Гошпиталь

  Рассказ

1

Друзья! вы помните, конечно,
Наш Петергофский гошпиталь;
И многим, знаю я, сердечно
С ним расставаться было жаль.
Там, антресоли занимая,
Старушка дряхлая, слепая
Жила с усастым ямщиком…
Но дело вовсе не о том!
Ее служанка молодая
Нескромной бойкостию слов,
Огнем очей своих лазурных
Пленила наших грозных, бурных,
Неумолимых юнкеров.
И то сказать: на эти очи,
На эту ножку, стан и грудь
Однажды стоило взглянуть,
Чтоб в продолженье целой ночи
Не закрывать горящих глаз
И стрясть по меньшему — пять раз!

2

Однажды, после долгих прений
И осушив бутылки три,
Князь Б., любитель наслаждений,
С Лафою стал держать пари.
«Клянуся! молвил князь удалый,
«Что нашу польку в эту ночь
«Я уебу!» — Поди ты прочь! —
— «Шесть штук шампанского?» —
Пожалуй!
— И разошлись. — Проходит день…
Заря угасла. — Вечер ясный.
У тесной лестницы, как тень,
Наш князь вертится ежечасно.
И вот на первую ступень
Он ставит трепетную ногу:
Доска проклятая скрипит,
Боится он поднять тревогу.
— Как быть? Вернуться? Страх
и стыд.
А хуй-то! Брандером стоит!
Он осушает с ромом фляжку,
Скидает всё: портки, рубашку.
«Courage! mon cher! — allons, скорей!»
Кричит Choubin из-за дверей.
— — — — — — — — — — — —

3

И ободренный винным паром
Наверх вскарабкался наш князь;
Прижал защелку — входит с жаром.
Руками за хуй свой держась;
Чердак похабный, закоптелый
Едва лампадой озарен,
Говно и пыль со всех сторон.
В широких креслах, в кофте белой,
В очках, недвижна, как гранит,
Слепая барыня сидит.
Она чепцом почти закрыта…
И мыслит пьяный волокита:
«Она должна быть!.. подойду!»
И вот, приближась с быстротою,
Он дерзновенною рукою
Хватил старушку за пизду:
«Ага! Ну что? — Попалась, душка!»
— Ах! боже мой! — Да кто же тут?
Мариса, где ты?… эй, Андрюшка…
Сюда, — сюда… меня ебут!..

4

В тот самый миг со свечкой сальной
Всходил по лестнице мужик.
Вдруг слышит он: в господской спальной
Зовут на помощь… гам и крик!..
Он дверь геройски отворяет,
Ударив кулаком сплеча,
И что ж… о небо… озаряет
Его дрожащая свеча?…
Худая мерзостная срака
В сыпи, заплатках и чирьях,
Вареного краснее рака,
Как круглый месяц в облаках,
Пред ним сияла!… Свой огарок,
Смутясь немного, мой Андрей
Перекрестясь приставил к ней…
— Не вкусен князю был припарок,
И он не медля с языка
Спустил лихого ебука.

5

Меж тем мужик схватил дубину
И лезет к князю… тот назад…
Увы, на княжескую спину
Удары сыплются как град!…
— «Эй, господа… ко мне!. скорее!..»
— Попался курвин сын… постой,
В другой раз будешь поумнее.
— Вот раз тебе — а вот другой!
— «Ты знаешь ли, я князь!» — Вот штука!
Когда ж князья ебут старух!
— «Пусти же!» — Вишь какой петух!
«Ебёна мать!» — Вперед наука!
Трещит окно, трясется дом,
Шум, грохот, стулья вверх ногами,
Удары вслед за ебуками
Летят, встречаются — содом!…
И видит князь: в чуланчик темной
Открыта дверь — туда скорей…
За ним с дубиною огромной
И со свечей спешит Андрей…
В окно сквозь щели ветер свищет,
Гнилая утварь на полу…
Мужик врага повсюду ищет,
И видит: что-то там в углу!
Но только неуч размахнулся
— Вдруг — точно черт его схватил…
Остановился, заикнулся,
И тихо руку опустил.
В шинели, с грозною шматиной,
Марису обхватя рукой,
Пред ним, кидая взгляд орлиной,
Стоял Лафа, улан лихой!…
Огромный, красный прыщ звездою
Блистал среди его чела;
С хуя тягучею струею
Еще заёбина текла
Закрыв глаза, младая дева,
Бледна и трепетна, как Ева,
Когда архангел Михаил
Ее из рая проводил,
Прижавшись к страшному улану,
В рубашке, спущенной с груди,
Шептала…. боже… ax… не стану…
Не бей… Андрюша, погоди!…

6

Ужасней молнии небесной,
Быстрее смертоносных стрел,
Лафа оставил угол тесной
И на злодея полетел;
Дал в зубы, сшиб его — ногою
Ему на горло наступил;
— «Где ты, Барятинский, за мною,
Кто против нас?» он возопил.
И князь, сидевший за лоханкой,
Выходит робкою стопой,
И с торжествующей осанкой
Лафа ведет его домой.
Как шар по лестнице скатился
Наш голожопый купидон,
Ворчал, ругался и бесился
И морщась спину щупал он.

