Детские годы Корреджио

I.

Вечер наступил, когда у одной из маленьких хижин в местечке Корреджио, приютившемся у подножия Апеннинских гор, остановилась молодая, бедно одетая женщина, с вязанкой дров на плече. Она сложила, вязанку на землю и отворила дверь.

— Это ты, Мариетта?! — окликнул ее изнутри мужской голос.

— Я, Аллегри, — ответила женщина, входя в комнату.

— Как ты долго…

— Я относила работу герцогине Гамбара…

В это мгновение ее муж увидел через дверь, которую молодая женщина не успела притворить, сложенную вязанку дров и гневно воскликнул:

— А! Ты опять сама рубила дрова и принесла их на своих плечах… A где же Антонио? Пари держу, что ты шла лесом, думая встретить сына за работой, и не нашла его. Вот ты и всегда так балуешь мальчишку!

— Тише! — остановила его жена. — Кажется, идет брат… Я не хочу, чтобы он знал, что мы недовольны Антонио… Здравствуй, Лоренцо! — сказала она с приветливой улыбкой, протягивая вошедшему бледную, худую руку.

— Мир тебе, милая сестра! — проговорил Лоренцо, весело пожимая руку Мариетты. — Но что с тобой? Ты бледна, как смерть!

Сестра ничего не ответила. Лоренцо подошел к постели и, обращаясь к своему шурину, спросил:

— Ну, как твои ноги, Аллегри?

— Все так же, Лоренцо, — пожалуй, даже хуже…

— Терпение, терпение, милый мой! — перебила мужа Мариетта нежным голосом. — Мы должны безропотно переносить то, что посылает нам Господь.

— Я знаю это, дорогая Мариетта, — кротко сказал больной… — И ты сама видишь, как много у меня терпения. Но вспомни,—уже восемь месяцев, как я лежу здесь, неспособный к работе, без всякой надежды когда-нибудь стать на ноги… Порой мне кажется, что я самый несчастный человек во всем нашем местечке.

— Что ты, Аллегри! — воскликнул шурин. — Можно ли так говорить! Разве Бог не дал тебе хорошую, добрую жену? Разве Мариетта несовершенство? А твой сын — мой милый племянника? Где ты найдешь другого такого мальчика? Красивый, умный, талантливый, — твой Антонио много обещает в будущем!.. Поверь мне, я хорошо знаю детей!..

— Ты шутишь, или серьезно говоришь это? — спросил его Аллегри.

В эту минуту тихо отворилась дверь, и мальчик лет двенадцати, незаметно войдя, пробрался в угол слабоосвещенной комнаты и уселся там.

— Совершенно серьезно! — ответил Лоренцо.

— Ну, так знай, — волнуясь, продолжал Аллегри, — что только забота об этом удивительном мальчике заставляет меня желать поскорее выздороветь… Он уродился таким лентяем, что я просто боюсь думать об его будущности!..

— И напрасно! Антонио совсем не таков!

— Не таков? Ах, если бы ты мог убедить меня в этом!

— Посмотрел бы ты его за работой в моей мастерской! Как хорошо он рисует! На днях он кончил картину для священника, и превзошел даже меня, старика!..

— Ну, — прервал его со вздохом Аллегри, — было бы лучше, если бы он рубил в лесу дрова и помогал матери в работе!.. Бедная Мариетта занята целый день, и еще ночью должна сидеть за пяльцами, чтобы прокормить больного мужа и ленивого, избалованного сына… Этот бездельник не заслуживает даже куска хлеба!

— Это слишком жестоко с твоей стороны. Аллегри! — с жаром сказал шурин. — В жизни нужно давать всякому следовать своим наклонностям… У твоего сына просто нет способности быть дровосеком.

— Чем же он прокормить себя? Назови мне другое какое-нибудь ремесло?

— У мальчика есть несомненный художественный талант. Нередко он указывает мне в моих картинах такие ошибки, которых я сам не замечаю, да, пожалуй, не заметил бы и знаток… Такое дарование — от Бога, и его грешно зарывать в землю, Аллегри! Антонио должен быть художником, — вот и все! Однако, где же он? Я не видел его три дня! Не в лесу ли он?

— Антонио! — закричал дровосек. — Иди сюда, праздный ты мальчишка!

 

II.

Мариетта и Лоренцо, не заметившие, как Антонио вошел в комнату, были очень удивлены, когда вдруг из угла поднялся и медленными, неуверенными шагами подошел к постели больного мальчик.

— Антонио, — строго заговорил отец, — где ты пропадал целых два дня?! Говори правду!

