Газетчик

Будничная поэма

I.

Лет пять тому назад вставал я очень рано
И выходил гулять… Люблю я в зимний день
Прозрачную волну морозного тумана
И утренних небес сквозную полутень,
И домик весь в снегу, и в инее плетень.
И кружево ветвей, поникнувших так нежно…
В столице я люблю, накинувши небрежно
Свободную шинель, по улице идти
И вдумчиво глядеть на все, что по пути
Невольно будит мысль, приковывая взоры.
Люблю я на снегу песчаные узоры
И дворников ряды, равняющих панель,
И в лавках суетню, и спущенные шторы
За стеклами домов… Закутавшись в шинель,
Я ускоряю шаг… Мне медлить как-то стыдно, —
Все лица встречные как будто говорят,
Что дело есть у них, что все они спешат…
В восьмом часу утра гуляющих не видно, —
Мелькают школьники да писари палат,
Артельщики, купцы… Улыбки не скользят
По сумрачным чертам. Житейские заботы
Развеяли с зарей очарованье снов.
Напрасно я ищу пленительных следов
Недавней ласки грез, какой-то нежной ноты,
Напрасно.. . Ночь прошла. Для горя и трудов,
Для вечной, как нужда, томительной работы
Проснулся этот люд, невзрачный, бедный люд…
И больно мне за них… Куда они идут?
Куда влечет их жизнь бесплодною волною?..
И мнится мне порой , что в дымке полутьмы
Как будто призраки проходят предо мною,
Как будто узников,ушедших из тюрьмы,
Опять ведут в тюрьму, и, сумрачны, суровы,
Они встречают день, как прежние оковы…

Но в этот ранний час я все-таки люблю
Бродить по улицам задумчиво, тоскливо,
Люблю следить волну житейского прилива,
В очах подметить мысль и передать свою,
И далее идти, вникая молчаливо
В таинственную речь. .. Все ярче зимний день,
Все гуще, все пестрей прохожих вереница, —
И на моих глазах, развеяв ночи тень,
Как будто оживет уснувшая столица…
И я иду домой, и радуюся я,
Что стройно начат день и в книге бытия
Дочитана еще певучая страница… .
У дома скромного, в котором я живу,
Меня приветствует почтительным поклоном
Газетчик пожилой, и дружелюбным тоном
Докладывает мне:
— «Поджог на Острову,
Убийство на Песках, заметка про комету,
Статья Буренина!.. Прикажете газету?»
Я иногда беру, и каждый раз старик
Беседует со мной, заимствуя язык
И склад своих речей из фельетонных сценок…
Слова избитых фраз, когда он говорит,
Дают его лицу комический оттенок,
Наивный и смешной, но яркий колорит…
Как важно смотрит он, как взор его горит!
Как перед знаменем, перед листом печатным
Склониться он готов с волненьем непонятным, —
Как будто бы он сам не скромный продавец,
А бойкий журналист, передовой боец
Той армии пера, которая по свету,
Ликуя, пронесла победный стяг — газету!..
Особенно хвалил мне странный продавщик
Одно дешевое, но скверное изданье;
Его крикливое, потешное названье
Я часто по утрам выслушивать привык.
Дивился я не раз на тщетное старанье
Насильно навязать противный мне листок…
Тут что-то не спроста… Но, как всегда, случайно
Сама раскрылась мне загадочная тайна.
Однажды я сойти на улицу не мог,
А мне была нужна афиша иль газета;
Послал служанку я. Она пропала где-то,
Но вскоре юноша какой-то мне принес
Все то, что я просил… На ласковый вопрос, —
Кем прислан он ко мне? — ответил он спокойно,
Что виделся с отцом и что отец послал
С газетами его. Он говорил так стройно,
И голос юноши приятно так звучал,
И возбуждал к нему невольное влеченье…
— «Вы служите, мой друг?» спросил я в заключенье.
— «Два года с небольшим, он тихо отвечал, —
Служу наборщиком», и робко мне назвал
Газету мелкую, которую так гордо
Хвалил его отец, и вышел от меня…
И зазвучал во мне, ликуя и звеня,
Как будто чудный звук органного аккорда
Как будто новый мир раскрылся предо мной, —
И старый продавщик, наивный и смешной,
С его пристрастием к сомнительной газете —
Обрисовался мне в ином, отрадном свете…
Я целый мир любви открыл нежданно там,
Где видел только цель для остроумной шутки…
Так ходят иногда с улыбкой по цветам,
Как будто по ковру, беспечные малютки,
И топчут их, и мнут, — не зная, что плывет
Из чашечек цветов пахучий, нежный мед…

II.

