Детские годы Сервантеса

I.

На городской площади Алкала де-Генирес царило большое оживление. Небольшой испанский городок, утопавший в зелени лимонных рощ, шумел и волновался, как в дни больших праздников. Толпы народа запрудили улицы, и веселый говор и смех поминутно оглашали воздух. Все спешили получить место на театральное представление знаменитого Лоне-де-Руэды.

Мальчик, лет тринадцати, бедно, но опрятно одетый, едва-ли не первым прибежавший на площадь, уже с полчаса сидел на первой скамье верхней галереи, с нетерпением ожидая начала спектакля. Он ушел из дома тайком, но это очень мало беспокоило его. Красивое, смуглое лицо его дышало здоровьем и отвагой; большие живые глаза не отрывались от занавеса.

— Здравствуй, Мигуэль! — раздался около него молодой, звучный голос, и чья-то загорелая, казавшаяся почти темной, рука легла на его плечо.

Он обернулся. Рядом с ним на свободное место усаживался другой мальчик, почти одних с ним лет, точно так же одетый.

— Пабло! Наконец-то! — воскликнул первый, и лицо его осветилось радостной улыбкой. — Ты пришел как раз вовремя: сейчас начинают.

В это мгновение послышался звонок, и шум и говор сразу смолкли. Занавес поднялся.

— Посмотри-ка, посмотри на сцену, Мигуэль! — торопливо заговорил Пабло. — Как же они будут играть? Вместо декораций у них висит какое-то старое одеяло!..

— Ну, это не беда!.. Вон и музыканты без гитар… Они, вероятно, поют свои песни без аккомпанемента.

— А правда, что труппа у них очень маленькая: всего три-четыре актера и ни одной актрисы?

— Правда… За то никто лучше де-Руэды не способен вызывать такой смех!.. Да вот и он сам!..

На грубо сколоченных деревянных подмостках появилась высокая, характерная фигура Лоне-де-Руэды. Комедия состояла из одних только разговоров и куплетов, но великий странствующей актер был так хорош, так увлекателен в своем живом, стихийном исполнении, что никто на сцене не мог соперничать с ним. Одаренный ярким комическим талантом, он один давал жизнь всей пьесе. Каждая шутка его покрывалась громким смехом и рукоплесканиями. Мигуэль не мог оторваться от сцены, следя за каждым словом, жестом, выражением лица Руэды. И долго еще потом, когда пьеса уже кончилась, мальчик продолжал сидеть неподвижно, весь находясь во власти глубокого очарования.

— Пора домой, Мигуэль! Ведь не думаешь же ты здесь ночевать? — слегка ударяя его по плечу, с легкой насмешкой в голосе заметил дон-Жуан Сервантес.

Мигуэль вздрогнул, как проснувшийся от глубокого сна, поднял глаза и почти бессознательным взглядом окинул высокую, красивую фигуру деда. Это был тип гордого кастильского гидальго 1 Перейти к сноске, жившего еще рыцарскими преданиями своей прекрасной родины. Бедность одежды еще ярче обрисовывала его величественную, надменную осанку.

— Дедушка! как он играет! — вскричал мальчик, но вдруг, вспомнив, что старик знает о его самовольном уходе, смешался и покраснел.

— Хорошо, очень хорошо, мой милый! И я нисколько не сержусь, что ты ушел из дома, никому не сказавшись, и уж так и быть, приму за тебя грех на душу и скажу Родриго, что взял тебя с собой.

— Ах, дедушка, дедушка! — мог только сказать Мигуэль, бросаясь к нему на шею.

— Однако, милый, нам пора домой… уже поздно, — добавил дон-Жуан. — Пойдем же!.. Мы успеем поговорить дорогой!..

Они выбрались из толпы, все еще теснившейся на площади, и через минуту свернули в одну из тихих, пустынных улиц.

— А Правда ли, дедушка, что Лоне-де-Руэда простой ремесленник? — поднимая голову, спросил вдруг Мигуэль.

