Душа на кресте

<…>
8-го ноября 1917 года, — посвящаю.

Скорбная жизнь льдом нетающим оковала душу,
Жил для себя, ни в Бога, ни в черта не веря.
Вечная скорбь человека одинокого сушит,
Злая тоска оборотит Ангела в зверя.

В Питере — служба: в конторе, на железной дороге,
Запах чернил, сплетни обойденных по службе.
Некогда стало думать ни о себе, ни о Боге,
Даже с книгами и то перестал быть в дружбе.

Думы, как крысы бумагу, душу мою изъели,
Божий Свет вдруг, как в погудке, сошелся клином.
Жить? Для чего?.. Лопнули, как мыльный пузырь, все пели,
Стало неважно кем быть: рабом, господином.

Комнату в два оконца снимал я тогда в Поповке,
В поезде от Петрограда — три часа ходу.
Один час на езду, да два — на остановки,
Правду сказать — куда торопиться народу?

В комнате — книги в запыленных, как жизнь, переплетах,
Шумно хозяйка за стенкой гремит ухватом.
Тяжко и душно жить вечно в безысходных заботах:
Злыми тисками Судьбы на веки зажатым!

Вижу душа отцвела, выжатым стала лимоном,
Льдом разукрасил холод и сердце и душу.
Жарко зимой висеть в углу златоликим иконам.
Господи, скоро-ли я эту жизнь нарушу?

Вдруг — письмо в белотелом, как снег за окном, конверте.
Почерк знакомый. Вскрикнуло сердце и нервы.
— Вечером завтра к нам приезжайте. Скучно до смерти.
Адрес: Воронежская, дом шестьдесят первый.

Знаю: скука-во веки неразрушимая сила.
Черный Архангел с круглым, как впадина, оком.
Сразу подумал: знать еще не совсем разлюбила
Матка-Судьба участь мою в мире жестоком!

Мертвый воскрес, Белый свет озарил скорбную душу.
Мысль-«Одиночество»-стало напрасным звуком.
Слово-«Любовь»-человека одинокого сушит.
Сердце стучит постоянно неровным стуком.

До-смерти рад был, узнав, что сердце любить способно.
Вся земля подо мной расцвела и запела.
Пусть после смерти моей блестит на кресте надгробном:
— Сердце человека сего любить умело!

Вечер — в гостях у милой, день — в неизбежной конторе…
Жить из скучной Поповки перебрался в Питер.
Пышно горели на Храмах Святых алые зори,
Пел о любви в небе пламенеющий ветер.

Тяжко любви не вкусившему мотаться на свете,
Жутко ему будет лежать в тесной могиле.
Рок-ли, Судьба-ль за несчастных перед Богом в ответе,
Те-ли, кого многие ни за что любили?

Питер туманный, осенний, с милой казался раем.
Грохот пролеток — музыкой из Божьих скрипок.
Боже, зачем мы, дети твои, любя, умираем.
Злой поцелуй смерти, как мед, сладок и липок?

Бог наградит, Он-же, щедрый, поглядишь, и накажет.
В мире нет сердобольнее его и строже.
Стали врачи мне навязывать: жена ваша сляжет.
Правда. Сбылось. Под саваном — Брачное Ложе,

Кроткие очи из белых подушек покоя просят.
Выйду за дверь. Одиноко стою за дверью.
Часто большое счастье несчастье с собой приносить,
Вот золотое поле тоске и неверью.

Дождь обливает из необъятных пучин прохожих,
В окна матушка-Смерть тычет костлявым пальцем.
В жизни земной множество лиц друг на друга похожих;
Каждое было или будет земным страдальцем!

Ветер вздувает над фонарями белые хлопья.
Жесткий снег космами летит из-под трамвая.
Злая Судьба безжалостно в душу вонзает копья,
Кровью исходит душа, крича и взывая.

С новым рецептом, задыхаясь, вбегаю в аптеку,
Кучу денег без торга кладу на прилавок.
Нет, видно, что написано на роду человеку,
То — навсегда! Не внесешь никаких поправок.

С горя пошел пострадать за волю на баррикадах.
Божьим перстом был отмечен — остался целым.
Сердце-же чуду тому Господню не было радо, —
Гасла ЛЮБОВЬ навеки под саваном белым.

Ночи и дни сижу возле больной — у изголовья,
Богу да мне ясно до жестокости было:
— Брат мой, простись со своей белокрылой Любовью,
Крепче запомни имя усопшей — ЛЮДМИЛА!

Снова — один. Скорбная жизнь льдом оковала душу.
Тешу себя «авосем» себе лицемерно.
Тяжкое горе человека одинокого сушит,
Злая тоска Ангела оборотить в зверя.

Думаю: Господи, доколь испытание это?
Радость мою, Всепетый, отдашь-ли обратно?
Знаю: напрасно, в слезах весь, дожидаюсь ответа,
Слово Господне без слов иногда понятно.

Сном-ли вещим назвать тяжкую жизнь или кошмаром?
Черные дни красным быстро идут на смену.
Щедрый Господь рушит на меня удар за ударом,
Всюду — тяжкой Судьбы камнекрылые стены!

Вижу себя порой на огромном кресте распятым,
Душу мою, давно изошедшею кровью.
— Боже, в щедрость твою великую верю я свято,
С радостью очи мои навеки закрою!

Время возносит в небо зарево наших страданий,
Льет через край слезы и кровь Чаша Господня.
Слышу сквозь сон чьи-то мольбы из пылающих зданий,
Чьи-то проклятья… Эх, умереть-бы сегодня!

Отдел «Зверюга»

Петр Орешин. Зарево. Стихи. Птг: Книгоиздательство «Революционный социализм». Государственная типография № 1, стр. 75-79, 1918

Добавлено: 14-02-2019

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*