Ходя

I.

Тогда все ехали.

И черт его знает, что с народом сделалось!

Был бы такой аэроплан, что всю Россию с него до краев видать, — так вот ясно было бы, что все едут.

Кто куда!

В теплушках больше. Такие-то вагоны почти совсем тогда вывелись — телячьи только остались.

Кое-как ползут… Остановятся — опять скрипят. Трататахают. Распирает их изнутри от напора человечьего. Будь то телята, — передохли бы до единого, а люди ничего — едут.

На буферах, на сцепах, на крышах, на осях — все равно где. Облепили. Словно и сам состав обовшивел — только людьми.

Серые люди — больше все фронтовые.

Домой едут.

А кто за мукой, за маслом.

Тут и болели в теплушках и мерли. Кого с крыш мосты железные срезали, кого мороз снимет, а кого пуля.

Тогда птиц не было, это верно, а пули везде летали. Время было такое. Всю Россию переворачивали… Вверх головой!

А то еще составы шли. Те совсем другие.

На них не липли. На крышах, да на буферах не висели.

Тоже их чуть не распирало, — а только внутри было весело и отчаянно. Шли они быстрей. На путях на запасных не кисли. Это на фронт — на белых!

——————–

На фронт я впервые ехал. Третий день. — И все думал, что там будет?

Махра в теплушке дымовой завесой висела. Чиркнет кто спичкой, так ничего не видать — огонек только, — пока козьей ножкой припыхивают. А потом уж чуть светит, — затягиваются значит.

Товарищи мои — народ отчаянный, боевой — не сидится им — рассказы все да песни. Только на ночь затихнут.

Слышно только сквозь грохот рельсовый, как потрескивает в углах теплушка, а на остановках ветер протяжно флейтой пройдется, да храпнет кто с присвистом.

Думается тогда и ждется.

Слышно, как расцепляют вагоны — чирлинкают, а то кто-нибудь пройдет мимо, по снегу хрустя, с разговором и с фонарем, наверно, и долго слышно, пока затихнут шаги.

Тихо.

Разве кто вздумает вылезть — громыхнет дверью, морозу напустит. Это ничего, приятно.

Вот раз на остановке — возня слышу. Орут ребята, не пускают кого-то. Мне не видать было дверь от меня далеко.

— Что там? — соседа спрашиваю.

— Да ходя какой-то — дурья башка — во фронтовой состав лезет.

Потом опять тихо.

Потом опять едем.

Скрипит по углам теплушка.

Стал думать о ходе об этом, которого и в глаза не видал. Затесался он черт его знает откуда, из Китая. За сколько тысяч! Тут переделка такая, все наново перераскраивают. Где ему место ходе несчастному. Ткнулся башкой темной к нам. Жалко мне его стало, что ткнулся и что отпихнули его. А как не отпихнуть. Куда его!

Проходить ночь стала. Щели теплушкины голубеть начали. Улеглась махра.

Захотелось размяться.

Всю ночь снег, знать, шел и ветром подвывало — сугробы везде, затейные такие получились — волны не волны, а какие-то с завитушками, с загогулинами.

Теперь улеглось все — совсем тихо.

Поезд наш спит еще, как пустой. Изредка кто долбанет сапогом в стенку спросонья.

Вдоль вагонов идти приятно — одинаковые они. Шагнешь десять шагов и просвет два шага. Еще десять — и опять просвет. Ребячество это, а как-то спокойно от этого и все ни по чем. Уверенно тогда как-то, что дело на фронте будешь делать, не зря едешь.

Так шел я, — вдруг вижу: на буферах в просвете комок какой-то пристроился, весь снегом запорошён.

Что такое?

Какой дурак?

А может шпион, провокатор?

Смотрю — шинель серая, солдатская и шапка тоже, а главное дух от него самый что ни на есть фронтовый. Я новичком был, так еще нюха-то не потерял.

— Ты что за человек? — спрашиваю.

А комок этот человечий прикурнул видно: пока стоит поезд, так и вздремнуть можно. Нехотя буркнул чего-то, — не разобрал я. И затыкал носом в шинеленку свою барахлястую — зарылся поглубже.

А я не отстаю.

— Чего здесь торчишь? Если солдат в вагон иди, а нет — проваливай!

— Мне в вагоне места нет. Я сказал: пускай в вагон… Товарищ сказал: места нет.