— Я был в лесу, батюшка!

— Ты был в лесу? — прервала его с радостью мать. — Ты рубил там дрова, да?

— Нет, я занимался совсем другим делом, — опуская голову, проговорил мальчик. — Три дня тому назад, — продолжал он, заметно волнуясь и обращаясь к матери, — ты сказала мне, что я совсем не помогаю тебе, и я пошел в лес. Я хотел работать целый день без отдыха, чтобы вечером заслужить твою похвалу, но, как иногда говорит дядя, человек предполагает, а Бог располагает.

— И что же? — спросил его дядя.

— Что потом случилось, я боюсь даже и сказать… — шепотом ответил Антонио.

И он вопросительно посмотрел на мать и дядю.

— Говори все, — нетерпеливо сказал отец.

Так как лица родителей и крестного отца не обещали ничего дурного, то мальчик более спокойно продолжал:

— В лесу я схватил топор и принялся рубить дрова, повторяя себе, что надо быть прилежным и помогать своим родителям. Работа шла хорошо, и я был очень доволен собою. В полдень мне захотелось есть, и я, сев на пень, принялся утолять свой голод хлебом. Вдруг прямо против себя я заметил кусок дерева, как нельзя более подходящей для резьбы. Я взял его, отложил в сторону хлеб и начал резать. Я работал почти два дня, с утра до ночи, — и только сегодня к вечеру окончил…

— Что окончил? — крикнули разом слушатели.

— Вот эту фигурку, — ответил Антонио. подавая вырезанную на дереве Мадонну с младенцем Иисусом на руках.

— Но, ведь, это прекрасно! — воскликнул художник с восторгом, угадывая в этой самодельной работе будущего артиста.

— Глупость… пустая трата времени… — проговорил про себя Аллегри, даже не взглянув на художественное произведете своего сына. — Хорошая вязанка дров была бы куда полезнее в нашем положении.

Антонио, который заметно оживился при восклицании дяди, теперь, услыша жестокие слова отца, опустил голову и как бы замер на месте.

Мать еще раз пытливым взглядом посмотрела на работу сына, и незаметно для нее самой в ней поднялась материнская гордость.

— Аллегри, — тихо сказала она, — посмотри же на работу сына… Я думаю, в ней нет ничего худого… По крайней мере, я буду благоговейно поклоняться и усердно молиться этой Мадонне… Взгляни, с какой трогательной любовью Она склонила Свое кроткое Божественное лицо к Младенцу!

— Оставь! — ответил с досадой муж. — Я ничего против этого не имею. Но если бы даже и на самом деле эта Мадонна была бы очень хорошо изображена, то все-таки мы из этого не можем извлечь никакой пользы. Маленький бездельник положительно не имеет совести! Ему нет дела до того, что я болен и не могу работать, а мать трудится через силу. Иначе он бросил бы свою глупую резьбу и постарался бы заработать для нас кусок хлеба. Хороший сын так не поступает! Нет, нет! Для этого лентяя нужны розги, так как слова не помогают!

При этих словах бледное лицо Антонио покрылось яркой краской; негодование охватило его. Но мальчик сдержал себя, и только тихие слезы оросили его лицо. Он опустился на колени перед отцом и сказал:

— Батюшка, сегодня ты в последний раз упрекал меня! Больше тебе не придется быть недовольным мною…

— Что это значит?! — вскрикнула Мариетта. — Что он говорит?

У бедной матери вдруг явилось предчувствие, что сын хочет что-то сделать, что доставит горе родителям.

— Батюшка прав,—продолжал Антонио, — я не заслуживаю вашего хлеба. И больше я не возьму ни одного куска в рот, пока сам не заработаю его!

— Остановись на этом, мой сын, — прервал его Аллегри, — и проси Бога, чтобы Он дал тебе послушание. Тогда мы будем добрыми друзьями и все простим и забудем, что было раньше. Встань, поцелуй меня и мать и иди спать, чтобы завтра рано утром быть в лесу на работе.

Антонио молчал.

— А теперь позволь и мне сказать несколько слов, — начал шурин, привлекая к себе племянника. — Нельзя, мой милый Аллегри, стеснять человека и заставлять его делать то, к чему у него нет склонности. Ясно, что у твоего сына нет никакого призвания быть дровосеком, — у него есть талант! Ради Бога, оставь его! Пусть он идет пробивать себе дорогу… Антонио должен быть художником, — или я не хочу более называться Лоренцо! Он уже и теперь наполовину художник, — я вижу это по его картинам, которые он рисовал под моим руководством. Они нравятся положительно всем, и знатоки искусства хвалят их! Эта Мадонна, вырезанная им, тоже указывает, что он будет великим живописцем или скульптором, если он станет заниматься этим искусством… Итак, оставьте его следовать своему призванию! Мальчик менее способен быть дровосеком, чем я мог бы сделаться герцогом Моденским… Бог его не оставит!