— Правда… Он родился в Севилье и раньше был золотых дел мастером. Страсть к театру и поэзии побудила его бросить свое ремесло. Он покинул родину и сделался странствующим актером, сочиняя фарсы и интермедии и разыгрывая их в городах и селах.

— А еще говорят, дедушка, что все имущество его состоит из одного мешка, в котором только и есть, что несколько костюмов и париков.

— Очень может быть, голубчик, и в этом нет ничего удивительного. Лоне-де-Руэда богат талантом, а не деньгами.

— Как и мы, дедушка? — живо возразил мальчик. — У нас тоже ничего нет, кроме славных преданий.

Дон-Жуан Сервантес вздохнул и торжественно проговорил:

— Да, Мигуэль, это так. И ты никогда не должен забывать, мой дорогой мальчик, что принадлежишь к одному из древнейших дворянских родов. Все Сервантесы, из поколения в поколение, кровью заслужили свои гербы и девизы. Сохрани и в себе гордое сознание родовой чести и воинственные предания предков. Будь всегда достоин имени Сервантеса де-Сааведры.

Мигуэль, все это время внимательно слушавший старика, вдруг остановил его руку, бросился вперед и поднял с земли какую-то бумажку. Это был листок тонкой белой бумаги, весь исписанный мелким, плотным почерком. Мальчик, с детских лет страстно любивший читать все, что ни попадалось ему под руку, поднес листок к глазам и, увидя, что это стихи, очень обрадовался своей находке. Он залпом прочел все стихотворение и, обращаясь к дедушке, радостно вскричал:

— Дедушка, я нашел стихи!.. И какие прекрасные!.. Старинный испанский романс!..

Досада отразилась на лице деда, и он едва взглянул на листок, который протягивал к нему внук.

— Когда ты только исправишься, Мигуэль? — произнес он недовольным голосом. — Я говорю с тобою о серьезных вещах, может быть, о деле, которое со временем должно стать целью всей твоей жизни, а ты увлекаешься какими-то стихами!..

— Но, дедушка, когда они прекрасны!.. А я так люблю поэзию!.. Вот прочитай их сам!.. Право, стоит!..

— Есть у меня время читать всякий вздор! — сердито воскликнул старик.

Они были уже около своего домика, и молча вошли во двор.

 

II.

После более чем скромного ужина, когда мать уложила детей спать, долго молчавший дон-Жуан вдруг поднял голову и сказал:

— Я очень доволен Мигуэлем!.. Правда, он способен порой увлекаться пустяками, но у него в высшей степени нежная, восприимчивая душа.

— Почему же пустяками, отец? — перебила его Леонора Сервантес. — Он очень любить читать книги, а разве это так плохо? Кроме того, у него прекрасные способности. Жаль только, что наши средства не позволяют нам дать детям хорошее образование.

— Ах, Леонора, когда ты перестанешь вздыхать и жаловаться? — заметил ее муж, дон- Родриго. — Правда, мы бедны, но у нас есть кров и, слава Богу, мы каждый день сыты!.. Из-за чего же тут горевать?

— Ты хорошо знаешь, Родриго, что я говорю не о себе. Меня ужасает мысль, что нашим сыновьям придется жить в бедности, тяжелым трудом зарабатывая себе насущный кусок хлеба. Ведь это ужасно!.. Оба они такие даровитые, в особенности Мигуэль, и все это должно заглохнуть!.. Ведь в Испании, как ты сам знаешь, для гидальго две дороги: или быть духовным, или военным. В первом случае нужен университет, во втором — деньги. Что же остается на долю Мигуэля? Солдатская куртка! — с глубоким отчаянием в голосе заключила донна-Леонора.

Дон-Жуан, сидевший с серьезным и сосредоточенным выражением лица, выпрямился во весь рост и с глубокой нежностью взглянул на дочь.