И опять зарылся и замер — точно вот провисел он ночь на буфере и еще провисит ночь… Не одну, а сколько придется.

— Ходя, говорю, ты это?

Это видимо как раз и был тот китаец, которого ребята наши в вагон не пустили. По говору.

Молчит.

А я тормошу его — думаю его или снять надо, или в вагон. Сорвется дурак.

— Ходя, ходя, куда ты едешь, дурова голова?

— На фрон!

Вот те на, думаю. Смотрю, у него, и верно, винтовка кавалерийская, маленькая на плече висит.

— На какой на фронт? Где твоя часть?

— Нет моя часть. Какое тебе дело?

Тут ходя поднял башку на меня посмотреть. А ком снега громадный с шапки ему прямо за шиворот. И рассыпался.

— Ай, ай, черт паршивый!

И стал выгребать из-за ворота снег. Потом вдруг как на меня крикнет:

— Пошел дальше. Чего мне мешал! Ай, черт паршивый!

— Да ты, ходя, слезай, тебе тут нельзя.

— Пошел к черту, сам слезай! Тебе самому нельзя! Я — завецка власть!

Я дал ему отойти немного, а потом опять к нему. Нельзя же его на буфере оставить. На фронт человек едет.

— Часть, говорю, твоя где?

— Домой ушла.

— Как домой?

— Домой! Дом есть. Земля есть. Домой ушла. Баба дома есть. Моего дома нет! Далеко! Китай! Я на фрон! Завецка власть!

Вот так, думаю, ходя!

II.

Ну, знамо дело, мы его в вагон.

Ходя он был — как все ходи — замухрястый. Теплушке обрадовался; к таганке сейчас же пристроился. Скалит зубы свои китайские.

Ребята над ним слегка подшучивают. Куда, дескать, ты, ходя, едешь? Убьют-де тебя.

Он на все улыбается.

— Не, не убить. Моя винтовка хороша. Я сам застрелю. Завецка власть!

«Завецку власть» ходя твердо знал. И когда надо было доказать что, он всегда пускал «Завецку власть!» Во всех случаях. И уж раз так, — значит крышка. Ходя считал, что тут уж ничего не поделаешь.

А раз тут Завецка власть и винтовка, — так ходя, видать, искренно верил, что никакой его черт не убьет.

Вот он какой ходя был.

А наделал он нам загадки!

Так вот, он сидел, сидел, скалил, скалил зубы свои китайские, да вдруг и пропал.

Смылся.

Нет и нет ходи.

Никто не видал, куда провалился.

Искали, искали его. Может и наплевать бы, да так — занятный он нам показался. По всему составу спрашивали — не видал никто.

Черт его знает, куда делся ходя.

Второй день не видать его. Скоро и назначение наше.

Ну стали уж забывать про него, знамо дело.

Так, изредка кто вспомнит, как про давнее.

Доганулся кто-то — не шпион ли ходя.

Да и забыли совсем, кажется.

Вот раз, к полудню уж это было второго дня. Кто-то раздобыл чайник с кипятком. На станцийке, на какой-то — кто ее знает, без названия, сгорелая. Ну на нарах, на нижних расположились чай пить. Разговоры тут, рассказы.

Кипяток самый что ни на есть крутой. Пар так и валит.

Ну один парень рукавом возьми, да и сковырни целую кружку — растеклось с таким дымом, как из котла. Парит везде, в щели под нары течет — барахлишко там всякое.

Вдруг заворочалось под нарами что-то забилось, — доски запрыгали.

— Что за черт, думаем.

А оттуда:

— Ай черт паршивый, ай, ай черт! Ай, что сделал! Ай, черт этакий!

Все мы так и сели.

— Ходя, ходя! — кричим.

Лезем все доставать из-под нар ходю.

За ноги его вытащили бедного. Прямо на черта он был похож — вывалялся под нарами. Оказывается, три ночи под ряд не спал. Залез туда под нары, да и задрых на полторы суток.

Вот он какой — ходя!

III.

Ну на фронт мы его привезли.

Я его редко после видел, а слышно было, что дерется отчаянно. Доверять ему стали. Верный человек оказался. Уж если что скажут, — то сделает. Даже трудные поручения ему давать стали.

Он такой черт отчаянный — в землю пролезет, а пройдет где надо. И все у него присловка такая: «Завецка власть!»