Никто не возражал на его речь.

— Куда же ты хочешь отправиться, если задумал покинуть нас? — обращаясь к сыну, спросил дровосек.

— В Модену, — послышался ответ.

— Один? — спросил отец.

— Один, — ответил мальчик.

— Господь сохранит тебя, — тихо проговорил тронутый отец. — Когда же ты думаешь идти?

— Завтра рано утром, — благословите меня в путь!..

— По дороге не забудь зайти ко мне, — сказали Лоренцо, вставая, — ты получишь единственное наследство от меня: я подарю тебе кисть и палитру.

Когда шурин ушел, в избушке дровосека наступила тишина. Хотя было уже поздно, но никто не думал о сне. Молча, обнявшись, сидели мать и сын. Наконец, отец сказал:

— Время идет, — пора спать!

— Не хочешь ли ты покушать? — спросила Мариетта сына, протягивая ему кусок хлеба.

— Нет, мама, — ведь я сказал, что не буду есть, пока не заслужу! — решительно ответил Антонио.

— Что это за ребенок! — воскликнула мать, заливаясь слезами.

— Мама, дорогая, прости меня, — я не могу оставаться здесь!

И, со слезами на глазах, он попрощался с родителями и улегся на свою жесткую постель.

 

III.

Антонио всю ночь не мог сомкнуть глаз. Сон летел от него, и в тишине уснувшей комнаты он не раз повторял себе: «Я должен свободно идти своим путем, о котором мечтал с тех пор, как увидел кисть и палитру».

Кругом было тихо. Странная мысль вдруг охватила все существо мальчика. Ему захотелось вскочить с постели, разбудить свою добрую мать и, простившись с ней, теперь же отправиться в путь. Но почти сейчас же в голове его возник другой план. «Если я разбужу маму, — подумал он, — она начнет плакать. Слезы ее смутят меня, и я останусь. Нег, это не годится. Лучше я сейчас же встану и уйду, не прощаясь. Бог знает, — может быть, я вернусь сюда со средствами и сделаю моих родителей более счастливыми»…

Он быстро поднялся, оделся и направился к дверям. Но, проходя мимо спящих отца и матери, он остановился и заплакал. Это была минутная слабость. Он быстро овладел собою и прошептал:

— Прощайте, мои дорогие!

Первые проблески зари уже сияли на востоке, когда юный путешественник вышел на узкую тропинку, уходившую вдаль. Свежесть раннего утра охватила его, придав его ногам быстроту и твердость. Лоренцо, как бы предчувствуя ранний приход племянника, встретила его на пороге своего домика.

— Молодец, мой милый мальчик! — радостно приветствовал он его. — Смелое начало, — половина дела! А вот и твое наследство, — показал он на кисть и палитру. — Да благословит тебя Бог! Я боялся, что моя добрая сестра своими просьбами и слезами принудит тебя остаться. Так-то лучше! Бог дает разные таланты людям; дровосеком же тебе не суждено быть. Бери палитру, кисть и вот это, — и дядя подал Антонио монету, завернутую в бумагу, — это все, что твой крестный отец может тебе дать. Иди в Модену и спроси там мастерскую художника Франческо Бианки. Я уверен, — он возьмет тебя в ученики! Прощай! До радостного свидания, дорогой Антонио!

С этими словами старый живописец обнял мальчика и положил руки на его голову, как бы благословляя его на новую жизнь; потом ударил по плечу и сказал:

— Ну, иди и не оглядывайся, чтобы не потерять бодрости духа!

Однако, это последнее наставление относилось скорее к нему самому, чем к мальчику. Простившись с племянником, Лоренцо поспешно отвернулся, чтобы скрыть навернувшиеся на его глаза слезы.

Между тем, Антонио, не оглядываясь, полный мужества, уходил все дальше и дальше. Милое, родное Корреджио скоро скрылось из виду… Вон вдали показалась Модена. Антонио заторопился, охваченный непреодолимым желанием поскорее достигнуть города, который он видел в первый раз в жизни.

