Две судьбы

I.

Вечером, как всегда, пришел Федя Дремов. Он принес новые книги и предложил пойти в кинематограф, где показывали большую и интересную картину, поставленную по одному из романов Майн-Рида — с ковбоями, краснокожими и дико несущимися мустангами.

Если бы не существовало Феди Дремова, то, право, нельзя было бы себе представить, как и жить в этом году. Мама, недолечившаяся летом заграницей, с окончательно расстроенными нервами, целые дни вздыхает и жалуется. В особенности тяжело действуют на нее газеты, которые она тем не менее с утра до ночи читает и которые являются неиссякаемым источником постоянных жалоб и причитаний.

Замужняя сестра Саша — та по-прежнему уравновешена и молчит о своих тревогах, но их нельзя не прочесть совершенно ясно по ее бледному лицу, по взгляду, будто бы спокойному, а в сущности выражающему одно лишь глубокое безучастие к окружающей жизни. Ее муж призван в армию и недавно уехал, — с тех пор их дом стал неузнаваем: Саша живет только детьми да письмами от Макса. Без него действительно очень скучно, — это был такой жизнерадостный человек, такой всегда радушный, гостеприимный хозяин, неутомимый устроитель всяких развлечений. У них прежде постоянно собирались, и бывало по-настоящему весело.

Людмила себя часто упрекает в эгоизме. Кругом столько несчастий, столько рокового горя, а она себя ловит на том, что оценивает все события с точки зрения их влияния на личные ее интересы и настроения. Мама удивляется, что Людмила почти не читает газет. Конечно, это нехорошо — такое равнодушие к людям, — конечно, она эгоистка, но ведь ей всего двадцать три года, она еще не жила и только теперь впервые встретилась с человеком, которому она нравится, которого, кажется, полюбила сама, вероятно, полюбила, потому что видеть Федю Дремова каждый вечер стало для нее потребностью.

Людмила некрасива — это она знает. У ней рыхлые черты лица, бесцветные глаза и бесцветные волосы, у нее часто краснеет нос и краснеют веки. Фигура тоже нескладная: тяжелая и неуклюжая. Но иногда — это она видела в зеркале — бывает такое милое и ласковое выражение глаз, такая приветливая, влекущая улыбка свежего рта, что ей кажется, — она все-таки понравиться может. Только почему-то до сих пор еще никому не нравилась. Саша всячески старалась ее наряжать и окружать кавалерами, — все они в конце концов льнули только к самой Саше, так что далее мама, вообще в этих вопросах сдержанная, как-то громко проговорилась: «Ну, с Милиным замужеством придется нам помучиться!»

Счастливая эта Саша… Как ее жизнь всегда складывалась радостно. Когда она была барышней, был еще жив отец, и жили они совсем не так, как теперь: держали лошадей, устраивали приемы, постоянно ездили за границу. Саша очень хороша и имела всегда большой успех. Она законодательствовала в доме, капризничала и своеволила, сколько хотела. Отказала двум женихам, одному очень солидному, состоявшему под особым покровительством мамы, и вышла замуж за третьего, которого выбрала сама и которого горячо и страстно полюбила.

Обыкновенно бывает так, что в этих случаях судьба наказывает девушек за своеволие. Избранник их не оправдывает надежд, и приходится мириться с его изменами, с горем, часто с нищетой. Совсем не то вышло с Сашей. Максим Александрович любит ее теперь, кажется, еще больше, чем тогда. Он присяжный поверенный и много зарабатывает, — они живут, ни в чем себе не отказывая. А какой характер у этого милого Макса: всегда ровный, неизменно веселый. У них двое детей таких славных, — мальчик и девочка. Саша так и хотела: сына и дочь. Удивительно славные, хорошо воспитанные и вместе с тем простые и естественные дети.

С Сашей все считаются: у нее репутация умной и рассудительной, и это репутация вполне заслуженная. Ее авторитет признается даже мамой, даже старой горничной Агафьей, которая высшим проявлением житейской мудрости стала теперь считать правило: «как у молодой барыни Лександры Петровны».

Саша очень нравится и сейчас мужчинам. Если бы она хотела, то была бы окружена массой поклонников, но это ее не интересует. Она, конечно, инстинктивно кокетлива, — другой и не могла бы быть при своей женственности, но она очень ясно дает понять, что допускает только легкую полуприятельскую близость, что искренно и безраздельно любит своего мужа и никаких приключений в жизни не ищет и ими не обольщается. Даже для тех, кто готов довольствоваться так называемым флиртом, такая безоблачная ясность горизонтов скоро становится скучной.