Вот раз ему вышло с очень важной бумагой ехать — чуть не сквозь белый фронт. Отрезали нас, черт их дери! Такое дело было, что не то что послать некого, а все равно не пройти никому. Вся надежда на ходю — такой уж он был.

Ну, понятно, объяснили ему все как надо, куртку кожаную дали — чтоб не промокнуть. Конягу доброго, — хоть все ребра насквозь видны, — да другого не было.

А только такое дело было, что засыпался бы и ходя, да ему вдолбили в башку, что де надо будет — так все бросай: коня бросай, овчину бросай, — а бумагу свези!

Главное, опечалился ходя, что — коня бросай. — Уж больно он рад коню был хорошему — сиял прямо. Не стоялось ему. Командир ему объясняет, а ходя так и крутит — коня пробует. Сердится командир:

— Да ты слушай, башка пустая, а то потом делов наделаешь!

— Не, не, я знаю! Все бросай, коня бросай, шапку бросай — бумагу дай! Я все знаю! Завецка власть!

Махнул командир рукой, — что с ним сделаешь!

Поехал ходя.

Долго потом про него ни слуху, ни духу не было, а только, видно, бумагу довез, потому что все сделалось, как в бумаге сказано было. Все хорошо обошлось.

И вот раз приходит ходя худой, голодный. Прямо к костру и первым делом жрать.

Сидит на корточках, кашу за обе щеки закладывает. Как раз к каше угадал. Мы то правда отъели уже.

Молчит. Трескает. Только видно, как на висках у него ходит от еды.

Ну мы, знамо, рады ему. Столпились ждем. Не вытерпел кто-то:

— Ну что, ходя? Как?

Оборвали:

— Обожди, ты! Дай ему навернуть — вишь, голодный!

Наконец ходя обчистил кашу, утерся рукой. И снизу обвел нас всех глазами такими печальными, печальными:

— Ой черт паршивый — угнал лошадь!

Вот где печаль-то ходина!

— Ой белый черт, самого лучшего коня угнал!

— Как, ходя! Кто у тебя коня угнал? Ты расскажи. Мы ужо ему зададим!

С ходей всегда почему-то как с маленьким разговаривали.

Он ободрился маленько.

Рассказывает.

Да он ведь не мастер на это. Слов-то у него не ахти. Больше все — «Завецка власть!» А то все ругает этого, что коня у него увел — «белый черт паршивый».

Как вышло все это — у него ведь не сразу поймешь. Больше всего про то говорил, как найти этого «черта», что коня упер, и что с ним сделать нужно. Ходя сам показывал, как его бить надо. И все приговаривал:

— У морда паршивая, сволочь такая, коня увел!

Ходя все ругательства, какие знал, сыпал на конокрада своего, и будь он тут, — никакой силе не удержать бы ходю. Разорвал бы.

А ребята поддакивают:

— Вот верно, ходя, так его!

Ходя уж в самом деле верил, что мы его найдем, отнимем коня и уж попадет ему тогда!

Трудно его понять было, а видно, вот как он бумагу довез. Под вечер с белогвардейским разъездом встретился. Так и надо было — все мы знали, что все равно встретится. Ну ходя с коня долой. А дело видно так было, что спрятаться некуда. Заметили уж его. Он ползком. Река тут была. Забыл, как называется. Ходя туда. В реку. Не видали его за бугром, как полз. Он руку из рукава выдернул, а бумагу-то под мышку и зажал крепко, чтобы не промокла. А сам в воду. Те уже близко. Белые черти на лошадях — слыхать ходе — скачут.

А он? Вот ходя! Засел в воду — один нос торчит. Да разве издалека-то поймешь, что такое. Те рыскают, скачут — куда провалился?! Кругом степь. Палить начали — может струхнет, объявится? А ходя ни-ни. Конь тут, а ходи как не бывало. Во какой!

Те, верно, чуть со злости не лопались.

Часа с три, видно, так бились, пока не затемнело совсем. Ну, плюнули, конечно.

А ходя бумагу донес — и не вымочил под мышкой.

А потом пропал — коня своего искал все. Теперь вот вернулся.

Вот он какой, — ходя-то!

IV.

А не прошло даром ему это. Захудел ходя. Трясет его. А сам все про коня, что угнали.

Мы его обхаживали и так и этак. Не помогает. Сердитый стал, что надули его: обещали коня искать, а сами в ус не дуем.