Войдя в ворота Модены, мальчик остановился в нерешительности: несколько улиц пересекались в одном месте, и он не знал, какую дорогу ему теперь избрать. Толпа людей с холодными, безучастными лицами проходила мимо него, и не один дружелюбный взгляд не остановился на маленьком пришельце. От городского шума у него кружилась голова. В этом людном месте он почувствовать себя таким одиноким, чуждым и беспомощным… никому нет до него дела. Была минута, когда Антонио захотелось вернуться домой, к своим родителями, в маленькую бедную хижину, которую он покинул. Но он вспомнил совет дяди Лоренцо — отыскать художника Бианки, и надежда снова загорелась в сердце мальчика.

Антонио стал оглядывать прохожих, решив обратиться с вопросом к такому, который выглядел не так строго, как другие. Скоро он заметил на углу торговку с полными корзинами апельсинов. Она так приятно улыбалась, предлагая свои фрукты, что мальчик решился заговорить с нею.

— Будьте так добры, — проговорил он, подходя к ней, — скажите, пожалуйста, где здесь живет господин Франческо Бианки, содержатель художественной мастерской?

Лицо торговки вдруг сделалось злым.

— А я почем знаю? Есть мне дело до твоего глупого Бианки!.. —грубо ответила она.

Но сейчас же черты ее смягчились, и на лице заиграла приветливая улыбка: мимо нее проходила молодая, изящно одетая дама.

— Сударыня, — закричала торговка, — вот хорошие, свежие апельсины!.. Купите, милая барыня!

Дама остановилась. Выбирая для себя фрукты, она несколько раз с любопытством взглянула на Антонио, который продолжал стоять с испуганным взглядом и со слезами на глазах.

— Что с тобою? — спросила его дама, тронутая его печальным, растерянным видом. — Чего ты хочешь?

— Очень немногого, сударыня, — отвечал он. — Я хотел бы узнать, где живет художник Франческо Бианки?

Молодая дама с ласковой улыбкой взяла Антонио за руку и сказала:

— Видишь там церковь св. Маргариты? Направо от нее есть дом с колоннами и резною дверью. Там и живет он.

— Очень вам благодарен, герцогиня! — сказал Антонио, целуя руку незнакомки.

Удивленная тем, что ребенок ее знает, дама посмотрела на мальчика пристальнее, словно стараясь запомнить его лицо. Антонио низко поклонился ей и поспешно отправился в указанную сторону.

«Странно, — подумала дама, — почему он меня знает?»

В эту минуту подъехала ее карета. Герцогиня расплатилась с торговкой, взяла апельсины, села в коляску и поехала.

 

IV.

Достигнув дома, который занимал художник, Антонио остановился и перевел дух. Он не скоро нашел звонок, скрытый в вычурной резьбе, украшавшей дверь, и долго не решался позвонить. Ему вдруг стало страшно. Наконец, поборов свое волнение, он протянул руку и едва коснулся пальцами звонка. Прошло несколько минут. Никто не являлся.

— Нужно еще позвонить, — прошептал мальчик, и, взявшись за ручку звонка, дернул ее с такой силой, что сам испугался своей смелости. Послышался сильный звон, заставивший мальчика даже отбежать на несколько шагов от подъезда. Дверь открылась, и из нее выглянул старик с длинными седыми волосами и такой же бородой. Он удивленно посмотрел направо, потом налево и, увидев стоявшего в стороне мальчика, спросил его сердитым голосом:

— Это ты звонил?

— Я, господин, — подходя ближе, тихим, дрожащим голосом сказал Антонио.

— Что тебе надо?

— Мне нужно видеть господина Франческо Бианки.

— Зачем?

— Об этом я скажу ему сам.

Лицо старика исказилось злобой.

— Ах, ты, негодный деревенский мальчишка, — закричал он. — Нищий, а звонишь, точно какой-нибудь князь или герцог!..

При этих словах прежнее мужество вернулось к Антонио, и он твердым голосом сказал:

— Я не нищий и хочу поступить учеником к твоему господину, чтобы потом сделаться таким же знаменитым художником, как и он сам.

— Ха-ха-ха!.. Он будет известным художником! — захохотал старик. — Так думают все мальчишки, которые сюда приходят. В какой-нибудь месяц они воображают уже сделаться настоящими артистами, а на самом деле они и в маляры-то порядочные не годятся. Ну, хорошо, будущий знаменитый художник, — следуй за мною! Ты увидишь, как мой господин примет такого мальчишку!..

При этих словах Антонио снова упал духом. — «Вернуться?» — мелькнуло у него в голове перед открытой дверью; но было уже поздно. Поднимаясь по лестнице, он почти не чувствовал под собою ног; голова его кружилась; в глазах ходили огненные круги.

