Дом детства (Отрывки из романа Риммы Вильнарской)

(Отрывки из романа «Моя жизнь», из главы «Детство»).

Мы жили в крытом черепицей доме из трёх комнат и узкого длинного коридора, служившего одновременно прихожей и кухней. Позже, для удобства, дедушка пристроил к нему совсем крошечный коридорчик с крыльцом. Два окна самой большой из комнат выходили на улицу с красивым и гордым названием – Трудовая. Ниже и выше улицы носили революционные названия – Интернациональная, Октябрьская, Пролетарская. Главной же улицей, недалеко от нашей, была Красная.

Я обожала наш старый дом, любила его комнаты, каждую половицу.

Двор и сад были не очень велики, хотя в ту пору казались мне огромными.

И здесь я знала наизусть каждый уголочек, каждую извилинку, и всё в этих дорогих местах было для меня полно значения и скрытого смысла. Во дворе росли старые развесистые акации. Когда они стояли в цвету, весь воздух под их тенистыми сводами был напоён дивным своеобразным ароматом. Я ложилась в траву и, зажмурив глаза, вдыхала в себя упоительный запах. Притягивал меня и старый глубокий колодец, со страхом заглядывала в жуткую поблескивающую глубину. Его холод неизменно навевал на меня ощущение какой-то покинутости и страха, заставляя с ужасом убегать. Иной раз я шла за сарай, где в ветхом заборе, отделяющим наш двор от соседнего, была небольшая дыра. Я всматривалась в смутные очертания дома и ждала появления «бабы Катьки». Толстая и неповоротливая, в широкой сборчатой юбке и сдвинутой набок косынке, с клюкой в руке, она гоняла кур с капустных грядок, а бросая им корм, смешно звала их: «Дети, дети, дети». Я смеялась, а она, заметив меня, грозила мне палкой.

Но и ночь одаривала меня своими эмоциями. Иногда проснувшись, я тотчас же вскакивала с постели и, завернувшись в одеяло, если дело было зимой, бежала к окну, и, прильнув к морозному стеклу, вглядывалась в таинственно мигающие звёзды бархатного синего небосклона и думала о том, что же происходит в тех загадочных мирах?

Летом я распахивала окно и смотрела в жутко темнеющую глубь двора и смутно белеющие дорожки. Наполовину высунувшись из окна, вслушивалась в загадочные голоса ночи: шорохи, трепет ветвей, стрекотание кузнечиков, доносившийся откуда-то приглушённый собачий лай. Иногда снизу доносился свист и мерное постукивание проходящего поезда. Тогда я думала о неизвестных мне людях, мчавшихся в чужие места.

Полюбовавшись звёздами, на цыпочках подходила к кровати и тихо лежала, переполняемая настынувшими чувствами.

В доме деда почти всегда было многолюдно, особенно когда приходили внуки, дети его старшей дочери Анны, а с братом Вадимом нас связывала дружба – мы подходили по возрасту и интересам.

В детстве мы сочиняли стихи с Вадимом просто так, по любому поводу. В школьные годы уже получались стихи хорошие, как нам казалось.

Сейчас, спустя столько лет, пройдя трудными дорогами, я всё ещё вспоминаю нашу трогательную дружбу, наши школьные пробы пера.

Вадим стал поэтом и членом Союза писателей, многие его стихи я читаю со слезами на глазах.

В восьмилетнем возрасте отвела меня мама в начальную школу. Я была худенькой кудрявой девочкой с большими голубыми глазами. Под цвет глаз в волосы мама завязывала яркий бант. Читать и писать научилась с пяти лет, получая консультации у дедушки. В классе писала красиво, нажимая пальчиком на перо № 86, макая его в чернильницу в маленькой сумочке.

Учительница ходила по рядам, наклоняясь учила писать буквы. На нашем ряду «учительницей» часто бывала я. И желая оправдать оказанное мне доверие, я очень старалась. Светлую радость детства оборвала война. Выли сирены. «Воздушная тревога! тревога!» – вещал репродуктор. Стёкла на окнах нашего дома были накрест заклеены полосками бумаги, чтобы не вылетели от взрывов. Бомбили заводы, а мы прятались в погреб, где было холодно и сыро, пахло солёными огурцами и капустой.

