Детство В. А. Жуковского

I.

Громкие детские голоса нарушили вдруг тишину дивного летнего вечера, и несколько мальчиков и девочек. вбежав на террасу большого деревенского дома в селе Мишенском, окружили сидевшую в покойном кресле старушку, лет шестидесяти, с удивительно моложавым лицом.

— Бабушка, бабушка! — кричали они. — Посмотрите, сколько грибов мы вам принесли!

— Тише, тише, баловники вы этакие! — добродушно заворчала на них старушка, любуясь склонившимися над ней оживленными, раскрасневшимися личиками и ярко блестевшими глазками. — Совсем оглушили! Посмотрите лучше на себя: в каком вы виде! — добавила она.

Но ответом на эти слова был звонкий, серебристый смех, и десятки детских рук охватили шею и плечи старушки, покрывая ее лицо горячими поцелуями.

В стороне от этой группы стоял мальчик, лет двенадцати, и его большие, глубокие глаза с лукавой улыбкой посматривали на старушку, которая тщетно старалась освободиться от ласк детей.

— Ну, довольно, довольно! Оставьте меня! — проговорила она. — Отнесите-ка лучше грибы к Елизавете Дементьевне и скажите ей, чтобы она велела повару приготовить их к ужину. Попробуем, каких грибов вы набрали.

Казалось, мальчик только этого и ждал. Он проворно поднял с полу корзину с грибами и унес ее в дом. Пройдя несколько комнат, с мебелью из целого красного дерева, покрытой штофом, он вышел на маленькое крыльцо, прошел большой двор и направился к флигелю, в котором жила экономка. Он тихо отворил дверь и, переступив порог, остановился. В небольшой, просто убранной комнате, у окна, сидела не старая еще женщина. Это была его мать. Ее бледное, худое, рано поблекшее лицо дышало трогательной прелестью. Крупные черты и черные, как смоль, волосы говорили о ее восточном происхождении. Углубившись в чтение Евангелия, она не заметила прихода сына, и он несколько мгновений с глубокой нежностью смотрел на милое, бесконечно дорогое лицо. Заметив, слезы в ее глазах, он поспешно подошел к ней, опустился на колени и обнял ее.

— Что с тобою, мама? Ты плачешь? Тебя кто-нибудь обидел? — в волнении спросил он.

— Нет, нет, Вася! С чего ты взял? Никто меня не обижал, милый! — поспешила она успокоить сына.

— О чем же ты плачешь, мама?

— Так… просто взгрустнулось… голубчик! Мне вспомнилась родина и родные, которых я вряд ли когда-либо увижу!

И глубокий вздох вырвался из ее груди.

— Ну, полно, полно, милая мама! — утешал ее мальчик. — Разве все не любят тебя здесь, как родную! Разве мы не всегда вместе?

И, говоря это, он еще сильнее сжал мать и припал к ее плечу головой.

— Да, это правда! — грустно возразила она, с любовью смотря на сына. — Не обращай внимания на мои слезы. Иногда так живо, так ясно вспомнишь прошлое, родное, — и на душе сделается так грустно, грустно… Как бы мне хотелось услышать опять родную речь, увидеть родное лицо!

И Елизавета Дементьевна начала рассказывать сыну о далекой стране, где она родилась и выросла. Вася с жадностью слушал увлекательный рассказ матери, не отрывая глаз от ее лица, словно вдруг помолодевшего, ставшего еще более прекрасным. Воспоминания, видимо, оживили и успокоили ее и, отпустив от себя сына, она вышла из флигеля, чтобы распорядиться относительно ужина.

Оставшись один, мальчик не пошел к детям, — ему не хотелось ни бегать, ни играть, — а направился к дубовой роще. Дойдя до опушки, он лег на траву, под своим любимым раскидистым дубом, и задумался. Мысли его невольно перенеслись к матери… Как много горя пришлось пережить ей!

Настоящее имя Елизаветы Дементьевны было Сальха. Турчанка по рождению, она попала в плен к русским при взятии крепости Бендеры и навсегда осталась в России. Вася родился 29 января 1783 года, в селе Мишенском, Подольской губернии, в трех верстах от уездного города Белева. Село было большое, богатое и принадлежало помещику Афанасию Ивановичу Бунину и жене его Марии Григорьевне. Они приняли малютку в свою семью вместе с матерью и воспитали, как родного сына. Крестили ребенка Варвара Афанасьевна Юшкова, дочь Буниных, и друг их, всегда живший в их доме, киевский дворянин Андрей Григорьевич Жуковский, от которого будущий поэт и получил отчество и фамилию.

