Его жертва

Дедушка Жермен прожил на своем веку семьдесят лет и всю жизнь занимался мукомольным делом… И дед его мельником был, и отец, — ну, и он пошел по их следам. Это лучше всего, когда человек держится чего-нибудь одного, и всегда сам при своем деле. Эге!.. Дедушка Жермен до тонкости изучил это дело, — правда, оно не больно хитрое, а все-таки надо знать и любить его, чтобы и помольщикам угодить, и себя не обидеть…

Да, вон частенько слышишь, — то на того мельника жалуются, то другого упрекают в недобросовестности. А кто смеет сказать слово против дедушки Жермена?.. У того и язык отсохнет, кто что не доброе выболтает, — потому что тогда язык будет не правду говорить…

Дедушка Жермен сам выстроил эту мельницу, когда он был уже в летах; и выстроил для единственного сына, которому хотел передать ее перед смертью. Но только парень не дождался наследства и умер, — и дедушка Жермен остался один-одинешенек на своей мельнице и всю любовь свою перенес на нее… Уж так любил ее дедушка Жермен, как-будто мельница была живым существом.

Жили с дедушкой Жерменом на мельнице — работник, славный малый, Фирмен, и девочка-стряпушка Франсуаза, — и они у него заведывали всем делом. А дедушка Жермен был вроде главного командира…

Однажды летом вышел застой в работе… Кто их знает, почему, — только и день нет помольцев, и два, и три… Этого уж и не бывало никогда. Дедушка Жермен недоумевал и все выходил на дорогу и пристально всматривался вдаль, — не едет ли кто-нибудь к нему. Да только напрасно… Нет и нет никого!..

Вернулся на мельницу, пошел потолковать с Фирменом. Что такое?.. Объявлена война?.. Ну, да, так он этому и поверит!.. Немцы идут сюда?.. С какой стати?.. Этот Фирмен вечно все путает, — слушает одним краем уха, — а сам потом добавляешь от себя недослушанное!..

Однако, Фирмен клялся и божился, что на этот раз он слушал очень внимательно, что толковали в соседних деревнях, и сам видел, как комиссар приезжал собирать народ в солдаты…

Конечно, Фирмен мог видеть все это во сне, — и тревогу бить, пожалуй, рано…

Однако, дедушка Жермен лег спать в тот вечер не вполне спокойный!.. Ему припомнилась былая война с этими же немцами. Он сам тогда сколько раз в деле участвовал. Ох, и тяжело же тогда досталось французским солдатам от ненавистных пруссаков… Но после этого все пошло гладко… А теперь, значит, опять за старое?..

Следующий день принес новые вести, — и вести тревожные. Зашел на мельницу прохожий, — и дедушка, конечно, разговорился с ним.

Оказалось, что у Фирмена на этот раз уши были на месте, — и он передал дедушке Жермену правду… Война уже началась, и кто знает, может быть, в скором времени немцы перейдут французскую границу, и начнется общее бедствие…

Старик вдруг обиделся и рассердился.

Да это Бог знает, что такое?.. Чего думает их правительство с президентом во главе?.. Опять разорение всей стране!.. А хочет ли этого народ? Хочет ли этого дедушка Жермен? Спрашивали ли у него об этом?..

Что?.. он должен мириться и принести жертву?.. Он всю жизнь бился, копил деньгу по грошам, — а теперь изволь подставлять все под пушечное ядро?.. Нет он этого не желает!..

И дедушка Жермен стукнул кулаком по столу от досады…

Вечером того же дня к мельнице подъехал разведочный отряд и стал расспрашивать выбежавшего поглазеть на солдат Фирмена о дороге.

Дедушка Жермен неприязненно слушал, что говорили солдаты, — и вдруг сердце его замерло, и ему стало тяжело и тоскливо. Он подошел к отряду и обратился к одному из солдат:

— Что такое?.. Вы говорите, — они перешли нашу границу?..

— Да, да… — сказал солдат, — выжгли деревни и идут дальше. Но, извините, — я не смею рассказывать подробно… До свидания…

На утро слова солдата подтвердились, потому что мимо мельницы по дороге потянулась огромная толпа беглецов, которые несли на себе узлы со своими скудными пожитками, — и женщины, и старики, и дети, двигались вереницы повозок, нагруженных домашней утварью.

И вся эта беспорядочная толпа шла вразброд, как попало, шумно крича что-то, а женщины и дети громко плакали, и стонали, так что сердце могло лопнуть в груди от их стонов и криков…

И дедушка Жермен понял, в чем дело. Ему смутно представилось, что он снова перенесся в то давно прошедшее время, когда уже раз он переживал все подобные ужасы… И ему стало страшно горько и обидно, и когда он ушел к себе на мельницу, — он сел у окна и горько заплакал, как маленький ребенок…

Ну, что ж,. он тут и умрет, — но мельницу не покинет и будет защищать ее до последней степени…

Время, мучительное, тревожное, — тянулось медленно, медленно… Каждый день, казалось, удваивался, а ночи бывали бесконечными и еще более ужасными, чем дни, потому что по ночам темное небо то там, то сям озарялось зловещим заревом пожаров… Иногда откуда-то издалека доносилась глухая отрывистая канонада, — и тогда земля как-будто гудела, а старая мельница пугливо вздрагивала. Порой над мельницей раздавались странные стрекочущие звуки, и маленькая Франсуа закричала:

— Дедушка Жермен, — летят!.. Смотри, как-будто стрекозочка!..