Немецкая оккупация запомнилась разрухой, голодом, страхом, в котором жили постоянно.

Об этом тяжком времени писать можно много, но самыми яркими, врезавшимися в память на всю жизнь, были, пожалуй, два события: расстрел евреев, смотреть который согнали мирных жителей за черту города, и переправа через реку во время боя за освобождение города.

Расскажу о переправе.

Отступая, немцы выгнали, угрожая автоматами, всех жителе правобережья Кривого Торца в другую его часть. Город собирались сжечь, а жителей уничтожить. Первое из задуманного им удалось. Пылали заводы и многоэтажные дома, факелами светились в ночном небе дома мирных горожан. Дым от пожарищ застилал горизонт. Город горел. Уничтожить жителей помешала 135-я танковая бригада, ворвавшаяся с боем и потеснившая врагов к востоку. Завязался бой. В это время люди с колясками, нагруженными узлами и домашним скарбом, захваченным в поспешности, двигались к переправе через Торец. Торопились старики, женщины с детьми, стараясь уйти от опасного места. Шум, крики, плач детей. Ухают снаряды, свистят пули… Всё ближе переправа.

Вот из-за кирпичного здания на углу улицы появился всадник на белой лошади. «Проезжайте быстрее! Уводите детей, бой идёт, здесь опасно. Живо отсюда! – отдавал он отрывистые приказания, подкрепляя кивками крупной головы. «Командир, наверное,» – подумала я, глянув на его погоны.

Из-за поворота в ту же минуту выскочили два немецких солдата с автоматами наперевес. Прозвучала автоматная очередь. Лошадь командира упала на передние ноги. Не удержавший всадник перелетел через её голову прямо в лужу, растекавшейся из неё крови. «Мать вашу!…» – выругался он, вскакивая на ноги и поднимая пистолет. Сухо щёлкнул выстрел. Один из немцев неловко повёл руками, разворачиваясь, будто намереваясь шагнуть назад, и осел ватным тюком. Кто-то бежал на помощь командиру. Полоснули ещё две автоматные очереди. Упал и второй немец совсем уже близко от нас.

Утро затевалось пасмурным. Хмурые облака сыпали мелкие капли дождя. Подошли к переправе. Проваливаясь в ямы, иду в воде, уцепившись за край коляски. Сестричка Света сидит сверху на узлах. Плотина Клёпан Бык взорвана, и река обмелела. Мост взорван. Зацепившись шинелью за острые щепы настила на мосту, повис головой вниз убитый немец.

А сверху уже полощет дождь. Ветер усиливается. Я с ужасом поглядываю на висящего на мосту прямо над нами. Показалось, что он покачнулся от порыва ветра. «Деда, скорее же, он на нас упадёт!» – закричала я.

Кто-то застрял и просит помощи. Крики, стоны, плач, ругательства. И в этом хаосе услышали гул приближающихся самолетов с немецкими свастиками.

Дедушка и мама из последних сил выбирались на крутой берег по липкой чёрной грязи.

Скопление людей служило хорошей мишенью…

Стали рваться бомбы, падали убитые.

«Помогите!» – стонал кто-то поблизости.

Снова рвануло. Осколки просвистели совсем рядом, звонко отскакивая от кирпичного забора на другом берегу. Опять противно завыла падающая бомба. Звук нарастает… Мать не выдерживает. Схватив меня и сестру, ложится на нас, прикрывая своим худеньким телом. Спасает самое дорогое…

Такой запомнилась переправа жителей города через реку. Мы возвратились домой.

Весь пропахший дымом, с выбитыми окнами и разрушенным забором перед нами чудом уцелевший дом детства.

Я мужественно держалась. И лишь когда увидела среди мрачного пожарища живую бабушку Настю, шагнувшую к нам, я, обнимая бабушкины ноги, громко, по-детски всхлипывая, заплакала. А она, убежавшая, несмотря на уговоры, погасившая пожар не только в нашем доме, но и соседском, стояла простоволосая, вся в саже, протягивая к нам обожженные, обмотанные тряпками руки.

Междуречье. Альманах. Выпуск третий. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник». Издательство «Офсет», 2004

Добавлено: 06-10-2022

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*