«Бедный, бедный Антонио, — думал он, — здесь, наверное, к тебе отнесутся не так, как в Корреджио утешал тебя дядя».

Слуга отворил дверь, и прямо перед собой мальчик увидел старика, сидевшего за мольбертом. Седые локоны падали ему на плечи. Он так был погружен в свою работу, что, казалось, не слышал шагов вошедших.

— Синьор, — проговорил лакей, — этот мальчик хочет с вами говорить.

— Что ему нужно? — спросил художник, не поднимая головы.

— Подойди поближе, — шепнул слуга Антонио и тихо толкнул его в спину.

— Что тебе, мальчик? — бросая на гостя рассеянный взгляд, спросил хозяин.

— Господин… господин художник… — пробормотал Антонио, — я пришел…

От сильного волнения он не мог более продолжать и остановился, теребя в руках шапку.

— Говори скорее… — сказал художник, — для меня время очень дорого… Что тебе надо?

— Я имею рекомендацию от моего дяди…

Голос мальчика снова оборвался.

— От какого дяди? — спросил нетерпеливо художник.

— Лоренцо, — прошептал мальчик.

— Не имею чести знать его…

— Мой дядя Лоренцо — художник в Корреджио.

— Художник в Корреджио? — пробормотал Бианки. — Разве и там есть художник? Вероятно, какой-нибудь маляр?

В мастерской, кроме художника, сидело еще несколько учеников, молча работавших за своими мольбертами. Ни один из них не замечал, как какой-то бедно одетый мальчик смотрел на них взглядом, полным восхищения и восторга. Но когда Антонио заговорил о своем дяде, художнике в Корреджио, мальчики начали между собою шептаться и втихомолку посмеиваться. Вдруг Антонио услышал, как один из них довольно громко сказал:

— У него в голове, должно быть, не все в порядке…

Антонио вспыхнул и сказал с достоинством:

— Конечно, в Корреджио есть художник и довольно известный… Мой дядя пишет очень хорошие картины, которые охотно раскупаются жителями.

— Боже мой!.. — воскликнул Бианки со смехом. — Твой дядя, просто, малюет вывески для постоялых дворов и имеет хороший сбыт… Сын мой, такой жанр я не особенно ценю!..

Громкий хохот огласил мастерскую.

— Тише, тише, господа! — остановил художник своих учеников.

Когда наступила тишина, он обратился к Антонио и сказал:

— Можешь идти, откуда пришел!..

— Идти?! — зарыдал мальчик. — Идти?! Зачем же? Я исполнил то, что сказал мне дядя. Он меня уверял, что вы оставите меня в мастерской!..

— Что же ты хочешь здесь делать? — спросил его Бианки.

— Рисовать картины! — твердо и решительно отвечал Антонио.

Снова в комнате раздался смех.

Из глаз мальчика полились слезы.

— Не гоните меня! — воскликнул он, падая на колени. — Возьмите меня в ученики!.. Я так хочу учиться!..

— Сколько ты можешь платить мне? — прервал его художник.

— Я ничего не имею… возьмите меня так… без денег…

— Можешь убираться! — ответил Бианки, беря в руки кисть.

Антонио повернулся и вышел. Один из учеников, охваченный чувством сострадания к нищему-ребенку, незаметно оставил мастерскую и остановил Антонио, когда тот подошел уже к входным дверям.

— Бедный мальчик, — сказал он, сердечно пожимая ему руку, — в таких городах, как этот, невозможно учиться без денег… Лучше ступай домой!.. Это будет вернее!..

Антонио долго стоял на подъезде, прислонившись к одной из колонн; горе его было так велико, что он не мог даже плакать.

 

V.

— Боже мой, что же мне делать? — задал себе вопрос мальчик, очутившись снова на улице незнакомого города. — Неужели вернуться домой, в Корреджио, и навсегда остаться дровосеком?.. Что делать?

На мгновение он поднял, было, глаза к небу, как бы спрашивая совета и помощи свыше. Взгляд его упал на громадное здание, возвышавшееся в нескольких шагах от него. Это была церковь св. Маргариты. Торжественный звон колоколов наполнял воздух, призывая прихожан к молитве.

Вместе с толпою Антонио вошел в храм. Внезапно с хор раздались звуки органа. Южная, грустная мелодия оживила и успокоила мальчика.

Он оглянулся по сторонам, отыскивая боковой придел, где бы в уединении он мог помолиться. В двух шагах от себя он увидел едва притворенную дверь. Он приблизился к ней и осторожно отворил ее. Молящихся в ней не было. У небольшого алтаря горели две свечи; у стены стояла статуя Божией Матери с Иисусом Христом на руках. Это была такая же статуя Мадонны, какую он вырезал на дереве. Она также держала Младенца, склонившись к Нему головой. Антонио еще раз взглянул на любимое изображение и упал на колени перед алтарем.