С полмесяца прошло. Однажды я столкнулся
С газетчиком моим, стоявшим на углу.
Про сына я спросил. По хмурому челу
Сбежала тень морщин, газетчик встрепенулся
И сына стал хвалить. Он кратко, как умел,
Всю драму пояснил. Сынку его, Володе,
Недолго привелось резвиться на свободе.
Учился славно он, но вскоре заболел;
Потом скончалась мать. Володя стал трудиться,
Чтоб содержать семью, и, вот, уж третий год
При типографии в наборщиках живет.
Прилежный юноша не перестал учиться,
Он пишет по ночам и прозой, и стихом, —
Но отдавать в печать труды свои стыдится…
И старый продавщик, поникнувши челом,
Стал сожалеть о том, что сам к труду не годен,
Что сын его — талант, и, будь лишь он свободен,
Он мог бы прогреметь… Затем старик опять
Излюбленный листок мне начал предлагать.
И я его купил. Покаюсь перед светом. —
Пристрастием любви и я подкуплен был, —
И на мгновение душою покривил,
Забыв свою вражду к двусмысленным газетам …

С тех пор мне каждый день приятель старый мой
Про сына говорил. Однажды, утром рано
Я, в думы погружен, шел медленно домой,
Обдумывая нить печального романа.
Вдруг слышу голос я:
— «Победа, торжество!
Прочтите-ка стихи Володи моего, —
Редактор принял их и поместил в газете»…
О, если есть у вас родные сердцу дети
И испытали вы, как сладок их успех,
Поймете вы, друзья, как был и мне понятен,
Слепой восторг отца… Есть лилии без пятен,
Есть слезы чистые, есть полный мысли смех.
Но чувства сильные доступны не для всех,
И счастлив тот, кто, век свой скромно доживая,
Воскреснувши в других, увидит наконец
На милой голове сияющий венец…
Но в ком любовь к другим не теплится святая,
Тот гаснет одинок, на веки отцветая…
Я взял домой стихи; в них пелось про любовь,
Под пьесой значилось «Владимир Корольков».
На первый раз стихи довольно были сносны, —
Описывались в них извивы облаков,
И ивы сонные, и дремлющие сосны,
И неизбежная «печальная луна»,
И, для созвучья к ней, как водится «она».
Я рассмотрел стихи и вывел заключенье,
Что автор очень юн, что чуждо вдохновенье
Душе его, увы, и что рифмует он
По образцам чужим, что, верно, он влюблен
И что полезнее ему, чем петь любовь и розы,
Вернуться к языку понятной, трезвой прозы…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
За первым опытом Володи Королькова
Последовал второй и третий, а затем
Касаться начал он и обыденных тем,
И прозою писать. Он не был мастер слова,
Но бойко он умел закончить фельетон
И вышутить врага. Наивный, светлый тон
Лирических стихов сменился понемногу
Обычной резкостью пристрастного пера…
И понял скоро я, что с колеи добра
Уходит Корольков на темную дорогу,
Где так продажно все, где будить все тревогу, —
Что разменяет он всю долю серебра,
Которую послал душе его Создатель, —
На медные гроши…
Откуда-то узнал
Газетчик старый мой, что тоже я писатель,
И стал мне предлагать, как истинный приятель,
Отдать мои стихи в излюбленный журнал…
— «Там платят хорошо. Подумайте, — Володе
В редакции самой квартиру отвели!
О чем ни пишет он, — о кражах, о погоде, —
За все ему дают пригоршнями рубли.
Пойдет он далеко. Я за него спокоен,
И скоро, может быть, благодаря ему,
Местечко теплое на старости займу,
И отдохну душой, и буду я пристроен..»
Растрогался старик. Счастливая слеза
Прокралася, блеснув, на добрые глаза…
Казалось, говоря с волнением о сыне,
Устами он приник к неведомой святыне
И шлет Создателю, поникнувши челом,
Как странник, спасшийся от гибели в пустыне,
Из сердца льющийся, восторженный псалом!..