Командир ему велел другую лошадь дать, — обиделся. Прямо не знали мы, что и делать с ходей.

Случился как-то доктор у нас. Посмотрел он ходю.

— В больницу, говорит, — надо. Иначе помрет.

А он уперся:

— Ни, ни, мне помирать не надо. Мне на фрон! Коня надо! Зачем угнал!

Мы к нему:

— Ходя, да милый, да ты поправишься, коня искать будем. Ты же хворый — тебе поправиться надо.

Ну кое-как уговорили, заходить обещали.

Как раз тут у нас передышка была. И лазарет неподалеку случился. Ну мы отправили ходю.

Прошло с месяц, пожалуй.

Вспомнили раз.

Ни один-то черт к нему не собрался. А и делов-то за это время особенных не было. Вот люди, думаю, черт их дери, и самому себя стыдно. Решил в тот же день пойти.

Пришел.

Спрашиваю, где тут китаец больной лежит.

Вот поди ж ты, никто ведь у нас, кажется, и не знал, как ходю зовут.

Да на счастье так вышло, что там в лазарете все, оказывается, его знают.

— А, ходя? Эна по колидору в седьмой палате.

Иду.

Пахнет, как всегда, больницей. На койках народ копошится: мелкие свои делишки на свободе справляет.

Странным мне одно показалось, жужжит что-то. Потом как грянет вдруг смех здоровенный такой — глоток в двадцать. Такой громобоистый, что меня самого так и подмывало захохотать, — хоть и не знал я в чем дело.

Из седьмой палаты как раз это было.

Смотрю — раненые туда же к седьмой потянулись. Халаты запахивают. Тоже еле удерживаются. А в седьмой стихло и опять жужжит: жуу, жуу, жу…

Вхожу — мать честная!

Ходя на постели сидит, в руках у него палка, а к ней на веревочке птица привязана. Вокруг крутится. Как живая. Летит хвостом вертит. Как попугай яркая. Это она-то и жужжит. А бородачи эти раненые обступили его — во заливаются! Чуть не прыгают.

А ходя крутит птицей, сияет весь, как тогда на коне. Чего-то по своему пришептывает: «чао-чао-чио-чий» — черт его знает что, а птица ему: жуу-жуу-жу.

Жужжит птица — а те от нее без удержу.

Я сам еле жив от смеха. Ай ходя, ходя!

Подошел я. Вот обрадовался, и птицу свою бросил. Болтает чего-то — не пойму даже.

— Ходя, говорю, милый, как ты тут?

Ну он ничего, поправился, выписываться скоро будет. Он тут самым забавником для всех.

Сколько он штук этих всяких понаделал. Которая пищит, которая что — прямо такой парень затейный! Показывает мне все. Вот у него в руке кубик маленький, а зажмет в кулаке — сорока да и только! А ребята хохочут — стекла трещат.

Один солдат, старый видно — всю германскую насквозь своевал, — ткнул меня тайком, к своей койке подвел. Думаю чего он, а он подмигивает. Достал сумку и давай кунды-мунды свои вынимать. Чего он? — думаю. А он с самого дна достает болванчика маленького, — что клоун, затейно сделан. Нажмет ему солдат у ног где-то — он и примется прыгать, рученками, да ножонками хлопать… Прямо затейный!

— Во! — говорит, — у меня маненькая в деревне оставлена. Свезу! Пущай!

Сияют все — прямо праздник. Взглянул я на ходю, а он простой такой: ходя и ходя.

Прямо до слез мне тогда это было.

А тут еще случай такой вышел. Один подходит к тому с болванчиком-то, который — знать, земляк ему.

— Стифей, говорит, — да ты давно ли с дома-то?

— Шестой почесть, а что?

— Да так пестунку-то ей везешь, а чать она, маненькая-то твоя, уж на выданьи. Ты роскинь-кось!

Стифей не понял сначала, потом как схватится за голову:

— Ах ты, едят-те мухи!

Затих. А сам улыбается.

Стал опять увертывать болванчика своего бережно, ровно дитё.

— Пущай, все едино, свезу!

А ходя, оказывается, всем наделал штук разных затейных, кому рыбку, кому что. Все показать приносили. А один принес штуку такую, как еж иголистый. А иголку одну вынуть — рассыпется вся.

Парень тут один с петушком каким-то пляшет прямо.