Ему так много пришлось пережить со вчерашней ночи, так много испытать сильных волнений и целый день почти не есть… Все это совершенно обессилило мальчика. Глаза его заволокло туманом, в ушах звенело, и, бледный, с посиневшими губами, он без чувств упал на холодный мраморный пол…

 

VI.

Он внезапно пришел в себя, почувствовав прикосновение к своему лбу чьей-то нежной руки. Открыв глаза, мальчик увидел, что лежит на паперти, а перед ним, на коленях, стоит та самая дама, которую он встретил на улице.

— Милый мальчик, — как сквозь сон услышал он ее голос, — скажи, ты не из Корреджо?

— Да, — ответил Антонио слабым голосом.

— Твою мать зовут Мариетта Аллегри, не так ли? — спросила дама.

— Да, герцогиня… — ответил мальчик.

— Ты меня узнал, не правда ли? — продолжала герцогиня Гамбара, та самая, в замок которой нередко приходила с работой мать Антонио.—Я признала тебя еще сегодня утром, когда ты спрашивал, где живет художник Бианки… Скажи мне, что заставило тебя покинуть своих родителей? Что ты тут делаешь? Но что с тобой опять?! — с тревогой обратилась она к мальчику, замечая, что он снова побледнел и готов потерять сознание.

— Не голоден ли он? — сказала, подходя, торговка фруктами.

Вокруг них уже собралось несколько человек.

— Кто знает, — продолжала она, — как долго он не ел? Утром он выглядел очень изнуренным и голодным… Позвольте мне, сударыня, влить ему в рот немного апельсинного сока. Это оживит и подбодрит его!..

— В самом деле! — согласилась герцогиня. — Об этом нужно было бы подумать раньше. Я вам очень благодарна за совет, голубушка.

Торговка вынула из корзинки апельсин и, очистив его, влила несколько капель в полуоткрытый рот мальчика. Антонио снова открыл глаза. Когда ему предложили апельсин, он с жадностью схватил его и сейчас же съел. Голод, видимо, сильно изнурил его.

— Боже мой! — воскликнула герцогиня, — он голоден!.. Джузеппе, — обратилась она к почтительно стоявшему перед ней лакею в ливрее, — возьмите мальчика и снесите его в мою карету!..

Но Антонио слабым движением руки остановил ее и, вынув из кармана монету, протянул ее торговке.

— Как?! У тебя были деньги?! — удивилась герцогиня. — Почему же ты не купил себе чего-нибудь поесть?

— Я совсем забыл, что имел их при себе.

— Но ведь ты мог бы совсем изнурить себя… и умереть…

— Отец и мать не перенесли бы этого… — прошептал мальчик как бы про себя. — Ах, что мне делать?

— Прежде всего ехать со мною… А там мы посмотрим!..

 

VII.

В замке герцогиня приказала подать Антонио обед, который он съел с большим аппетитом. После этого она попросила его рассказать ей свою историю.

— А теперь, — закончил мальчик свой рассказ, — я не способен ни на что на свете!..

И он горько заплакал, так что молодой женщине пришлось долго его утешать. Когда мальчик успокоился, она привлекла его к себе и сказала ласковым голосом:

— Я угадываю, милое дитя: твое призвание не дает тебе покоя, не правда ли? Тебе тяжело возвращаться в Koppeджио… Ты хочешь остаться здесь и поступить в мастерскую старого Бианки.

У Антонио заблестели от восторга глаза.

— О, как бы мне хотелось быть его учеником!.. Но он требует платы за ученье, а у меня нет денег!..

— Ну, мы как-нибудь устроим это, — сказала герцогиня.

Она приказала подать карету и вместе с мальчиком поехала к художнику.

— Твое счастье, — сказала герцогиня, когда коляска остановилась у дома Бианки, — что отсюда ты пошел прямо в церковь… Я часто там бываю!.. Войдя в нее сегодня, я сейчас же узнала тебя. Я не хотела прерывать твоей молитвы и подошла к тебе, когда ты упал и потерял  сознание.

— Мою первую большую картину я отдам в часовню, в которой вы меня нашли, — сказал Антонио.

— Это хорошо, — похвалила она его, — и делает тебе честь!..

Лакей с низкими поклонами проводил их до мастерской художника и, распахнув двери, доложил:

— Ее высочество, герцогиня Гамбара!