Ушел я от него в раздумии отрадном;
О правде мыслил я и вечной красоте. ..
Есть доля горечи в пленительной мечте,
Есть веянье мечты в сомненьи беспощадном…
Смешалось все вокруг. В тумане непроглядном
Клубящейся, как дым, житейской суеты
Цветут незримые, пахучие цветы…
Рождается любовь и в капище порока,
Меж иглами шипов таятся почки роз,
И часто, опустив растроганное око,
Скрываем мы слезу при виде чистых слез.
При виде слез любви, пролившихся нежданно…
Пусть в жизни все подчас так мрачно, так туманно,
Но сердце чувствует, что в мире разлита
Гармония любви, святая красота, —
И правды ищут взор и разум неустанно,
И, встретив на пути, приветствуют:
«Осанна!»

III.

Как мчатся в бурный день по небу облака,
За днями мчались дни. Как ласточки, недели
Слагались в месяцы и стаями летели,
И в море вечности житейская река
Вливалася, шумя… Незримая рука
Сменила осенью пылающее лето
И осень хмурую серебряной зимой…
Промчался ровно год. Приятель старый мой
Куда-то запропал. Исчезновенье это
Я объяснил легко. Должно быть, я решил,
На место «теплое» газетчик поступил.
Порадовался я и, признаюся, вскоре
Совсем о нем забыл… Чужие грусть и горе
Волнуют долее, чем радость и успех;
Печалят слезы нас, но часто звонкий смех
Наводить лишь тоску, и с горечью во взоре
На счастье мы глядим…
Однажды поутру
Приносят письма мне. Я с трепетом беру
Из равнодушных рук закрытие посланья.
Волнуюсь я всегда, как будто от письма
Угрозой веет мне, угрозою страданья…
Я радости не жду, с тревогой упованья
Не медлю рвать конверт… Почтовая сума,
По счастью, в этот день грозила мне напрасно:
В одном письме нашел я сотню милых слов,
Набросанных, шутя, — и нежно, и неясно, —
В другом — на свадьбу звал Владимир Корольков.
Печатно приглашал он всех своих знакомых,
«Решившись возложить супружеский венец,
Отпраздновать союз двух любящих сердец
Веселым пиршеством в кухмистерских хоромах».
Должно быть, мне билет послал его отец,
Припомнив, что со мной когда-то был он дружен…
Я порешил пойти, конечно, не на ужин,
А в церковь — посмотреть на нежную чету,
Отрадную для глаз, как яблоня в цвету, —
И радостью отца хотел я насладиться…
Воображаю я, как будет он гордиться
Володенькой своим!..
Дней пять иль шесть спустя
Оделся я во фрак (осмеян он хотя,
Но все незаменим!), и только мрак сгустился,
Поехал на Пески… Когда я очутился
В притворе храмовом, входил туда жених.
Взглянул я на него и, вздрогнув, подивился:
Он счастьем не сиял… Меж шаферов своих,
Казалося, он шел не к задушевной цели,
А к месту роковой, озлобленной дуэли,
И сумрачно суров, и бледен, и уныл,
Минувшему итог печально подводил…
Невеста медлила. Минуты, как недели,
Томительно текли… Мне надоело ждать,
И пеструю толпу я начал наблюдать,
Стараясь уловить сквозь дымку очертаний —
Незримый, тайный смысл, духовную печать
Недавних радостей, сомнений и страданий…
От восковых свечей на переломы тканей
