Гашиш

Мы вышли на крышу дома, когда спустилась вечерняя прохлада.

Нас было трое: пароходный доктор Понсе, пароходный агент Дитмар, хозяин дома, араб Магомет, и я, турист и бродяга.

Испытывали ли вы это наслаждение, тонкое и не известное северянам, — смотреть на замирающий в кровавых лучах солнца город.

Далеко вниз убегали квадратные крыши, словно ступени бесконечных лестниц, и пестреющие толпой площади казались крохотными площадками.

Круглые минареты сарацинских мечетей смотрели на город с величием молитвенного спокойствия.

На высокой серой башне минарета раздался первый крик муэдзина.

Раздался и замер.

Но вот близко с мечети Омара Великого подхватил певучий голос, и гортанные звуки полились ввысь, взывая к небу.

Солнце умерло, но кровавые лучи купали в крови и золоте вершины башен и минаретов и, казалось, окрашивали звуки, звавшие к молитве.

Магомет уже давно пал на колени и творил намаз. Алла!.. пели голоса протяжно и жалобно.

Небо вспыхнуло последним заревом, и над мечтательным городом тихо скользнула крылом тень ночи.

Черный нубиец, сверкая белками глаз, внес и поставил на стол дымящееся кофе, виноград, бананы и финики.

Мы улеглись на ковриках в свободных позах, прихлебывая ароматный кофе и перебрасываясь незначительными фразами.

Легкий, бодрящий ветерок нес с моря прохладу и свежесть наступающей ночи.

— «Магомет, я хочу курить — гашиш, — сказал вытянувшись мечтательно доктор, — много хочу курить. Скажи дать нам по нескольку папирос».

Магомет три раза ударил в ладони, и через несколько минут нубиец принес на подносе дюжину странных папирос с золотыми бумажными мундштуками.

— «Юноша, вы никогда не курили? Не курите более одной, плохо будет», — насмшливо и иронически грустно обратился ко мне Дитмар. — «Мы ему не дадим», — подхватил доктор, нежно рассматривая сигаретки.

Магомет уже курил.

Он лежал на спине с согнутыми в коленях ногами.

Глаза его были полуоткрыты, и в них отражалось блаженство достижения, торжества и неги.

— «Доктор, расскажите о женщинах». — сказал, затянувшись, Дитмар.

— «О хороших, милых, честных европейских женщинах, — добавил он, — я их так давно не видел»!..

Я зажег спичку и со странным трепетом приблизил огонь к сигаретке.

Показался легкий голубоватый дымок и тонкой струйкой поплыл к небу.

На площадке крыши на миг воцарилось молчание. Ветер стих, и голубоватое облако обволакивало нас, скрывая лица.

Тонкий, пряный, смолистый аромат носился в воздухе.

До ушей моих донесся тихий, нежный, странно нежный голос доктора.

— Говорить о женщинах теперь не стоит, милый. Они идут к нам в облаках этого ядовитого дыма тонкие и прекрасные и, если помнить их будем, расскажем друг другу завтра…

Магомет вздохнул.

Он дышал тяжело и по-видимому уже погрузился в мир грез и видений.

Мне начинало казаться это скучным.

По-видимому гашиш действует не на всех.

Моя сигаретка подходила к концу, и я сбросил длинный синеватый пепел.

Новые кольца новой папиросы устремились в высь.

Я смотрел на небо и ни о чем не думал. В потемневшей лазури слабо мерцали звезды.

Они казались такими далекими и бледными. Должно быть, всходила луна. Голова слегка кружилась, и мысли бессознательно уносились вдаль.

Проносились в беспредельности пространства, воскресали родные, забытые картины.

Выплывали ушедшие, далекие, любимые лица. Почему я опять один среди чужих, одинокий, бродяга.

Да я искал забвенья… Моя новая родина — пустыня, мой родной город — Каир, мой единственный друг — бедный, изуродованный, засыпанный песками, старый, старый, одинокий сфинкс.

Из синего облака дыма вдруг сверкнули черные глаза и засмеялись белые зубы.