— Леонора, — заговорил оп, — я понимаю твои чувства и вполне разделяю их. Ты страдаешь, как мать, для которой самое дорогое в жизни — счастье ее детей. Но ты все же не права. Ты плохо знаешь Родриго и Мигуэля. Верь мне, — чем бы ни пришлось им быть, они всегда останутся достойными своих предков. Бедность, которая ждет их в будущем, не заставит их запятнать себя каким-нибудь бесчестным поступком. Наш герб и без того слишком благороден, чтобы нуждаться в позолоте. Лично я не боюсь за Мигуэля! Что-то говорит мне, что со временем его ждет такая блестящая будущность, о которой ты теперь не смеешь и мечтать. Его частые и уединенные прогулки по живописным окрестностям Алкалы, его страстная любовь к чтению старых фолиантов могут также хорошо воспитать его ум и развить благородство чувств как и университет. И я уверен, что из всего этого чуткий ум Мигуэля сумеет извлечь для себя немало пользы в будущем.

 

III.

Донна-Леонора с утра была в хлопотах. Недавно она провожала своего старшего сына Родриго, уехавшего во Фландрию солдатом, а теперь ей приходилось расстаться и с Мигуэлем. Как неожиданно все это случилось! Один из профессоров университета Алкалы, Лопес-де-Гойоса, встретив однажды Мигуэля в городском саду, разговорился с ним и пригласил его бывать у себя. Очень скоро он так сильно привязался к мальчику и полюбил его, что почти не отпускал его ни на шаг. Он принял на себя все заботы об его развитии и образовании, сам стал заниматься с ним и руководить его чтением. Около этого времени умерла Изабелла Кастильская, супруга Филиппа II, и юный Сервантес, под руководством своего наставника, написал шесть стихотворений в честь почившей королевы. Однако, первый опыт вышел довольно слабым, хотя в каждой вещи проглядывало несомненное поэтическое дарование, которое потом с такой силой и блеском обнаружилось в бессмертном «Дон-Кихоте Ламанчском» и в других его произведениях. Старый мечтатель-профессор и юноша наивно думали, что угодили королю, поднося ему стихи, но тот даже не взглянул на них. Зато посланник папы, кардинал Аквавива, ознакомившись с дарованием юного поэта, пожелал увидеть его. Скоро его благосклонное внимание простерлось до того, что он предложил юноше место личного секретаря. Мигуэль, видимо, колебался. Литература влекла его к себе, но еще больше в нем жили воинственные инстинкты, столь врожденные всему испанскому дворянству, воспитанному среди битв и опасных морских экспедиций. Еще в детстве он увлекался рассказами дон-Жуана, разжигавшего в своем любимце страсть к военным подвигам. Да и в характере самого Мигуэля было много подвижности и энергии, заставлявших его интересоваться карьерой воина. Но Лопес-де-Гойоса так настойчиво советовал ему принять предложение посланника, что он, наконец, согласился сопровождать в Рим кардинала Аквавива.

Обед прошел в молчании; все были печальны. Сестры Мигуэля — молодые девушки Лизавета и Андреа — не спускали глаз с любимого брата, и взор их часто заволакивался слезой. Донна-Леонора, сидевшая рядом с сыном, смотрела на него с глубокой, беспредельной любовью, подкладывая на его тарелку лучшие куски. Не смеялись и не шутили дон-Жуан и дон-Родриго. Всем было слишком тяжело расставаться с юношей. Ему только что исполнилось девятнадцать лет.

— Что вы все так пристально на меня смотрите? — с слабой улыбкой нарушил молчание Мигуэль. — Ведь не на век же мы расстаемся!..

— Да, это правда, — печально ответила донна-Леонора. — Но, кто знает, как долго ты останешься в Италии?

— Поверьте, мама, что и мне тяжело покидать вас, отца, деда и сестер… Не видеть больше цветущих берегов и окрестностей Алкалы… Здесь все мне дорого, а там, на чужбине, вдали от родины, все будет холодно и чуждо!.. Там ничто не заменит мне вашей любви и ласк!..