Родная мать его тоже вскоре приняла православную веру и стала называться Елизаветой Дементьевной. Заняв в семье Буниных место экономки, она глубоко привязалась ко всем ее членам, особенно к доброй и кроткой Марии Григорьевне, которая приняла такое живое участие в судьбе ее сына.

Счастливое, светлое детство выпало на долю Васи. Его названные родители были люди просвещенные, благородные, добрые. В то время жестокого крепостного права никто не знал в селе Мишенском, что такое розги и истязания. Отношения между владельцами и крестьянами были чисто патриархальные, и на рабов здесь смотрели, как на детей. Ранняя смерть единственного любимого сына заставила Марью Григорьевну всю силу своей материнской любви перенести на сына богоданного. Вместе с ним, в семье Буниных подрастали еще четыре девочки. Маленький Вася был всеобщим баловнем. Все домашние не могли надышаться на него, и только одной родной матери позволял избалованный мальчик журить и бранить себя за шалости.

 

II.

Но вскоре помещичий дом опустел. Дочери Буниных вышли замуж и разъехались в разные стороны. Одна из них, Вельяминова, умерла в молодых годах, оставив после себя девочку. Бабушка взяла ее на воспитание, вместе с другой внучкой, Аничкой, дочерью ее младшей дочери. Вася сердечно привязался к обеим девочкам и всячески помогал бабушке заботиться о них. Особенную привязанность он чувствовал к Ане. Она была на два года моложе его и такая слабая и хрупкая, что невольно привлекала к себе всех.

Огромный дом с флигелями и раскинувшиеся вокруг него оранжереи, пруды, садки, столетний парк, цветущий сад, дубовая роща и ручей в долине являлись как бы колыбелью счастливых детей. Окруженный нежными заботами, весь обвеянный лаской и любовью окружающих, мальчик подрастал кротким, отзывчивым, любящим. Когда ему минуло пять лет, Бунины выписали для него из Москвы учителя-немца. Но новый гувернер больше любил собирать насекомых и составлять из них коллекции, чем заниматься со своим воспитанником. К тому же он оказался очень строгим и за малейший проступок наказывал своего питомца розгами или ставил его на колени на горох. Марья Григорьевна, как женщина очень добрая, нашла приемы наставника жестокими и, посадив его в кибитку, отправила обратно в Москву.

Немца заменил крестный отец, решивший сам учить Васю грамоте; но учение туго давалось мальчику. Вместо писания славянских букв на аспидной доске, он охотнее рисовал мелом на столе и на полу разные фигуры. Однажды в дом принесли икону Божией Матери. Служанки в это время обедали, и в комнате никого не было. Вскоре одна из них прибежала в гостиную, к Марье Григорьевне, около которой находился Вася, и, творя молитву и крестясь, объявила, что икона святой Владычицы сама собою отразилась на полу девичьей. Госпожа Бунина, женщина набожная, но не суеверная, взяла мальчика за руку и вместе с ним отправилась взглянуть на чудо. Девушки в благоговейном молчании стояли около дверей и смотрели на необыкновенный рисунок. Случайно Марья Григорьевна заметила, что руки Васи испачканы мелом, и маленький художник должен был признаться, что изображение срисовал он, когда в комнате никого не было.

Наставники Васи хотели сделать из мальчика математика, несмотря на его любовь к поэзии и литературе. Уже в детстве он жадно накидывался на чтение, в особенности драматических произведений. Когда, после смерти мужа, Марья Григорьевна переехала в Тулу, мальчика отдали жить в пансион Роде, и он только по субботам мог приезжать домой, где его с нетерпением ждали все дети Вельяминовых и Юшковых. Вся эта шумная, веселая ватага составляла большой детский кружок, среди которого царил Вася. Дети любили его и охотно подчинялись ему во всем. Он был неистощим в придумывании всевозможных игр и забав, ставил детей во фронт, заставлял их маршировать, защищать укрепления, сажал под арест между креслами, а в случае опасности горячо защищал их.