Янтарный падал блеск. Тревожный полумрак
Как будто зыблился… Таинственные тени
Скользили по стенам…
Склонившись на колени
И ненароком смяв не в меру длинный фрак,
Старик, приятель мой, благословляя брак
Любимого сынка, молился у иконы…
Он к Господу взывал так внятно, горячо
И, набожно крестясь, земные клал поклоны,
И слезы отирал… И снова, и еще…
Сын шаферу шепнул,— и тихо за плечо
Тот тронул старика… Он, видимо, смутился,
Оглядываясь, встал, вздохнул, перекрестился —
И как-то съежился…
Но храмовой притвор
Концертным пением вдруг стройно огласился.
Невеста близилась, и сладкозвучный хор
Приветствовал ее: «Гряди с Ливанских гор,
Голубка чистая, невеста дорогая!»
Альты и дисканта, казалось, замирая,
Неслись куда-то вдаль, в ночные небеса.
И снова с высоты летели голоса
К покинутой земле, и снова поднимались, —
Как будто небеса с землей перекликались…
И мощные басы, как гул из-под земли,
Сурово грянули, — и вдруг изнемогли…
Все точно замерло… Вот мальчик появился
С иконою в руках, и, вот, засеребрился
Прозрачный тюль фаты… Как белая волна,
Невеста близилась… Вся в нежном померанце
И в миртах девственных, но странно холодна,
Бесплотным призраком казалася она, —
Сквозила только жизнь в болезненном румянце
Поникшего лица… Суровости черта
Бросалася в глаза так явственно, так ярко,
Что даже не могла смягчить и красота
Оттенка резкого… Как трепетная арка,
Змеились бледные и тонкие уста, —
Примета верная завистливого нрава…
И стало жутко мне… Я посмотрел направо,
Туда, где ждал жених, волнением объят, —
И содрогнулся я…
И начался обряд.
Я не следил за ним. Мне стало как-то душно
И грустно стало мне… Не мог я равнодушно
Смотреть на этот брак. Заветные слова
Любви и радости соединят послушно
Два злобных, может быть, иль чуждых существа, —
Но не минует их десница божества
И меч карающий . . . Томительные звенья
Обманутых надежд на веки свяжут их,
Как цепи тяжкие… Печатью преступленья
Отмечен их союз, — и нет для них спасенья,
И нет пощады им…
От свечек восковых
Скользнул блестящий луч и огненной стрелою
Тревожно заиграл на кольцах золотых…
Свершалось таинство…
Вдруг  шумно к аналою
Как будто хлынула бурливая волна, —
Толпа раздвинулась, и снова, как стена,
Сомкнулася, гудя… И резкою струною
Раздался чей-то крик, протяжный, женский крик…
Я к месту суеты, не помню как, проник:
На каменном полу недвижно предо мною
Лежала девушка. Ее прелестный лик
Дышал страданием. Застенчиво и нежно
Сквозила в нем печаль, но было что-то в ней,
Дышавшее весной и негой теплых дней…
На бледное чело спустилася небрежно
Косынка черная….
Соседи помогли
Страдалицу поднять и на руках снесли
На ближнюю скамью. Морозная прохлада
Дремавшего в снегу, запущенного сада
Пахнула ей в лицо… Печальные глаза
Раскрыла девушка, и крупная слеза
Скатилася из них, и тихо прошептала,
Как в полусне она:
— «Обвенчан… опоздала!»
И встала, и пошла тропинкой снеговой,
Качая горестно поникшей головой…