— Если так, Мигуэль, то, прошу тебя, останься с нами! — нерешительно возразила мать. — Может быть, у Лопеса-де-Гойоса найдутся для тебя и здесь какие-нибудь занятия!..

— Вы забываете, мама, что профессор сам настаивает на том, чтобы я принял предложение кардинала. Вспомните, наконец, что мне уже двадцатый год, и я долго жил на ваш счет… Пора самому приниматься за работу…

— Ты прав, Мигуэль, — заметил дон-Жуан, стараясь придать твердость своему дрожащему голосу. — Рано или поздно, тебе все равно пришлось бы расстаться с нами… Но я надеюсь, что разлука эта не будет продолжительной.

Посланный от кардинала Аквавива положил конец этой печальной сцене. Мигуэль с трудом вырвался из объятий плачущей семьи и выбежал на улицу, роняя слезы…

 

IV.

По приезде в Рим, Мигуэль не долго оставался на службе у посланника папы. В это время между европейскими христианами и турками шла ожесточенная борьба. Турецкий султан Селим, успевший уже овладеть Константинополем и понемногу распространявший дальше свои владения, решил отнять у венецианцев богатый остров Кипр. Венеция всеми силами старалась помешать туркам в их намерении, но роковой случай решил иначе.

В 1569 году страшное несчастие обрушилось на Венецию. Главный ее арсенал, представлявший одно из величайших и замечательнейших зданий того времени, наполненный материалами и снарядами для постройки кораблей и боевыми припасами для войны, от взрыва пороха взлетел на воздух, разрушив обломками своими много церквей, монастырей, дворцов и целый ряд домов. В отчаянии, венецианцы, отправив небольшое войско для защиты Кипра, обратились за помощью ко всему христианскому миру. Все свои надежды они возлагали на Испанию и на ее короля Филиппа II кастильского, как на одного из могущественнейших монархов того времени. Но старый и подозрительный король долго медлил вступить с ними в союз, а турки тем временем успели овладеть островом, предав страшным истязаниям его жителей.

Наконец, союз был заключен, и испанский флот, под начальством дон-Жуана Австрийского, брата Филиппа II, явился у берегов Сицилии и, соединившись с венецианскими кораблями в заливе Лепанто, 8 октября 1571 года атаковал громадный турецкий флот. Это была самая страшная из всех морских битв со времен Греции и Рима. Поражение турок было полное, и в награду победителям, кроме массы богатой добычи, достались сотни пленных христиан, томившихся в цепях и тяжелом рабстве у варваров.

Мигуэль также был в числе сражающихся, находясь на судне «Маркеза». Горячий и увлекающийся юноша, к тому же поэт в душе, не мог устоять против общего движения и не вступить в борьбу с врагами христиан. Он бросил кардинала и вступил простым солдатом в армию дон-Жуана Австрийского. Незадолго до сражения при Лепанто, он заболел горячкой, и лежал на своей койке. Но, заметив приготовления к бою, он тотчас же выбежал на палубу. Капитан судна и его друг, Матео-де-Сатистебан, стали умолять его вернуться назад и лечь, но Мигуэль с воодушевлением воскликнул:

— Нет, никогда!.. Во все время войны я вел себя, как честный солдат, и всегда был на своем месте!.. Также и сегодня я предпочитаю умереть, сражаясь за Бога и короля, чем валяться на постели!..

И со всем пылом юности он бросился в кровавый бой, заняв место в первых рядах сражающихся. Он получил четыре раны, одна из которых была очень опасна: пуля раздробила ему левую руку. Он не видел конца сражения, и ничего не знал о победе христиан, так как от невыносимых страданий лишился чувств.

Вместе с другими ранеными, Мигуэль был отправлен в Мессинский госпиталь, где и провел зиму 1571—72 года. Весной, несколько оправившись, он решился опять поступить на службу, и принял участие во втором походе дон-Жуана против турок. В сентябре 1575 года, по окончании войны, он, вместе с старшим братом Родриго, имея от дон-Жуана и от герцога Сезы рекомендательные письма к королю Филиппу II, отплыл из Неаполя на небольшой галере «Солнце». Вступая на ее палубу, Мигуэль как бы предчувствовал, что его ждут долгие годы рабства… В открытом море галера была неожиданно атакована целой флотилией отважного ренегата 2 Перейти к сноске Дали-Мами, прозванного Хромым, и весь экипаж ее взят в плен и отвезен в Алжир.