A это та египтянка, которая улыбнулась мне сегодня в брачной процессии…

Красавица с ресницами длинными, как складки веера, черными, как крылья ночи. Она растаяла в облаках, но я уже иду за ней неслышный и свободный.

Поступь моя легка, я совсем не чувствую ног, замирает сердце.

Прозрачное, голубое, сладкое облако несет меня над пустыней.

Тихо и нежно поет нам вслед, звеня струнами тысячи арф, ветер пустыни.

Какая странная, пьянящая музыка. Я лечу над беспредельным желтым ковром песков, и ничто, ничто не тяготит меня.

Нет тела, нет мыслей, нет заботы.

Прозрачная, крылатая радость, тихо и нежно баюкая, рассказывает прекрасную сказку из тысячи и одной ночи.

Я лечу обвитый красными ароматными прозрачными цветами.

Они охватывают меня гирляндами, пьянят своим запахом, шепчут мне о чем-то нежном и прекрасном.

И вдруг, словно молния, пронизывает мой мозг. Что это? Вот оно безумное ощущение вечности, реальное ощущение бесконечности бытия. Откуда это?

Огненным вихрем проносится в сознании.

Чувствую вечность.

Жгучим потоком мчатся передо мной миллионы лет.

Бесконечная цепь мирозданий туманно страшных в своем величии.

Я падаю ниц перед морем бесконечности, которую я вижу, чувствую и осязаю.

Я, переживший миллионы лет, живу и буду жить вечно.

Сверкающим водопадом мчится река бесконечности.

Боже… какое счастие, какое безумное непередаваемое блаженство…

Снова несутся тихие звуки странной музыки…

Белый прозрачный туман окутывает все перед глазами; я уже не чувствую вечности, но легкие волны эфира снова вливают мне в грудь воздух счастья.

Белые нежные цветы звенят в свои колокольчики, кивают мне головками, и вокруг меня белый звон.

Звон хрустально-чистый и ясный.

И в белом покрывале эфира чей-то поющий голос зовет к себе.

И сверкает белое, как мрамор, манящее тело. Я простираю к ней руки… Я люблю ее. Не лаская отдаюсь, не целуя ласкаю, не касаясь принадлежу.

Исчезает нежный призрак, шелестит легкий ветер и доносит благоухание кадильниц.

Где-то высоко вздымает волны фимиама невидимой рукой тайный жрец бытия, и от ароматных волн кружится голова, трепетно бьется и замирает сердце.

О, блаженство счастья истинного и единого. О, блаженство души, радость всех чувств, опьянение блаженством всех органов тела. Музыка колокольчиков стихла, и тихие звуки тимпанов сплетаются в ритмическом танце.

Женщины, прекрасные, как сновиденья кружатся где-то далеко, далеко, как бы в моем воображении и так близко, что можно коснуться их сверкающей наготы…

Яркий луч вонзается с неба, проникает через мозг до сердца.

— «Алла» ! — звенит небо.

Ааааа! звенят десятки, сотни, тысячи голосов, и мой мозг не выдерживает этого ужаса кричащих звуков.

Ааааа… Ааа! Острая игла вонзилась в сердце…

Я лежал на площадке безумный, с искаженным от страха лицом.

Что это было? Неужели сон?

О этот  ужас, этот мучительный угар пробуждения.

Доктор спал и тихо стонал во сне.

Дитмара не было.

В розоватой дымке тумана, позлащенной утренними лучами солнца, с минаретов неслись и таяли молитвенные призывы муэдзинов.

И Магомет, склонившись в углу с страдальческим лицом, жадно взывая к Богу, тянул свое монотонное, молящее Аллаа!

Болело тело, стучало и плакало сердце, кружилась голова, и пугала жизнь с ее грубой яркостью ощущений.

И вглядываясь тоскующими глазами в алеющие под лаской солнца крыши, прислушиваясь к шуму тележек и крику ослов и погонщиков, я был готов рыдать безутешно и жалобно. Так это был сон!

И темная завеса пеленой отчаяния окутывала мысли.

А. H. Вознесенский. Черное солнце. (Рассказы бродяги). М.: Типография П. П. Рябушинского, 1913

Добавлено: 17-10-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*