлось и встретиться с ним. В первый раз он увидел его в церкви, у обедни, и всю службу простоял, не спуская с него глаз. В другой раз великий поэт посетил университет и вошел в ту аудиторию, где был, среди других слушателей, Гончаров. «Когда он вошел, — вспоминал Гончаров много лет спустя, — для меня точно солнце озарило всю аудиторию; я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзией, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование».

Юноша увлекся им со всею страстью своей восторженной натуры, и великий поэт сделался для него святыней и образцом для подражания.

Это благоговейное и восторженное отношение к Пушкину сохранилось у Гончарова на всю жизнь. Много лет спустя, в 1880 году, одному из своих близких знакомых Гончаров рассказывал о впечатлении, произведенном на него смертью любимого поэта, и хотя прошло почти полвека с тех пор, он не мог вспоминать об этом печальном событии без глубокого волнения.

— Я помню известие об его кончине, — рассказывал Гончаров. — В моей скромной чиновничьей комнатке, на полочке, на первом месте, стояли его сочинения, где все было изучено, где всякая строка была прочувствована, продумана… И вдруг пришли и сказали, что он убит, что его более нет… Это было в департаменте. Я вышел из канцелярии в коридор, и горько, горько, не владея собой, отвернувшись к стене и закрывая лицо руками, заплакал. Тоска, как ножом, резала сердце и слезы лились в то время, когда все еще не хотелось верить, что его уже нет, что Пушкина нет! Я не мог понять, чтобы тот, перед кем я склонял мысленно колена, лежал бездыханным. И я плакал горько и неутешно, — как плачут по получении известия о смерти матери, — да, матери…

Любовь к чтению во время пребывания в университете не только не уменьшилась в юноше, но еще более возросла. «Только тому университет и сослужить свою службу, кто из чтения сделает вторую жизнь, — писал Гончаров. — Мы, в моей группе товарищей, читали все, что попадалось под руку; но доставали мы книги с большим трудом. Тогда не было, как теперь, множества библиотек на каждом шагу, журналов; особенно мало было переводов замечательных сочинений. Приходилось, что называется, из кожи лезть, знакомиться с теми, у кого книги были на дому, или сообща, в складчину, покупать новое издание».

К этому же времени относятся и первые литературные опыты будущего писателя. Он попробовал переводить с иностранного беллетристические произведения, и один из таких переводов был напечатан в журнале «Телескоп», когда юному переводчику исполнилось двадцать два года.

Быстро промелькнули для Гончарова годы студенчества. Но влияние на него университета, как он сам признавался, сохранилось всю жизнь, наложило печать на его умственные интересы, научные и литературные занятия, было тем светом, который освещал и согревал всю его жизнь и деятельность.

Гончаров окончил университет двадцати двух лет и сейчас же поехал в Симбирск. Атмосфера ласки, тепла и света встретила его, когда он переступил порог родного дома. Домашние не давали ему пожелать чего-нибудь: все было заранее готово, предусмотрено. Не только родные, но даже слуги, со старушкой-няней во главе, не могли на него наглядеться. Каждый старался припомнить его вкусы, привычки, — где стоял его письменный стол, на каком кресле он раньше любил сидеть.

В Симбирске Гончаров поступил на службу чиновником при губернаторе, но прослужил недолго, и через год уехал в Петербурга Там, благодаря хорошему знанию иностранных языков, он определился переводчиком в министерство финансов и сразу был до того завален работой, что мог посвящать занятиям литературой только редкие досуги.

На развитие таланта Гончарова благотворно повлияли некоторые литературно-артистические знакомства, какие скоро завязались у него в Петербурге. Он сблизился с семьей известного в то время художника Майкова, в доме которого собирались все лучшие тогдашние литераторы и художники. Он был приглашен давать уроки словесности и латинского языка его сыну, впоследствии знаменитому поэту, Аполлону Майкову. В семье Майковых, между прочим, издавался рукописный журнал «Лунные ночи», в котором принимали участие, как члены семьи, так и их знакомые, в том числе и Гончаров. Здесь-то, в дружеском и разносторонне образованном кругу, нашел поддержку, развернулся и окрепнул талант Ивана Александровича, и был прочитан в рукописи первый роман его «Обыкновенная история». Этот роман, частью из приволжской помещичьей, частью из петербургской чиновничьей жизни, сразу доставил Гончарову широкую известность. В 1847 году роман этот был напечатан в журнале «Современник», издававшемся журналистом Панаевым, другом и приятелем Белинского. Панаев познакомил молодого автора с знаменитым критиком, который вскоре приветствовал в печати появление нового замечательного таланта.