 

V.

В нескольких милях от Алжира находилось в то время имение богатого корсара Гассана. Небольшой дом был окружен густым, тенистым садом, в котором легко мог спрятаться человек. Вдали неумолчно шумело море…

В одну из летних безлунных ночей, по боковой аллее, держась ближе к деревьям, осторожно крался Мигуэль. Он внимательно вглядывался в окружающую темноту, прислушивался к малейшему шороху, готовый при первом подозрительном звуке скрыться в кустах. Вдруг перед ним, точно из земли, выросла высокая, худая фигура в бедной, грубой одежде. Эго был Абу, садовник Гассана.

— Ну, что, готова пещера? — шепотом спросил Сервантес.

Садовник молча кивнул головой, и, взяв Мигуэля за руку, увлек его за собой в самую густую чащу, где идти можно было с большим трудом. Ветви ползучих растений, росших около пещеры, так искусно скрывали вход в нее, что даже сам владелец сада и не подозревал об этом убежище.

Войдя в пещеру, Абу высек из кремня огонь и зажег небольшой фонарь. В просторной, прохладной пещере слабо замерцал свет. Сервантес внимательно осмотрелся кругом и крепко пожал руку товарища.

— Я исполнил твое желание, Мигуэль, — сказал тот. — В этой пещере я вырыл комнату, какую ты хотел. Никто, кроме нас, не знает о ее существовании, и здесь мы можем свободно говорить обо всем. Ты знаешь, как я люблю и уважаю тебя, как предан твоему делу. Но обдумал ли ты хорошо то, что решил предпринять. Ведь сколько уже было неудачных попыток… Я боюсь, как бы и ты не потратил напрасно свои силы и мужество.

— Что?! — воскликнул Мигуэль. — Ты хочешь удержать меня от моего намерения, Абу?! Напрасно!.. Правда, до сих пор все попытки бегства кончались смертью тех, кто их предпринимал. Но смерть для меня не так ужасна, как сознание, что мои несчастные друзья — христиане должны вечно томиться в неволе! Ради их спасения я с радостью готов отдать свою жизнь!.. Бедные испанцы! Каким унижениям подвергаются они в Алжире! И как невыносимо сознавать при этом свое бессилие!.. Нет, нет!.. Не останавливай меня, Абу!.. Я не могу отказаться от своей мысли!.. Я лелею ее с первых дней неволи! Ты знаешь, что я не раз уже пытался бежать и освободить их из плена. Но пока все было напрасно!.. Однажды я подговорил одного мавра, знавшего хорошо страну, бежать вместе со мною и несколькими моими товарищами. Он согласился, но, провожая нас в пустыню, чего-то испугался и бросил нас. Не зная дороги, мы принуждены были вернуться. Но теперь я все гораздо лучше обдумал и не сомневаюсь в успехе.

— Ты спасся тогда каким-то чудом!.. — возразил садовник, слушавший его с большим вниманием. — Ведь тебя ожидала петля. Незадолго до твоего бегства, за такую же проделку, был повешен один итальянец, а два испанца забиты палками до смерти.

— Все, брат, счастье… Надежда на хороший выкуп сделала Дали-Мами добрым и великодушным.

— Одно для меня непонятно, Мигуэль, — как ты можешь быть так бодр и весел в виду верной смерти.