С какой жалостью, с какой грустью смотрел старик на свою мельницу. Лучше бы ему было умереть раньше и не дожить до этого ужасного времени!..

Как-то на заре, когда солнце садилось в большую грозовую тучу, Фирмен-ротозей, который от безделья шатался по целым дням по окрестностям, — прибежал на мельницу и крикнул:

— Дедушка Жермен, какие нарядные солдаты к нам идут!.. Все в золоте, и хвосты на головах!..

Дедушка Жермен нехотя вышел на улицу… Перед его мельницей остановилась, действительно, блестящая кавалькада, — это был генерал, со своей свитой…

Они долго о чем-то разговаривали между собой и все указывали на мельницу. Потом один адютант отделился от свиты и подъехал к дедушке Жермену.

— Это ваша мельница, старина?

— Да, — сказал дедушка Жермен с гордостью…

— Вот видите ли, она будет мешать передвижению войск, и ее надо снести. Да, кроме того, передвижение войска начнется нынче ночью, — и было бы очень хорошо, если бы вы подожгли ее, именно, сегодня около полуночи… По пламени мы могли бы держать верное направление… Понимаете?.. Оно укажет нам, куда надо идти наверняка, чтобы встретиться с прусскими войсками…

— Так, — сказал старик, — понимаю, мосье!..

— Вам заплатят за все… за вашу жертву, — добавил офицер…

— Нет!.. — сказал дедушка Жермен, сердито тряся головой.

— Что — «нет»?..

— Не надо!.. — угрюмо повторил старик. — Я сделаю, что надо, — а остальное — мое дело!.. Это будет моя доля — в общем деле!.. Да!..

— Благодарю вас!.. я доложу о вас генералу…

Дедушка Жермен повернулся и ушел к себе на мельницу…

Когда генерал со своей свитой удалились от мельницы, — старик позвал к себе Фирмена и Франсуазу, достал счеты, долго считал что-то и, наконец, отсчитывая им деньги сказал:

— Вот вам расчет… И за месяц вперед… Больше я вас держать не буду!.. Собирайтесь и уходите скорее отсюда… Видно, дело то тут не шуточное будет, — так уносите ноги по-добру, по-здорову…

— А вы-то как же, отец Жермен? — заикнулся, было, Фирмен.

— Как? И я — тоже!.. Что же мне тут делать?.. Только я уйду попозже…

Фирмен и Франсуаза, плача и всхлипывая, пошли собирать свои пожитки, наскоро увязали, что могли, и вышли на дорогу, с узлами за спиной…

Дедушка Жермен, оставшись один, сел у себя в комнате, стиснул голову руками и тяжело задумался… Думал ли он о прошлом, о том, что творилось сейчас, молился ли он, — кто знает, — но по щекам его медленно скользили слеза за слезой на длинную седую бороду, и он не вытирал их, — словно не замечал ничего…

Когда стемнело, он зажег свечу в фонаре; потом стал носить со двора охапки соломы, одну за другой и набивать ею каждый угол, стараясь класть ее так. чтобы она лежала не плотно, а пышнее. И когда вся комната была набита соломой, — он вынул свечу и дрожащей рукой достал пук лучин, зажег их и старательно подсунул под солому…

Он смотрел некоторое время, как огонь, словно обрадовавшись, скользнул по соломенкам вправо, влево, вверх и, окутываясь густым дымом, внезапно выбился языком из-под соломы, и затем стал разливаться во все стороны, все больше и больше окутываясь густым дымом…

Дедушка Жермен молча повернулся и вышел на двор. Там в углу лежал еще ворох соломы; он заодно сунул свечку и под нее и, не дожидаясь, пока солома разгорится, — вышел в последний раз из ворот и затворил их за собой…

Он отошел немного в сторону, к дороге, опустился на траву и, не отрывая глаз, смотрел на окутанную ночным мраком темную, тяжелую громаду мельницы… Он смотрел мутными от слез глазами на то, как сквозь щели и пазы между бревнами острыми, тонкими линиями просвечивало пламя, как трепетавшие, первые языки огня выбивались из окон и из-под крыши навеса над двором…

Внутри мельницы глухо гудело от разгоравшегося огня, трещало сухое дерево, сдерживая напор быстро разгоравшегося пламени… Вон оно уже подобралось к самой крыше, — и выбивается на волю через щели — ярко ослепительное, как расплавленное золото на черном фоне ночного неба…

Старик все сидел и смотрел, а губы его шептали чуть слышно:

— Это — моя доля в общем деле!.. Так и надо… Сперва они, а теперь и мой черед… Так и надо… Так и надо!..

Под боевой грозой. Рассказы и очерки. С рисунками в тексте. М.: Типо-литография торгового дома «Печатник», 1915

Добавлено: 23-08-2016

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*