— Господин Бианки, я привезла к вам из Корреджио ученика, чтобы вы сделали из него великого художника, — сказала посетительница хозяину, с большим удивлением смотревшему на нее.

Художник сделал вид, будто он видит Антонио в первый раз, и, потирая руки, с некоторым смущением проговорил:

— Мальчик из Koppeджио, герцогиня? Очень хорошо!.. Мы его так и будем называть Корреджио.

— Это ваше дело, господин Бианки, — прервала его герцогиня. — Я нашла у него большие способности и хочу, чтобы вы развили их в нем. Он останется у вас пансионером; платить за него буду я сама. Я уже поручила Антонио нарисовать одну картину и желаю, чтобы он начал ее как можно скорее, но под вашим руководством.

Лицо художника выразило изумление.

— Герцогиня! — воскликнул он: — Вы заказали картину этому мальчику? Как я должен это понимать?

— Как хотите, только вы должны с завтрашнего же дня приступить с ним к занятиям.

— Герцогиня, будет так, как вы желаете, — с поклоном сказал художник. — Мы, артисты, часто по лицу умеем угадывать кое-что… Мне кажется, что мальчик, действительно, не без способностей… Я сделаю для него исключение. Он не будет растирать краски и убирать мастерскую, с чего начинают все, а прямо сядет за мольберт.

Герцогиня кивком головы выразила свое согласие и, обращаясь к Антонио, сказала:

— Ну, мой милый, ты теперь доволен?

Вместо ответа мальчик, со слезами на глазах, схватил ее руку и поцеловал.

— Итак, Корреджио, маленький художник, — продолжала герцогиня, — как только твоя первая картина будет готова, принеси ее ко мне в замок.

Она ласково простилась с ним, кивнула головой художнику и удалилась.

Итак, Антонио Аллегри достиг своей цели. Он был учеником в большой мастерской настоящего художника и мог отдаться своему призванию. У него были мольберт, холст, кисть и краски. В одном из углов мастерской была сделана для него постель. Под руководством Бианки он на другой же день принялся за работу, которая быстро пошла у него вперед. Он работал с утра до вечера, вставая, едва только начинало светать. Когда голова Мадонны была готова, юный художник нашел ее настолько удачной, что вскочил с табурета и, как сумасшедший, запрыгал вокруг мольберта, крича:

— Браво, Корреджио, браво!..

Ученики окружили его и, увидя работу своего товарища, тоже пришли в восхищение.

— Браво, Корреджио! — крикнули они в один голос.

И это имя так и осталось за ним навсегда.

 

VIII.

Корреджио работал два месяца, почти не отрываясь. Картина Божией матери была готова. В первое же воскресенье, с разрешения Бианки, он отправился в замок герцогини Гамбара.

Было очень жарко. Солнце сильно пекло. Улицы Модены, по которым проходил Антонио, казались почти пустынными. Через полчаса он был уже у подъезда. На звонок дверь отворил прилично одетый человек.

— Герцогиня дома? — спросил у него мальчик.

— Ее высочество путешествует, — ответил тот. — Но ты можешь переговорить о деле со мною, так как я гофмейстер ее высочества.

— Я — Аллегри из Корреджио, или просто Корреджио, — сказал Антонио. — Я принес мою первую картину, чтобы с благодарностью положить ее к ногам моей покровительницы.

— И прекрасно. Ее высочество, уезжая, сделала распоряжение относительно тебя.

Они вошли в комнату.

— Мне поручено уплатить тебе за работу.

Антонио поставил на бюро картину, и гофмейстер принялся внимательно ее рассматривать.

— Мадонна… Недурно… очень недурно… А кто же это третий там, позади?

— Это апостол.

— А эти дети, которые кружатся вокруг Божией Матери?

— Это ангелы.

Гофмейстер потер руки, как бы не зная, что ему делать.

— Эта вещь, — сказал он после небольшого молчания, — приводит меня в некоторое затруднение. Ее высочество сказала мне: «Если придет юный Аллегри и принесет свою картину, то заплатите ему сто франков за первую голову»… — «А за вторую?» — спросил я. — «Тоже сто франков!» — отвечала она. — Очень странное положение. Тут на картине до сони голов. Ее высочеству слишком дорого обойдется эта картина.

— Верно, герцогиня сказала — сто франков за картину? — спросил Антонио.

— Нет, за голову, — возразил гофмейстер, — я хорошо помню… Я просто не знаю, что мне делать… Вот, мой милый, сто франков. Возьми их, пока не придет от герцогини другого приказания…

— Я бы вас просил, — сказал Антонио, — лучше ничего ей не говорить… Эта сумма даже слишком велика, и будет большой подмогой для моих бедных родителей… Спасибо вам!.. Я сейчас же отправлюсь к ним.