— Горевать-то еще не о чем!.. — спокойно заметил Сервантес. — Ведь дело наше пока не проиграно. Скверно было бы, если бы, получив мой выкуп, Дали-Мами рассмеялся бы мне в лицо и сказал, что моя наружность, мое влияние на товарищей и найденные при мне письма дон-Жуана и герцога Сезы заставляют его предполагать во мне очень важного испанца, свободу которого он не думает продать так дешево. И при этом велел бы заковать меня в цепи!.. Вот это было бы тяжело для меня. Мой бедный отец должен был для моего выкупа заложить последнее имущество и лишить приданого сестер… Слава Богу! Теперь эти деньги пойдут на выкуп Родриго. Он уедет в Испанию и, снарядив судно, вернется за нами.

— Все это прекрасно, Мигуэль! Но ты забываешь, что мавры и турки, после распадения лиги, сделались полными господами на Средиземном море и зорко следят за всяким судном, которое показывается вблизи Африканского берега. А твой брат? Сдержит ли он свое обещание?..

— О, в нем я уверен!.. Никогда Родриго еще не нарушал своего слова! — с жаром проговорил Мигуэль.

Он торопливо простился с своим товарищем и пошел обратно. Задумчиво поднимался он на гору, где давно уже поджидал его брат.

— Мигуэль!.. Наконец-то!.. — воскликнул Родриго, бросаясь к нему навстречу. — Каковы вести?

— Все идет как нельзя лучше!.. Пещера готова, и в ней свободно могут поместиться человек пятнадцать. Я их отправлю поодиночке. Остановка только за тобой. Отдай деньги Дали-Мами и уезжай скорее!..

Сильное волнение охватило Родриго.

— Мигуэль, — произнес он, сжимая его руки, — я не могу оставить тебя одного. Да дело и не во мне!.. Ведь отец прислал деньги для твоего выкупа!..

— Ты так же дорог отцу, как и я, Родриго! Не все ли равно, кто из нас раньше получит свободу? Но ты должен ехать для нашей общей пользы. На свободе тебе легче будет устроить мой побег! Теперь же своей нерешительностью ты губишь и себя, и меня!..

— А ты не думаешь о том, Мигуэль, что можешь погибнуть раньше, чем я успею придти тебе на помощь?

— Ах, Родриго! Неужели, когда посторонние люди так слепо доверяют мне, ты, мой брат, хочешь разрушить мой план? — с горечью возразил Мигуэль.

Рано утром, на другой день, Родриго внес выкуп и с тяжелым сердцем покинул Алжир.

 

VI.

В Алкала де-Генирес родные Сервантеса напрасно ждали возвращения своего любимца. Проходили годы, а об нем не было ни слуху, ни духу. Отец его, дон-Родриго, умер, горько оплакивая ужасную участь своего младшего сына, и в маленьком домике оставались только донна-Леонора и одна из ее дочерей, Андреа.

В один из осенних вечеров, когда обе женщины в глубокой печали сидели за столом, у наружных дверей раздался тихий стук. Андреа переглянулась с матерью и побежала отворять.

Она увидела на пороге незнакомца в лохмотьях, исхудалое лицо которого говорило об ужасных страданиях; большая круглая шляпа его была низко надвинута на лоб; одна из рук беспомощно висела. Благородная и гордая осанка ночного гостя сильно поразила молодую девушку.

— Что вам угодно? — мягко спросила она.

— Кусок хлеба и кружку воды, — глухим голосом ответил он.

Андреа поспешно скрылась, а незнакомец с тяжелым вздохом прошептал, провожая ее печальным взглядом:

— Боже, как сильно она изменилась! Неужели это красавица Андреа, сводившая с ума всех молодых людей Алкалы? Только ее грустные, кроткие глаза остались те же…

— Отдохните и подкрепитесь… — послышался ласковый голос девушки. — Извините, что плохо угощаю… но мы так бедны…

И она протянула пришельцу кусок хлеба и кружку дешевого местного вина.

— Благодарю, благодарю, сеньорита… У вас прекрасное, доброе сердце… Вы живете в этом доме?

— Да, вместе с мамой…

— А ваш отец? — спросил незнакомец чуть дрогнувшим голосом.

— Он умер, — печально ответила Андреа.