Я предложил домой свезти ее в карете, —
Она ответила движеньем головы,
И продолжала путь… И понял я, увы,
Что здесь бессилен я и что никто на свете
Не исцелит ее и не изгладит в ней
Любви поруганной… И стало мне больней,
И возвратился я в притвор святого храма…
Там — пели радостно «Исаия, ликуй!» —
И юная чета слилася в поцелуй,
И кончился обряд. Таинственная драма
Разыграна вполне, — и зрители спешат
Поздравить молодых, и счастья им сулят…
И нежные друзья, приятеля целуя,
О пире думают, и, мысленно смакуя,
Вдыхают ужина приятный аромат…
На утро я узнал, что свадьбу Королькова
Смутила девушка, которую любил
Он в годы юности. Дочь писаря простого,
Она была бедна. Владимир поступил,
Как многие, увы, — влюбился и остыл,
И, клятвам изменив, приобрести решился
В невесте капитал, и, вот, вчера женился
На старшей дочери издателя листка.
Хотя редактора не выжил он пока,
Но сделался вполне хозяином в газете,
И зажил широко, — и ездить стал в карете…

IV.

«Торопимся мы жить и чувствовать спешим»,
Так Вяземский сказал, и прав он был конечно!..
От духа наших дней отстать мы не хотим,
И мчимся на парах, и к пропасти летим, —
И падаем стремглав… Хотя ничто не вечно,
Но стало как-то все уж слишком быстротечно, —
Не в меру мы спешим… Без отдыха вперед
Заботы гонят нас; людской водоворот
Шумит и пенится… Но глубина морская
Таит жемчужины, — и счастлив тот вдвойне,
Кто, взором, как орел, в пучину проникая,
Находит красоту и в бурной глубине,
И к ней ведет других…
В каком-то полусне
Еще промчался год. В столице жил я снова,
И утром, как-то раз, когда взгрустнулось мне,
По улицам бродил, и встретил Королькова.
Как прежде, на углу старик стоял опять
В одежде форменной и с бляхой от артели…
Газеты он держал в клеенчатом портфеле,
Но бойко не спешил прохожих соблазнять
Приманкой «злобы дня». Он постарел заметно
И как-то сгорбился… Беседуя со мной,
Он головой качал так робко, безответно,
И глубоко вздыхал…
— «Володенька с женой
Разъехался давно, признался мне приятель.
Не ладили они. Володин тесть, издатель,
Работу у него тотчас же отобрал,
И стал нуждаться он, и стал искать местечка…
На днях он заложил венчальное колечко»…
И голос старика печально задрожал, —
— «Господь его за грех, должно быть, наказал:
Обидел сироту Володя мой напрасно…
Как после я узнал, до свадьбы прижита
Была уж дочь у них… Простила сирота
Обиду горькую, любовно и согласно
С Володею живет… Эх, еслиб не нужда,
Уладилось бы все!.. Одна у нас беда, —
Работы нет, как нет… К достатку да к излишку
Привык Володя мой; нередко по часам
Задумываться стал… Я за него и сам
Измаялся душой… Сгубила мне сынишку
Газета мерзкая, всему она виной!..»
И злобно он взглянул на тот листок печатный,
Который с гордостью и лаской непонятной
Бывало мне хвалил и, распростясь со мной,
Проведать пригласил…
Холодною волной
Обвеяло меня; мне стало как-то жутко…
Представилася мне — голодная малютка
В убогой комнате, болезненная мать,
Сама почти дитя и сердцем, и улыбкой,
И сумрачный отец… О, если наказать
Должна его судьба и темною ошибкой
Он запятнал себя, за что же пострадать
Другие за него обречены невинно?..
О тайны вечные, загадки бытия!
Кто разгадает вас, кто скажет, как судья,
Что этот человек страдает неповинно,
А этот виноват?.. Таинственная связь
Соединяет всех, кто в горести родясь,
В страдании умрет… Мы — сестры все и братья,
Связуют нас одни незримые объятья,
Одна судьба у нас, один всемирный грех…
Страдают в мире все и, может быть, за всех,
И общая волна уносит всех бесследно…
Лишь человечество, как мощный океан,
На ложе вековом колеблется победно
В затишье и в грозу… Событий ураган
Проносится над ним, как над морской равниной
Дыханье ветерка… Пусть зыблется волна,
Но тихо все под ней… Не дрогнет глубина,
И время самое над дремлющей пучиной
Как будто бы скользит…
Рассказом старика
Я не был изумлен, хотя в иной окраске
Представилось мне все… Я понял, что близка
Поэма скорбная к трагической развязке.
Недели три прошло. Под самый Новый год
Настала оттепель. Туманный небосвод
Над городом повис, как пепельная туча;
Шел мокрый, липкий снег. Чернел на крышах лед
И таял медленно… Работою наскуча,
Я вышел из дому. Сквозь дымчатую мглу
Струился робкий свет. Предметов очертанья
Как будто сгладились. Как снимок с изваянья ,
Казалось плоско все… За домом, на углу
Я встретил старого знакомца Королькова.
Он поседел, как лунь. Картуз на голове
Повит был трауром, и креп на рукаве
Таинственно чернел… Я понял с полуслова,
Что сын его погиб: он выдержать не мог
Томительной борьбы с изменчивой судьбою,
Упреков совести, нужды, — и над собою
Свершил последний суд…
— «В упор стрелял, в висок;
Рука не дрогнула… Вчера похоронили»,
Мне пояснил старик. «В газете поместили
Подробную статью… Купите некролог?»

Ноябрь 1888 г.

Раздел “Поэмы и наброски”

Стихотворения Константина Льдова. СПб.: Типография И. Н. Скороходова, 1890

Добавлено: 09-10-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*