Однажды, когда все мальчики играли вместе, в комнату вошла одна из внучек Буниной. Расшалившиеся гости накинулись на девочку и стали бить. Вася поднял ее, уложил на кровать бабушки, задернул полог и, вооружившись линейкой, закричал: — «Я беру ее под свою защиту». — «Хорошо же, — отвечали буйные его товарищи. — Кровать будет крепость. Мы возьмем ее приступом и приколотим девчонку». Взволнованный защитник долго отражал забияк линейкой, пока, наконец, на шум не явилась Елизавета Дементьевна и не прекратила этой шалости. Но Вася долго не мог успокоиться, говоря с негодованием: — «Они вздумали нападать на девочку».

Вскоре пансион Роде закрылся, и мальчика поместили в народное училище. Здесь учение пошло так плохо, — особенно не давалась Васе арифметика, — что его скоро исключили «за неспособность». С тех пор он стал учиться дома с учителями и гувернантками.

В доме Юшковых собиралось лучшее местное общество и нередко устраивались музыкально-литературные вечера и спектакли. Постоянные разговоры о литературе и писателях еще более способствовали развитию в мальчике поэтического дарования. В это время ему шел двенадцатый год, и он задумал и написал свое первое произведение, — трагедию «Камилл, или освобождение Рима», — которую решено было поставить на праздниках. В постановке пьесы участвовали все дети. Сцена была устроена в столовой; кулисы и декорации заменяла домашняя мебель, а занавес смастерили из простыни. Сам автор взял на себя роль героя пьесы, Камилла; всех своих подруг, от трех до семнадцати лет, он нарядил в одежды римлянок, консулов и сенаторов. Пьеса имела большой успех, и автор и актеры были награждены шумными аплодисментами. Эти похвалы вскружили голову мальчику и он тотчас же принялся за новую пьесу «Павел и Виргиния». Юный автор ожидал, что и эта пьеса произведет такое же сильное впечатление на зрителей, но его ждало разочарование. Пьеса потерпела неудачу, хотя и не по вине автора. Дело в том, что в одной из сцен нужно было подавать завтрак. Добрая бабушка заменила его десертом, при виде которого актеры выскочили из-за кулис и набросились на лакомства. Все убеждения режиссера были напрасны. Пьеса не пошла далее…

Случалось, на Васю находили минуты грустного раздумья… Тогда он искал уединения и одиночества. Однажды он скрылся от друзей в зарослях старого сада и лежал там один, отдавшись нахлынувшей грусти.

— Вася, куда это ты забрался? — раздался вдруг близко около него знакомый голос.

— Я здесь… — ответил мальчик.

К нему подходила его любимица, Аня Юшкова. Это была стройная, худенькая девочка, с умным и не по летам серьезным личиком.

— Ну, вот, какой ты, право! — недовольным тоном воскликнула она. — Мы измучились, отыскивая тебя, а ты преспокойно лежишь себе!

— Не сердись, Аничка! Я сам не знаю, отчего мне вдруг стало скучно и грустно и захотелось побыть одному…

— В самом деле, у тебя такое печальное лицо… — заметила девочка. — Что с тобою?

Но вместо ответа, мальчик продолжал упорно смотреть вперед… Так прошло несколько минут. Наконец, видя, что девочка не спускает с него любящего, пристального взгляда, он проговорил:

— Я должен быть счастлив, очень счастлив… Все здесь меня любят и я сам люблю бабушку Марью Григорьевну, как родную… А, между тем, на сердце у меня так тяжело!.. Мне больно смотреть, как моя мать должна выслушивать приказания бабушки… Ведь бедная мама в этом доме только любимая служанка!..

И мальчик залился горькими слезами… Аня бросилась обнимать своего друга.

— Вася, милый, хороший Вася, не надо плакать!.. Кто же твою маму считает служанкой? Она случайно попала в плен и навсегда осталась в России… Но ведь и бабушка, и мама, и мы все так же любим Елизавету Дементьевну, как и прежде!..

Вася поднялся и, вытирая глаза, отрывисто сказал:

— Не будем больше говорить об этом, Аня!.. Пойдем!..