Ночной гость вздрогнул; его взгляд с тяжелой скорбью остановился на лице девушки.

Это волнение поразило ее, и она пристальнее, чем раньше, взглянула на стоявшего перед ней человека. Что-то родное, близкое, бесконечно дорогое уловила она в этой высокой, с горделивой осанкой, фигуре, в этих печальных, но таких милых чертах… Порывистым движением сбросила она шляпу с головы незнакомца и с заглушенным радостным криком бросилась к нему на шею.

— Мигуэль!.. Брат мой!..

— Сестра!.. Андреа!.. — мог только проговорить он.

Они долго стояли обнявшись, не говоря ни слова, не отрываясь друг от друга. Но брат, горевший желанием поскорее увидеть мать, стал торопить девушку приготовить ее к свиданию с сыном.

Когда Андреа вошла в комнату, ее смущение не укрылось от матери.

— Почему ты так долго?

— Мама, добрая весть о Мигуэле!..

— Он жив?!. — вставая и вся дрожа от волнения, воскликнула донна-Леонора. — Говори же скорее!.. Не мучь меня!..

— Этот гость, мама, оказался товарищем брата… Он сказал мне, что мы скоро увидим Мигуэля.

— Позови его!.. Где он? Я сама хочу расспросить его!..

И, не дожидаясь ответа, донна-Леонора выбежала из комнаты. Сердце матери не могло обмануться. Одного взгляда, брошенного ею на незнакомца, было ей достаточно, чтобы убедиться, что пред нею стоить ее сын.

— Мигуэль!.. Дитя мое!.. Это ты, ты!..

И она упала в его объятия.

Брат и сестра внесли полубесчувственную женщину в комнату, усадили ее в покойное кресло, и сами опустились по бокам его. Она прижала к себе голову сына и то целовала ее, то плакала; а Мигуэль, этот железный, мужественный в жизни и закаленный в бедствиях человек, рыдал, как ребенок…

— Мигуэль!.. Сын мой!.. Я уже не надеялась видеть тебя!.. — говорила в волнении донна-Леонора. — Почему ты так поздно? Как только вернулся Родриго, мы тотчас собрали 300 дукатов, да король Филипп прибавил еще 100, и все эти деньги мы послали в Алжир.

— И они пришли вовремя, — ответил Сервантес. — Но Гассан нашел, что выкуп слишком мал, и отдал приказание отправить меня обратно в Константинополь. Я был уже на палубе, когда один преданный мне монах успел собрать недостающую сумму, прибежал и вырвал меня из рук этого варвара.

Мать и сестра, затаив дыхание, жадно слушали его.

— Сколько лет ты прожил в Алжире? — спросила Андреа.

— Восемь.

— Боже, сколько мучений! — прошептала донна-Леонора.

— Да, мама, — с живостью перебил ее Мигуэль, — но за то с каким восторгом мы вернулись в Испанию!.. Сойдя на берег, мы упали на колени и со слезами радости целовали родную, землю!.. В эту минуту мы забыли все наши бедствия и несчастия!.. Только тот, кто хоть раз побывал в неволе, поймет меня… Мой брат, вероятно, испытал тоже самое… A где же он теперь?

— Родриго в армии, — ответила Андреа.

— А Елизавета?

— Сестра вышла замуж и уехала с мужем в Новый свет… искать счастья!..

— Разве она не могла найти его здесь? — с удивлением спросил Мигуэль.

— Ах, Мигуэль! Видно, что ты давно не был здесь. Наша бедная родина разорена в конец… бедность… нищета увеличиваются с каждым днем… Даже сокровища Новаго света, золотым потоком льющиеся к нам, не могут возродить ее. Все твои товарищи и друзья давно покинули Алкалу и разбрелись в разные стороны.

Тяжелый вздох вырвался из груди Сервантеса. Каким печальным вышло его возвращение на родину!.. Отец умер, брат в армии, а мать и сестра доживают дни в страшной бедности.

 

VII.