Гофмейстер завернул деньги в пакет и передал Антонио, который сейчас же отправился в путь, рассчитывая к ночи быть дома. Он весело шел по пыльной, залитой солнцем дороге, и каждый шаг все более приближал его к родине. И чем ближе он подходил к ней, тем сильнее и скорее хотелось ему увидеть родителей и рассказать им о своем великом счастье…

 

IX.

На горизонте собирались тучи. По временам раздавались отдаленные раскаты грома. Приближалась гроза.

В местечке Корреджио, в избушке, сидели Аллегри, Мариетта и дядя Лоренцо.

Совсем уже стемнело. Ночь была темная, жуткая, ненастная.

— Что же, так Антонио ничего и не пишет о себе? — нарушил молчание шурин.

— Нет, ничего, — со вздохом отвечала Мариетта. — Право, забота о нем и горе сведут меня в могилу. Хотя бы одно только слово, какая-нибудь весточка о том, что он жив и здоров, и я вполне успокоилась бы.

Она вдруг остановилась и, подняв голову, стала внимательно прислушиваться.

— Странно, — продолжала она, — мне кажется, что я слышу за дверью какой-то жалобный голос, ужасно похожий на голос Антонио.

— Тебе это часто слышится, — проговорил дровосек,—и всякий раз ты ошибаешься… Да, в самом деле, ужасно долго… Два месяца прошло, а от него нет известий.

На этот раз голос сердца не обманывал матери. Антонио был близко, очень близко, и звук, который слышала бедная женщина, исходил из груди ее сына. Когда разразилась гроза, ему стало очень страшно. Он был один, вдали от города и дома, а между тем, надвигалась темная ночь, еще более темная от нависших туч. Одна мысль, что вдруг кто-нибудь нападет на него и отнимет деньги, заставляла его почти всю дорогу бежать без отдыха. Силы его совсем ослабели, когда он, наконец, увидел заветную дверь родного домика,

Между тем, дождь перестал. Лоренцо сталь собираться домой. Он отворил дверь; но только что хотел переступить порог, как вдруг в страхе отскочил назад.

— Святые угодники! — воскликнул художник. — Мертвец!..

— Антонио!.. — закричала в ужасе Мариетта, когда ее брат втащил в комнату мальчика.

— Тише… с ним, кажется, легкий обморок… — сказал Лоренцо. — Его нужно согреть, — тогда он придет в себя…

Антонио положили на постель и принялись за ним ухаживать… Он открыл глаза и с восторгом смотрел на склонившиеся над ним милые, дорогие лица родных.

— A где мои деньги? — был его первый вопрос.

— Может быть, в этом узелке? — спросил Лоренцо, указывая на сверток, который лежал около него.

Антонио поспешно развязал узелок и вынул оттуда сто франков. Глаза его горели радостью…

— Это вам, батюшка! — сказал он, подавая Аллегри деньги. — Это плата за мою первую картину… Тут сто франков…

— Сто франков! — воскликнул пораженный Лоренцо. — Я еще ни разу в жизни не получал столько за свои картины!..

В эту ночь в маленькой хижине дровосека долго не ложились спать. Антонио с увлечением рассказывал всем о своих похождениях в Модене. Наконец, усталость взяла свое… Голова мальчика бессильно склонилась на подушку… Он стал засыпать…

— Спокойной ночи, дорогой Антонио! — сказал Лоренцо, крепко целуя племянника.

Мальчик на мгновение открыли глаза и произнес:

— Зовите теперь меня моим новым именем — Корреджио.

* * *

Это только несколько страниц из детских лет Корреджио. Скоро он снова покинул своих родителей, чтобы продолжать свои занятия в мастерской Франческо Бианки. Впоследствии он стал великим художником. Картины его, по большей части религиозного содержания, украшают многие храмы и картинные галереи Европы и составляют сокровища искусства. Наиболее известными из них являются: «Христос в Гефсиманском саду», «Рождество Христа», «Положение во гроб», и другие, не менее знаменитые, произведения, доставившие ему всемирную славу, почет и богатство. Он скончался в 1534 году (родился в 1494 году), в своем родном Корреджио, вдали от суеты света и почестей, оплакивая смерть горячо любимой жены.

Л. Черский.

Детские годы знаменитых людей. Томик I. Второе издание журнала «Путеводный огонек». М.: Типография В. М. Саблина, 1913

Добавлено: 28-09-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*