7

Но в ту же ночь их фактор смелый
Клянясь доставить ящик целый,
Пошел Какушкин со двора
С пригоршней целой серебра.
— И по утру смеялись, пили
Внизу, как прежде… а потом?..
Потом?! что спрашивать?… забыли,
Как забывают обо всем:
Лафа с Марисой разошелся;
Князь мужика простил давно
И за разбитое окно
С беззубой барыней расчелся,
И, от друзей досаду скрыв,
Остался весел и счастлив.

     ***

Промчались дни… Мариса, где ты?
Где губишь ты младые леты?
Она исчезла!… никогда
Мы не найдем ее следа.
Как храм, лишась своей святыни,
Уныл наш бедный гошпиталь;
Он стал мрачней ночной пустыни…
Смешно вздыхать… а право жаль!…

Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений: В 5 томах. Том 3. Поэмы и повести в стихах. М.; Л.: Academia, стр. 533–538, 1935

Ред.: Печатается по копии с журнала «Школьная заря» 1834 года (№ IV), хранящейся в ИРЛИ. Отрывок — впервые в «Русской старине» 1882 года (№ 8, стр. 392), целиком — в «Русском Эроте».
Ред.: В тексте копии сделаны примечания: к стиху 21 (князь Б) — «Барятинский, фельдмаршал»; к стиху 22 (с Лафою) — «Н. И. Поливанов»; к стиху 40 (Choubin) — «Шубин». Подпись — «Гр. Диарбекир».
Ред.: Главный герой рассказанного в этой поэме происшествия — известный впоследствии князь Александр Иванович Барятинский (1815—1879). Он определился в школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров 16 лет. «В этом учебном заведении кн. Барятинский всецело окунулся в веселую жизнь столичной молодежи того времени… Следствием слабых успехов в науках было то, что кн. Барятинский не мог окончить курса школы по первому разряду и выйти в любимый кавалергардский полк, а вынужден был в 1833 г. поступить корнетом в гатчинский кирасирский полк (тогда армейский) …Его шалости, кутежи, веселые похождения и романические приключения получили в Петербурге широкую известность. Своим легкомысленным поведением он навлек, наконец, неудовольствие императора Николая Павловича, и ему пришлось серьезно задуматься над поправлением своей пошатнувшейся репутации. Князь А. И. не долго колебался в выборе средств и заявил категорическое желание ехать на Кавказ, чтобы принять участие в военных действиях против горцев («Русский биографический словарь», том II, СПБ., 1900 г., стр. 528—529). В дальнейшем А. И. Барятинский, осуществляя на Кавказе военно-колонизаторскую политику Николая I и Александра II, сделал большую карьеру: в 1856 году он был назначен наместником Кавказа.
Висковатов рассказывает, что из-за «Гошпиталя» Барятинский возненавидел Лермонтова. Собирая материал для биографии Лермонтова, Висковатов обратился и к Барятинскому: «он называл его самым «безнравственным человеком» и «посредственным подражателем Байрона» и удивлялся, как можно им интересоваться до собирания материалов для его биографии» (Висковатов, стр. 186).
Висковатов утверждает, что Барятинский был в числе людей, сознательно мешавших служебному продвижению Лермонтова.
Николай Иванович Поливанов («Лафа»), товарищ Лермонтова по московскому университету и по школе гвардейских подпрапорщиков, в годы студенчества поэта жил с ним по соседству в Москве (Большая Молчановка, 8). Позднее Поливанов учился вместе с поэтом в Школе юнкеров и был выпущен в лейб-гвардии Уланский полк (впоследствии стал его командиром). Считал Лермонтова своим поэтическим наставником и пытался писать в его манере на французском языке.
Михаил Николаевич Шубин — тоже товарищ Лермонтова и по университету и по школе — был выпущен из школы в 1833 г. (девятый выпуск) в лейб-гвардии Гусарский полк. По словам А. З. Зиновьева, Шубин был одним из «умных, просвещенных и благороднейших товарищей», сумевших оценить поэта.
Какушкин — служитель, исполнявший различные поручения юнкеров.
Историю возникновения рукописного журнала «Школьная заря» рассказывает А. Меринский в своих воспоминаниях о Лермонтове: «Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Все согласились, и вот как это было. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по середам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать свои сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах. Желавший мог оставаться неизвестным. По середам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось, но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большей частью, не совсем скромных и не подлежащих печати, как например: «Уланша», «Праздник в Петергофе» и другие» («Атеней» 1858 г., № 48, стр. 289; ср. Щеголев, Книга о Лермонтове, вып. I, стр. 154).
«Школьная заря» просуществовала недолго. Висковатов полагает, что вышло не более 7 номеров.
«Юнкера, покидая школу и поступая в гвардейские полки, разносили в списках эту литературу в холостые кружки «золотой молодежи»… и таким образом первая поэтическая слава Лермонтова была самая двусмысленная и сильно ему повредила. Когда затем стали появляться в печати его истинно-прекрасные произведения, то знавшие Лермонтова по печальной репутации эротического поэта негодовали, что этот гусарский поэт «смел выходить в свет со своими творениями». Бывали случаи, что сестрам и женам запрещали говорить о том, что они читали произведения Лермонтова; это считалось компрометирующим. Даже знаменитое стихотворение на смерть Пушкина не могло изгладить этой репутации, и только в последний приезд Лермонтова в Петербург за несколько месяцев перед его смертью, после выхода собрания его стихотворений и романа «Герой нашего времени» пробилась его добрая слава». (Висковатов стр. 184—185).

Добавлено: 05-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*