Бездействие было противно подвижной и предприимчивой натуре Мигуэля. Под влиянием близких людей, горячо преданных литературе и искусству, он засел за работу и скоро выпустил свой первый роман «Галатея». Женившись, он поселился в Мадриде и написал целый ряд пьес из жизни христианских пленных в Алжире. Это был своего рода литературный поход против ига мусульманства. Его первые драматические произведения имели значительный успех, и Сервантес хотел, было, всецело посвятить себя театру. Но вскоре в этой области у него явился соперник, разом и навсегда вытеснивший его со сцены. Это был Лоне-де-Вега — великий испанский драматург, блестящий, неистощимый гений которого был, как бы исключительно создан для испанской сцены. Удивительная фантазия и умение подделаться под народный вкус доставили ему громадный успех, затмивший серьезные, благородные, но мало сценичные драмы Сервантеса. Ради куска хлеба, поэт принужден был искать службы, и сделался провиантским чиновником. Разъезжая по делам службы по Андалузии, он имел возможность близко познакомиться с нею. В Севилье, которую он любил за ее поэтические нравы, веселость и пеструю толпу на ее улицах и площадях, он гостил по два-три дня у своих дальних родственников. Вскоре, благодаря своей излишней доверчивости, Сервантес попал под суд, был лишен имущества и заключен в тюрьму. Какой-то купец вызвался отвезти в Мадридское казначейство значительную сумму денег, но по дороге бежал, присвоив себе все деньги. Бедного поэта возили для допроса то в Севилью, то в Мадрид, то в Вальядолид. Он побывал во всех тюрьмах Андалузии, Валенсии и Ламанча. В последней из них им был обдуман план и написаны первые страницы своего бессмертного «Дон-Кихота». В тишине мрачной тюрьмы Сервантес с горечью думал о своей прекрасной родине, засыпавшей под звуки серенад, но полной бессилия, пережившей эпоху блеска и развития. С горечью и ужасом видел он, как страсть к безрассудным, сумасбродным приключениям охватывает все слои общества. Он старался уяснить себе эту особенность испанского ума, так ярко отразившуюся в испанских романах. Испанцы жадно читали их и верили им. Легенды напоминали им былые сражения с маврами, и они принимали их за правдивый рассказ о блестящих подвигах их прежнего дворянства. Когда им пробовали доказывать невозможность существования в действительности героев рыцарских романов, те отвечали, что этими сомнениями они отрицают славное прошлое Испании. Тогда-то Сервантес решился предать осмеянию сумасбродно-лживые рыцарские книги. Только великим умам дана способность шутить и говорить полно и хорошо, и Сервантес достиг своею книгой того, что не могли сделать самые строгие указы и предписания инквизиции, — он навсегда убил сумасбродный рыцарский роман.

Так явилось на свет величайшее создание человеческого ума, роман — «Бесподобный рыцарь дон-Кихот Ламанчский», разошедшийся сразу в громадном количестве экземпляров. Но этот блестящий успех не изменил положения Сервантеса. Он остался таким же бедняком, каким вернулся из алжирского плена. Двор и общество с наслаждением читали его роман, нисколько не беспокоясь, что его великий автор страдает…

Сервантес скончался 23 апреля 1616 года. Его последние слова были: «Надеюсь увидеть свет после мрака». Прах поэта похоронили в монастыре ордена св. Троицы. Но когда впоследствии стали разыскивать могилу творца «Дон-Кихота», никто не мог указать ее. Забытый при жизни, как человек, великий писатель и по смерти не удостоился обычной дани уважения —  памятника над его прахом. Но лучший памятник, воздвигнутый им самому себе, — его бессмертное творение, которое и до сих пор живет, и будет жить вечно в мировой литературе всех стран…

Л. Черский.

В тексте 1 Дворянин.
В тексте 2 Христианин, перешедший в мусульманскую веру.

Детские годы знаменитых людей. Томик I. М.: Издание журнала «Путеводный огонек». Типо-Литография Торгового дома «Печатник», 1914

Добавлено: 02-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*