Разумеется, Саша права, — и может ли сравниться с вечной мятежностью тревог и обманов то прочное жизненное счастье, которое ей обеспечивает семья? Это и есть счастье — встретить человека, который дал бы полное удовлетворение всем влечениям и запросам жизни; мечутся и ищут только те несчастные, что еще не успели или не могут найти.

Людмила хотела бы такого именно счастья. Но до нынешней осени она почти не решалась об этом мечтать. А вдруг ее никто не полюбит? На это похоже. С каждым годом она будет грубеть и еще дурнеть; если не нашлось никого раньше, почему же найдется теперь? Очень возможно, что она совсем не выйдет замуж, приданого у нее нет, и никто, решительно никто никогда не смотрел на нее такими глазами, в которых можно было бы найти огонек увлечения. Пожалуй, она сама в этом виновата; нравятся иногда женщины гораздо хуже наружностью, они умеют вдруг увлечь, опьянить мгновенным захватом. А Людмила ждет чужой инициативы, она — робкая и неумелая. И очень возможно, что никогда не дождется. Так и суждено, вероятно, прожить никому не нужной, только в книгах читая эти заветные слова: «моя любимая, моя желанная». Часто в постели она плакала, себя жалея, и так и засыпала в слезах.

Но в нынешнем году все переменилось. Появился человек, который стал бывать в доме изо дня в день, который приходит исключительно ради нее, разговаривает с нею, ласкает ее внимательным взглядом, ловит ее желания. И Людмила даже похорошела, как-то выпрямилась и стала изящней, разрумянились щеки, заблестели глаза…

Жаль, что Саша теперь совсем не принимает: как было бы весело на ее вечерах! Хочется праздничной обстановки, хочется света и шумной, искрящейся жизни, чтобы люди видели, что ты живешь, что ты счастлива. И вдруг — такой тяжелый год: все одни и те же разговоры, кругом слезы и траур.

Мама заставляет Федю перечитывать ей газеты и досаждает политическими темами, а Сашу, которая так любила и оперу, и балет, теперь не затащишь даже в кинематограф. Вот неудача! Людмиле и тут не повезло: жизнь ее стала интересовать как раз тогда, когда кругом веет смертью. Личное счастье теперь у всех в таком пренебрежении, никто не думает о завтрашнем дне, откладывая все решения на неопределенное будущее: «вот, когда кончится война»…

 

II.

A вместе с тем, если бы не было войны, то не было бы и Феди Дремова. Не сделай в середине июля император Вильгельм своего грозного исторического шага, Дремов бы, вероятно, не встретился с Людмилой. А если бы и встретился, то не задержал бы, очевидно, на ней своего внимания, равнодушно бы прошел мимо, как проходили другие.

Впервые разговорились они в совершенно исключительной обстановке на вокзале во Франкфурте, где были заперты несколько часов подряд русские путешественники. С матерью Людмилы сделался обморок, и случайно оказавшийся тут же Федя доставал воду и помог ее привести в чувство. Он после поехал вместе с ними в Гомбург и поселился в том же пансионе, деля все томления продолжительного немецкого плена.

Федя — студент последнего курса, — единственный сын и наследник очень хорошего состояния. В Гомбург заехал всего на несколько дней, путешествуя один по Германии, но здесь его неожиданно застало объявление войны и пришлось прожить более двух месяцев. Точно какая-то сознательная воля судьбы столкнула с Людмилой, создав такую исключительно подходящую обстановку для сближения.

Федя вырос уже после смерти отца, вырос около матери и с детства привык к постоянной заботе и ласке. Это был первый случай, что он отправился путешествовать один, думал не задерживаться за границей и как раз попал на эти исторические испытания. Сами обстоятельства были таковы, что с Людмилой и с ее матерью сразу установились у него простые и естественно близкие отношения. Вместе делили все тревоги и невзгоды подневольного существования, вместе приходилось хлопотать о самых разнообразных вопросах и мелочах жизни, вместе огорчаться и радоваться под влиянием одинаково воспринимаемых политических известий.

Когда установился и наладился после первых особенно тревожных мгновений более или менее нормальный образ жизни для гомбургских пленников, у каждого из них оказалась масса ничем не занятого, томительно свободного времени. Точно в сутках стало сорок восемь часов.

Погода была великолепная, и теплые ночи влекли, как и всегда, неизменным очарованием. Бессильно поддаваясь этой мирно баюкающей ласке природы, люди забывали, сидя вечером на балконе, обо всех ужасах, терзающих мир, забывали о своей неволе. Как бы ни глушить жизнь и голос юных настроений, властно проступают неизменно-вечные влечения, которые сильнее всех условностей политического быта, которых не смутит оклик часового, не испугает звон цепей. Самые страстные романы разыгрываются часто среди каторжан, среди обреченных на вечное отречение.