Ему вдруг стало досадно на себя, — зачем он высказал то, что так свято и бережно хранил в глубине своей души.

 

III.

В большой классной комнате «Благородного университетского пансиона» в Москве, склонившись над книгой, занимался семнадцатилетний юноша. Это был Вася Жуковский. Только скрип пера и шелест страниц нарушали тишину. Экзамены кончились, ученики разъехались и в пансионе оставался только он один. Дела задержали Марью Григорьевну в городе на некоторое время и, в ожидании ее отъезда, юноше приходилось несколько лишних дней провести одному.

Новое заведение, в которое, в 1797 году, поступил Вася, было основано известным писателем Херасковым для детей-дворян и, само по себе, как нельзя более соответствовало по знаниям и даровитости мальчика. В словесном отделении, на которое он поступил, особенное внимание обращалось на изучение языков: русского, французского, английского и немецкого. Учителями отечественного языка являлись писатели, произведения которых пользовались известностью. Ученики часто собирались вместе, читали вслух свои сочинения и переводы; которые тут же и разбирались учителями и товарищами. В первый же год пребывания Жуковского в пансионе, — ему было в то время всего четырнадцать лет, — в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» были напечатаны: его первая прозаическая статья «Мысли у могилы», навеянная кончиной Варвары Афанасьевны Юшковой, с подписью: «сочинил Благородного университетского пансиона воспитанник, Василий Жуковский», и стихотворение «Майское утро», уже просто за подписью «Василий Жуковский». Кроме того, он часто говорил речи на пансионских обедах и помещал разные мелкие статьи и стихотворения.

В пансионе юношу содержали на свой счет Мария Григорьевна Бунина и Юшков, муж Варвары Афанасьевны, но карманных денег ему давали очень мало; он попробовал зарабатывать их собственным трудом, и первые шаги его были более чем удачны. Книгопродавцы стали охотно заказывать ему переводы с французского и немецкого языков; это были по большей части романы и повести для легкого чтения.

Юный поэт и теперь сидел за переводом романа Коцебу, который он назвал «Мальчик у ручья». По тогдашнему времени ему платили очень хорошо.

Работа юноши была прервана приходом двух его школьных товарищей. Это были сыновья директора пансиона Ивана Петровича Тургенева.

— Бася, где ты пропадаешь?! — произнес старший, Александр, подходя к Жуковскому и склоняясь над ним. — Ну, да, я так и знал! Опять перевод!..

— Вася, пойдем лучше к нам! — перебил брата Андрей Тургенев. — Нас ждут Родзянко, Мерзляков, Кайсаров и Офросимов! Идем же, голубчик! Работа не уйдет!..

В гостиной, куда перешли товарищи, уже шел оживленный разговор, слышался смешанный говор нескольких голосов, изредка прерываемый сдержанным смехом. Все о чем-то громко спорили. Громче всех раздавался голос молодого человека, лет двадцати двух, невысокого роста, с коротко остриженными волосами и глазами, полными огня и жизни. Это был студент Алексей Феодорович Мерзляков.

— Нет, господа, что касается меня, то я благоговею перед Ломоносовым, как поэтом, и не могу без восторга слышать о Державине. Оба они подобны орлам, парящим высоко в небесах!

При этой последней фразе Жуковский не мог сдержать насмешливой улыбки. Это не укрылось от Мерзлякова и он с запальчивостью добавил:

— Да, да… не по сердцу мне это Карамзинское направление, которое только что появилось в нашей литературе. Я — враг всяких нововведении в поэзии.

— Ах, Алексей, — горячо возразил Жуковский, — я не менее тебя уважаю Ломоносова и Державина, но все же думаю, что поэзия после них несколько двинулась вперед. Ведь жизнь и поэзия — одно и тоже, и если в жизни мы видим постоянное развитие, то так оно должно быть и в поэзии.

— Корнель, Расин и Вольтер показали нам, до какого совершенства может дойти истинная классическая поэзия, и всякое отступление от их заветов — только полное заблуждение и непонимание прекрасного.

— Бог с тобою, Алексей!.. Ты забыл другие литературы!.. Чем немецкая литература хуже французской?

— Ну, твое пристрастие к ней — не более, как болезнь времени, — угрюмо проговорил Мерзляков.