Вторым большим произведением Гончарова был роман «Обломов», писавшийся постепенно целых десять лет.

Успех романа был огромный. Слова «обломовщина», «обломовцы» сделались нарицательными. Этим именем автор назвал сонное прозябание вполне обеспеченных крестьянским трудом людей, которые сами ни к какому труду не способны, ни о чем серьезном не думают и всякого дела боятся, но в то же время сами по себе прекрасные люди. Изображение этой-то сонной Руси, названной им «обломовщиной», и составляет главную заслугу писателя.

Несколько ранее появления этого романа в тихую жизнь Гончарова вдруг ворвалось новое событие, резко изменившее обычную, будничную обстановку. Неожиданно ему представился случай отправиться в кругосветное путешествие. Он был назначен секретарем к адмиралу Путятину, отправлявшемуся кругом Европы, Азии и Африки в Японию для того, чтобы завязать с этой страной, в то время почти недоступной европейцам, торговые и дипломатические сношения.

«Страсть к морю», жившая с детства в душе Гончарова и не покидавшая его все это время, наконец, получила выход. Он мог осуществить на деле все те пылкие мечты о путешествиях, о диковинных странах, который навеяны были на него рассказами крестного.

В октябре 1852 года, хмурой, глубокой осенью, «Фрегат Паллада» снялся с якоря, чтобы направить свой путь в далекую, безвестную Японию, в порты которой до сих пор еще не заходило ни одно европейское судно.

Длинное и утомительное путешествие на парусном судне и страшило и манило Гончарова, но новая жизнь на море сулила ему столько новых наблюдений, картин и впечатлений, что писательская жилка в душе Гончарова взяла верх. Он охотно променял уют и удобства Петербурга на опасности и приключения заморских скитаний.

Три года плавания составили впоследствии два тома живых, художественных описаний, известных теперь каждому со школьной скамьи под именем «Фрегата Паллады».

Последним большим романом Гончарова был «Обрыв». Все эти три произведения — «Обыкновенная история», «Обломов» и «Обрыв» — тесно связаны между собой. Все три, взятые вместе, они дают огромную картину русской жизни, рисуя Русь спящую («Обыкновенная история»), пробуждающуюся («Обломов») и уже пробужденную («Обрыв»).

После последнего своего большого романа, Гончаров дал только несколько мелких очерков и рассказов, не представляющих особенной ценности.

Как человек широкого образования, Гончаров во всех своих произведениях является сторонником истинного просвещения, упорного труда и гуманных человеколюбивых отношений между людьми.

Гончаров скончался в ночь на 15 сентября 1891 года. Он встретил смерть спокойно, с глубокой верою в иную жизнь. Один из друзей его, за два дня до смерти, выразил надежду, что он еще поправится. Старик посмотрел на друга долгим взглядом, в котором еще мерцала и вспыхивала жизнь, и твердо сказал; «Нет, я умру! Сегодня ночью я видел Христа… и Он меня простил».

Тело Гончарова погребено на кладбище Александро-Невской Лавры в Петербурге, на невысоком, но крутом «обрыве» текущей там реки.

В настоящее время в Симбирске, на родине писателя, по всенародной подписке, воздвигается ему памятник, как дань признательности прославившему родной город писателю.

На стене дома в Петербурге, в котором он жил, теперь прибита мраморная доска с золотыми буквами, говорящими, что «здесь жил Иван Александрович Гончаров».

Л. Черский.

В тексте 1 Морской кампанией в то время считались каждые полгода, проведенные в море.

Детские годы знаменитых людей. Томик I. М.: Издание журнала «Путеводный огонек». Типо-Литография Торгового дома «Печатник», 1914

Добавлено: 02-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*