Конечно, Людмила не может сказать, чтобы Федя ей, как мужчина, понравился сразу. Да и вообще слово «мужчина» к нему не очень подходит. Это с виду — типичный маменькин сынок, — стоит на него взглянуть, и такое определение тут же приходить в голову. Он белый, раскормленный, круглолицый, с легким светлым пушком вместо бороды и усов, — так и кажется, что вырос на молоке и сдобных булках. Но Федя очень солиден и, пожалуй, даже самостоятелен. У него свои собственные мнения, и похоже на то, что глупостей в жизни он вообще делать не будет. С этим человеком не пропадешь.

Не так, конечно, рисовались воображению Людмилы первые встречи с героем ее жизни, если он появится. Уж на что старшая сестра Саша всегда сдержанна, и в романе ее не было ничего преступного, но все же в те дни, когда Макс у них бывал, как поклонник и как жених, чувствовалась всеми их любовь, реяло в воздухе электричество. Макс и Саша были мужчина и женщина, которые неудержимо влеклись друг к другу, и это ощущалось кругом. С Федей отношения складывались совсем по-другому, — установился простой, приятельский тон, как-то незаметно и постепенно переходивший в заботливую ласковость.

Опять-таки содействовали этому обстоятельства: обоюдная беспомощность их гомбургского плена и эти чудные лунные вечера, неизменно проводимые вместе на балконе в долгих разговорах, таких естественных и неизбежных, когда надо коротать беспредельно длящееся время. Могло ли быть иначе, — чтобы двое молодых людей, юноша и девушка, чистые душой и телом, не полюбили, в конце концов, друг друга, живя в подневольной праздности под одним кровом на чужбине, да еще в те мгновения, когда так хотелось найти поддержку и родственную близость?

Только о любви своей они не говорили ни разу, ни там, в Гомбурге, ни зимой дома. Людмила, конечно, не сомневалась в привязанности Феди, он продолжал к ним ходить каждый день и ходил исключительно ради нее, но скрытность эта, эта робость ей не нравились. Она бы хотела его вызвать на откровенность, заставить говорить ей все то, чего она еще не слышала, но как? Неужели начать самой? Она ведь тоже неумелая и тоже робкая. О, если бы он, наконец, решился на признание!

Как кстати были бы теперь прошлогодние вечера сестры Саши, эти ужины с лишними бокалами шампанского, зажигающими глаза мужчин, и шумные поездки за город, и пикники на тройках. Кажется, даже мама, которая вообще очень покровительствует Феде и очень его одобряет, скоро спросит Людмилу: «Ну, а как твои дела?» Что-то она последнее время стала испытующе поглядывать. Мама вообще не из тех, которые стесняют и вмешиваются, но она все зорко видит. Да и действительно — уже пора выяснить положение.

Федя — еще студент и должен держать экзамены. В этом году он почти не занимался и, вероятно, их отложит. Но ведь и свадьбу можно отложить, важно только решить окончательно. Надо думать, что его мать не позволит жениться раньше окончания университета. Только едва ли она вообще будет против брака. Людмиле бы очень хотелось скорее поговорить обо всем этом с Федей: как глупо, что он молчит!

Федя такой славный, такой предупредительный, — им хорошо вместе. Он серьезно смотрит на их отношения — это для нее ясно. В особенности стало ясно, когда она познакомилась с его матерью. Он сам на этом настаивал, и они намеренно встретились в церкви после обедни. По взгляду Дремовой, пристальному и внимательному, Людмила сразу поняла, что Федя о ней много рассказывал.

Дремова не стара годами, но держит себя женщиной пожилой. Одета без всякой претензии на моду, во все темное, выглядит строго и сановито. Людмиле она не очень понравилась: показалась сухой и такой-то слишком серьезной, взвешивающей каждое слово, каждый шаг. И раз эта женщина сказала: «Я бы хотела с вами ближе сойтись», то значит — Федя уже говорил ей о своих намерениях. Очень возможно, что он даже ждет ее окончательного слова. Это на них обоих похоже.

Выходит так, что надо бы понравиться Дремовой, но и на это Людмила оказалась не очень-то способной. Она слишком простодушна и слишком ленива, чтобы добиваться цели всякими путями.

Знакомство их вышло каким-то тусклым, да и с матерью Людмилы Дремова тоже не сошлась. В сущности, мама не права, — она должна была бы помочь дочери в таком важном деле. Вместо того, чтобы бросать пытливые взгляды на нее и на Федю, поступилась бы своими разговорами о политике и жалобами на расстроенные нервы, да постаралась бы сблизиться с Дремовой. Ведь сама она несколько раз говорила, что все состояние в руках вдовы, и что Федя без ее согласия не сумеет ступить ни единого шага.