— Вовсе нет! — с живостью возразил Жуковский. — Я не говорю уже о Гете и Шиллере, но сколько есть других, не менее славных имен: Бюргер, Уланд, Матисон… Достаточно и их, чтобы видеть то значение, какое имеет немецкая литература в ряду других.

Споривший ничего не ответил и с недовольным видом пожал плечами.

— Да, нет, с тобой нельзя говорить о поэзии!.. Ведь даже Данте для тебя не поэт!.. — с досадою вскричал Жуковский.

— У Данте хорошие стихи наперечет!.. А в общем варварский, порой непонятный язык и грубость выражений!.. Тоже самое можно сказать и о его «Божественной комедии».

Жуковский промолчал. Он ценил в Мерзлякове не поэта, а доброго, умного и искреннего товарища.

 

IV.

В это лето в селе Мишенском было особенно шумно и людно от съехавшейся молодежи. В саду, в поле и даже на террасе с утра до вечера раздавались веселые, полные юношеского задора, голоса…

— Нет, не могу больше!.. — тяжело дыша, проговорила семнадцатилетняя Аня Юшкова, торопливо взбегая по ступенькам террасы.

— Аня, можно ли так много бегать? Это не здорово!.. — с нежным упреком встретила свою любимицу Мария Григорьевна, разбирая только что полученную почту.

— Зато как весело, бабушка!.. — с восторгом произнесла молодая девушка, опускаясь на низенькую скамеечку у ее ног.

— Бабушка, — как-то робко и смущенно заговорила она, немного погодя, — я показывала Васе свой рассказ и он очень понравился ему… Он говорит, что так и следует писать для детей, — просто и понятно.

— Очень рада за тебя, Аня, — с ласковой улыбкой сказала Бунина.

— Ах, бабушка, мне так хочется писать для детей! Что может быть лучше и выше этого! 1 Перейти к сноске.

— Что же, Аня, трудись на этом поприще, и я буду очень рада! — сказала Мария Григорьевна.

В эту минуту вся молодежь, устав играть в горелки, стремительно бросилась на террасу.

— Нет ли и мне письма, бабушка? — подходя к Буниной, спросил Жуковский.

— Есть, есть… На, получай!

— От Саши Тургенева! — бросая взгляд на почерк, радостно воскликнул он, отходя в сторону.

Мария Григорьевна взяла со стола книжку в розовой обложке, полученную вместе с почтой. Это был последний, июньский номер журнала «Вестник Европы» за 1802 год. Просматривая заглавия помещенных в журнале статей, она вдруг взволнованным голосом произнесла:

— Вася! Твое стихотворение напечатано! Смотри, вот и подпись… «Жуковский».

— Что вы говорите, бабушка?! — как-то растерянно, не своим голосом ответил юноша. Дрожащими руками схватил он книжку и лихорадочно стал ее перелистывать. Его вдруг охватил наплыв сильной, восторженной радости. Его заветной мечтой давно уже было пробиться в серьезный большой журнал. До сих пор он помещал свои стихи в мелких изданиях, и только недавно он решился послать в только что начавший выходить под редакцией Карамзина журнал «Вестник Европы» перевод элегии Грея — «Сельское кладбище». И вот он напечатан.

Радостное волнение юноши сообщилось всей молодежи. Молодые девушки, внучки Буниной, нетерпеливо ожидали, — напечатает ли редактор это стихотворение. В чтении перевод вызвал их полное одобрение, — не доставало только одного одобрительного отзыва Карамзина. Как счастлив был юный поэт этим первым крупным своим успехом. Все прежние его произведения с этой минуты перестали для него существовать, утратив в его глазах всякое значение.

«Сельское кладбище» сразу поставило Жуковского в ряды лучших русских поэтов. Он бросил место в конторе Соляных дел, куда поступил по окончании студенческих экзаменов, прослужив в ней всего лишь нисколько месяцев, и весь отдался литературе.

Он писал очень много, принужденный в первое время работать из-за денег. Но это нисколько не отражалось на его таланте, и с каждым годом он приобретал все большую известность. Его балладами и элегиями зачитывались; положенные на музыку, его грустные песни распевались во всех уголках России.

В 1806 году появилось стихотворение «Песнь Барда над гробом победителей», полное возвышенного, благородного патриотизма. До сих пор поэт заставлял звучать только нежные струны дружбы, любви, мечтаний; теперь раздались звуки героической бранной оды. Имя молодого поэта сделалось народным.

Наконец, наступил 1812 год, принесший с собой великие события: вступление Наполеона в пределы России, битва при Бородине, сожжение Москвы. При первом приближении бури Жуковский поступил в Московское ополчение, сопровождая русское войско в качестве дежурного при главнокомандующем и составляя бюллетени о сражениях. В лагере перед Тарутиным, в октябре того же года, поэт написал свое знаменитое стихотворение «Певец во стане русских воинов».

В этом стихотворении мы слышим не только мысли и вдохновение поэта, но и отголоски ожиданий, понятий, надежд русской армии и народного ополчения. Трудно передать тот восторг и сочувствие, с которым было принято стихотворение в армии, при дворе и в публике, настроенной патриотически в то тяжелое время.

Императрица Мария Феодоровна, прочитав это стихотворение, приказала просить автора, чтобы он доставил экземпляр стихов, собственной рукой написанный, и приглашала его в Петербург.

Представленный императрице в 1815 году, он был удостоен очень милостивого приема и назначен состоять при ней чтецом. Мария Феодоровна сумела собрать около себя избранное общество ученых и поэтов; ее литературные собрания посещали: Карамзин, Крылов, Дмитриев, Гнедич, Нелединский-Мелецкий.

В 1817 году Жуковский был назначен преподавателем русского языка к великой княгине Александре Феодоровне, супруге императора Николая Павловича, бывшего тогда еще великим князем.

Присутствие при дворе знаменитого русского поэта имело своим последствием то, что в высшем обществе стали усиленно заниматься русскою литературой, больше говорить на русском языке и при дворе полюбили русскую поэзию. По желанию своей августейшей ученицы, Жуковский перевел много стихотворений Шиллера, Гете, Уланда, Гебеля на русский язык и, мало-помалу, принялся за свои большие переводы немецких классиков.

Но и среди почестей и славы, которыми был окружен поэт при дворе, он не изменился. По-прежнему высоко нравственный, добрый и правдивый, он навсегда остался верным другом своих старых друзей. Он никогда ничего не искал для себя и своим влиянием при дворе пользовался только для того, чтобы помочь бедным, похлопотать о нуждающихся, дать дорогу молодым, начинающим талантам.

В 1826 году на Жуковского были возложены новые, высокие и ответственные обязанности. По воле императора Николая Павловича он был избран наставником к великому князю—наследнику, впоследствии императору Александру II. Все силы свои вложил поэт в дело воспитания царственного ребенка, стараясь внушить своему воспитаннику идеалы добра, милосердия и гуманности.

Однако, продолжительные занятия вредно повлияли на здоровье Жуковского и он, в 1832 году, отправился за границу, где, в 1841 году, женился на дочери своего друга, художника Рейтерна, девятнадцатилетней девушке Елизавете Алексеевне. В спокойной семейной жизни поэт нашел то тихое счастье, о котором мечтал всю жизнь. В Дюссельдорфе, вместе с родителями жены, он нанял дом, где и провел свои последние годы. Здесь же, на закате дней своих, он предпринял огромную работу — перевод «Одиссеи» Гомера, на который смотрел, как на высшую задачу своей поэтической деятельности.

Жуковский скончался 12 апреля 1852 года. В последние минуты он призвал к себе детей и сказал им сквозь слезы: — «Дети мои, дети! Господь был с нами! Он Сам пришел к нам. Он в нас теперь. Радуйтесь, мои милые!»…

По желанию государя императора, тело поэта было перевезено в Петербург и погребено в Александро-Невской лавре, рядом с его другом, историком Карамзиным. Наследник-цесаревич провожал тело своего учителя, а за ним шли толпы народа и учащейся молодежи, пришедшей отдать последний долг тому, чья жизнь являла собою, в соединении с крупным талантом, высокий пример душевной чистоты и благородства.

Л. Черский.

В тексте 1 Впоследствии стала известной детской писательницей А. П. Зонтаг.

Детские годы знаменитых людей. Томик I. М.: Издание журнала «Путеводный огонек». Типо-Литография Торгового дома «Печатник», 1914

Добавлено: 02-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*