Многое бы сделала, конечно, Саша, если бы только не этот год. Теперь она такая безучастная ко всему и так держится далеко и холодно, что чувствуешь стеснение, неловкость с ней говорить, просить ее о чем-нибудь, советоваться…

Уж лучше обратиться прямо к Феде.

 

III.

Вчера похоронили Макса.

Как это неожиданно и как это ужасно!

Да, для Людмилы это было неожиданно: она не думала, не отдавала себе отчета в той опасности, которая грозила ежеминутно. Ей и в голову не приходило, что так может кончиться. Вот-то упало на них несчастье!

А она была такая радостная, такая счастливая после своего объяснения с Федей. Федя сам начал разговор, и так у него вышло легко и просто. Правда, совсем по-другому, чем она себе представляла признание влюбленного и предложение, но все-таки очень хорошо. Федя заговорил о своих экзаменах, о том, что вынужден их отложить, но что будет усиленно заниматься в будущем году, если только теперь все решится, как он хочет. «Это зависит от вас», сказал Федя, и Людмила почувствовала, как у нее сильно забилось сердце и как кровь приливает к лицу. Она молчала, а он смотрел куда-то в сторону, но продолжал просто и спокойно:

— Да, это зависит от вас, потому что моей маме вы нравитесь, и она согласна. Я не хотел с вами говорить, пока не мог всего выяснить, но вы, конечно, понимали, что только искренняя привязанность заставляла меня бывать у вас постоянно… Сами вы все решайте, как хотите. Моя мама согласилась бы на свадьбу даже теперь.

Милый, хороший Федя! Какие у него добрые глаза, и как будет с ним всегда легко и просто.

У Людмилы сейчас же нашлись ответные слова. Конечно, она тоже привязалась к Феде и тоже не хочет с ним разлучаться. Так она и сказала. О дне свадьбы они еще успеют подумать и потолковать: надо будет посоветоваться с мамой. Но чем скорее, тем лучше.

Мама узнала обо всем только поздно вечером, когда уже Федя ушел. Было еще слишком ново и неловко говорить втроем. Сразу она очень обрадовалась, хвалила Федю и повторяла несколько раз, что это исключительно хорошая партия. Сообщили по телефону Саше, которая тоже поздравляла с искренней радостью. Но тут же, уже привыкнув к счастливой новости, мама начала волноваться, что Федя будет, конечно, жить со своей матерью и что она останется теперь совсем одна. На глазах появились слезы. Только это продолжалось недолго, и радостное настроение вскоре восторжествовало.

На другой день мама целовала и крестила Федю. Говорили о предстоявшей свадьбе, которую решено было не откладывать, а назначить сейчас же после Пасхи. Заехала Саша, более оживленная, чем обыкновенно, почти веселая. Давно ее такою не видели; она только что получила письмо от Макса, — он здоров, надеется взять скоро отпуск и приехать на несколько дней.

И вдруг на следующее утро такая ужасная весть.

Людмила проснулась от какой-то странной суетни в доме. Повелительный женский голос повторял: «воды, воды!» и по коридору мимо ее комнаты с несвойственной поспешностью пробежала грузная Агафья. Слышался ее испуганный шепот: «Господи, Господи!»

Людмила ничего не понимала. Ее еще обволакивало то радостное настроение, в котором она, казалось, только что заснула. Ночь крепкого, молодого сна мелькнула, как мгновенная потеря сознания, и все вчерашние разговоры, все радужные мечты еще реяли вокруг, как и в минуту, когда она забылась. Но было уже десять на ее маленьких часах у постели.

В комнату внезапно вошла портниха Маня.

— Барышня, барышня, какое несчастье! — повторяла она, готовая разрыдаться.

Оказывается, приехала замужняя сестра Макса: она только что получила телеграмму, что брат убит. С мамой обморок, а Саша еще ничего не знает.

Людмила прыгнула с постели и, на ходу накидывая захваченный с кресла пеньюар, босиком побежала в гостиную.

Ужасное известие! Что будет с Сашей!..

С тех пор прошло уже пять дней. Привезли тело Макса, и вчера его похоронили. Мама совсем слегла и даже не была на похоронах. Спасибо Феде, — он помог все устроить, взялся за хлопоты и необходимые формальности, хотя Саша была готова заботиться обо всем сама.

Удивительный человек — эта Саша. О смерти ей сообщила все та же сестра мужа — ни мама, ни Людмила не решались. Но Саша приняла известие не то чтобы спокойно, — конечно, нет, — а покорно, совсем тихо, как что-то такое вполне возможное, чего она ожидала, к чему готовилась. Саша плакала на панихидах и подолгу стояла на коленях, закрыв глаза платком; она еще побледнела и очень осунулась, как-то вдруг точно постарела, но ни разу она не безумствовала, не теряла присутствия духа, — как всегда, заботилась о детях, чтобы они были сыты и вовремя легли спать. Все это странно, если вспомнить, какой безраздельной взаимной любовью она была связана с Максом. Казалось, — она не переживет горя.

Саше еще предстоят большие испытания. Об этом вчера вскользь говорила мама с серьезным беспокойством. Ведь у Макса ничего не осталось, никаких средств. Он хорошо зарабатывал, но они все проживали, рассчитывая, что еще будет время позаботиться о детях и о старости. К тому же Макс имел в виду окончание одного дела, которое его может обеспечить. Маленькие сбережения, какие были, тратились еще в этом году и едва-ли их у Саши наберется теперь более трех-четырех тысяч, да еще драгоценности и хорошая обстановка. Если продавать, всего будет тысяч на двадцать. А на руках двое детей. Мама говорила, что надо подумать о Саше.

Людмила зашла к сестре на час после обеда. Саша вообще не располагала к откровенностям и в горе осталась такой же замкнутой, какой была всегда. Но следовало ее проведать, потому что она сама не заходила, и ее не видели со вчерашних похорон.

Утром Людмила звонила по телефону и условилась о свидании.

— Я буду рада тебя повидать, — ответила Саша.

Она вышла из гостиной навстречу сестре, странно нарядная, потому что была в черном шелковом платье, переделанном осенью из прошлогоднего вечернего туалета. Только волосы были гладко зачесаны назад, как она обыкновенно не носит, и лицо казалось, поэтому длиннее и выглядело очень похудевшим. Но прическа к ней шла, открывая красивый белый лоб, шла к ее задумчивым глазам и тонкому профилю.

— Я рада тебя повидать, — повторила Саша свою утреннюю фразу, а когда они сели вдвоем в углу гостиной, она заговорила первая, ласково взяв Людмилу за руку. Но рука ее была холодна, как лед.

— Я очень за тебя рада, Мила… Мне Федор Егорыч нравится… И вы будете счастливы, — он тебе подходит.

А потом прибавила:

— Не откладывайте свадьбы из-за меня. К чему это?

Людмила была так растрогана и этим ласковым пожатьем, необыкновенным для Саши, и этим вниманием к себе, этим дружески-сочувственным тоном в такие трагические минуты, что она крепко обняла сестру и, не сдержав волнения, громко зарыдала у нее на груди.

— Не надо, детка, — видимо едва справляясь с собой, прошептала Саша: — не надо…

Она гладила Людмилу по волосам. Потом нагнулась, прильнув губами к ее щеке.

— Саша, бедная, дорогая моя… — бессвязно повторяла Людмила, обнимая сестру.

Но Саша уже с собой справилась.

— Успокойся, Мила… Прошу тебя… Могут войти дети. Не надо.

Она слегка отстранилась, продолжая гладить сестру по волосам.

— Конечно, моя жизнь кончена, — сказала она: — то есть личная моя жизнь. Но я нужна детям, и этот свой долг я исполню.

Саша задумалась, а потом заговорила опять. Ее нежный ровный голос баюкал и успокаивал Людмилу.

— Маме передай, чтобы она за меня не боялась… И вообще пусть не тревожится. Мне с будущей осени устроят место начальницы гимназии, и детям Макса будет хорошо.

Ее голос дрогнул, когда она произнесла имя мужа.

— В жизни все судьба, Мила… Конечно, он мог как-нибудь устроиться и не поехать. Но все равно от своей судьбы не уйдешь… Вот его товарищ Григорьев сколько хлопотал, чтобы остаться, и умер здесь от воспаления легких. В жизни нельзя ничего бояться… Иначе нельзя жить, — это будет вечное мученье. В жизни никогда не знаешь, где горе и где радость. Все судьба… A разве твоя встреча с Федей и, может быть, ваше большое, прочное счастье на всю жизнь, — разве это не судьба?… И сколько здесь вплетено случайностей… та же самая война…

Саша смолкла. Глубоко задумались ее красивые, грустные глаза, смотревшие точно вглубь, в ее собственное сердце, и ничего впереди не искавшие. Холодная рука гладила по волосам еще заплаканную сестру, перед которой раскрывалась жизнь.

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 22-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*