— Ай, — говорит, — ходя, вот повеселил, суще как я и на фронте не был!

Вот оно какой ходя-то!

V.

А все-таки ходя он был как есть.

Вот раз постовым его назначили на шоссе. Объяснили все как следует. Вот дескать тебе, ходя, пароль: «мушка». — Кто скажет: «мушка» — пропускай. Не скажет — назад. Не идет — бей.

Дело-то тогда серьезное было.

Без меня это было, а я как раз на автомобиле с пулеметными лентами по шоссе к передовой линии проехать должен был. И черт его знает как это вышло. Никто на машине пароля не знал. Пост-то, должно быть, только что определен был.

Вот едем мы — глядим: ходя. Винтовку выставил.

— Стой!

Мы задержали машину. Молчим. А ходя уж чуть не целит.

— Пошел назад! Палить буду!

Переглядываемся: ходя прав — мы пароля не знаем.

А груз важный — надо скорее.

Мы так и так: «Ходя, милый, нам надо»… и то и се…

Ни черта! «Палить буду» — и только.

Чуть не полчаса мы уламывали ходю. Сердиться уж начал: «Назад и назад!» А тут меня дернуло.

— Ходя, говорю, дурень ты этакий. Не я ли тебя и на фронт-то привез, а ты такой-этакий, меня не пускаешь!

Ходя, видно, в сомнение пришел. Потом как заорет на нас, рассвирепел. Я и не думал, что он так может.

— А, черт паршивый, скажи «мушка» — тогда едешь. Не скажешь «мушка» — тогда не едешь!

Мы сначала не понимали, что такое. А ходя красный весь.

— Скажи «мушка», черт паршивый! Скажи «мушка»!

Потом догадался кто-то:

— Мушка, мушка! — кричим.

— Поехал, черт паршивый!

И машина наша загрохотала дальше, и ящики с лентами запрыгали. А ходя, наверно, все еще ругался — «черт паршивый».

Я потом и забыл про это, а сперва подумал еще, что в этом деле неладно что-то. В роде как мы надули ходю. Не в том, что надули, а что скверное дело из этого может выйти.

Так как-то подумалось это — да и забылось за делом, к тому же нам отстреливаться пришлось сразу же, как приехали.

А случилось так, что мимо проходил командир наш. А за ним, смотрю, бежит вестовой, и лошадь на поводу. И вот говорит вестовой командиру:

— Товарищ командир, там у вас постовой китаец…

А дальше не слыхать… Что такое? Сразу видно, не ладно дело. Что, думаю, натворил ходя?

Да и себя чувствую не без вины.

Я за командиром — слушаю:

— …его снять надо. Он идиот. Еду я, собираюсь пароль крикнуть, а он — черт! — в меня нацелил — орет: «Скажи мушка, скажи мушка, а то убью на месте!» Вот черт! Спятил! Я чуть не пристрелил его.

Командир улыбнулся чуть, говорит: — Черт знает, что такое — такой верный парень!

Я подошел тут, рассказал все — старался ходю как-нибудь выгородить.

Ну знамо дело, сняли ходю, а как расследовали — вот хохотали!

Оказывается, он всех пропускал. Только подъедут, а он с винтовкой наскакивает: «Говори мушка, черт паршивый! говори мушка». — Ну, знамо, говорили. А не скажи кто — уложил бы на месте.

Может он с нами так долго караводился потому только, что уж очень знакомые мы, да я тут был еще. Я же его тогда в теплушку-то втащил.

И черт его знает, что у него за башка такая. Как ему этот пароль представлялся. Может как молитва какая китайская.

Кто помолится «мушка, мушка» — иди, а нет — пуля.

Вот он ходя какой. Разбери его.

VI.

А какой парень был! Конец у него какой!

Мы тогда против панов шли.

Вот пришлось нам отступить раз от деревеньки одной.

Ровняли фронт.

В деревеньке в той мельница была — так, ветряк. Ходя как раз на ней с пулеметом сидел — жарил оттудова! Отчаянно!

И вот поди ж ты какой случай!

Забыли про ходю, как отходили.

Не сняли.

Так и остался он со своим пулеметом у поляков.

Этого уж я сам не видал, а товарищ мой Осипов рассказывал, — он тоже попался в плен да удрал после.

Вот рассказывает, паны ходят это нос задравши, что деревню-де заняли. А ходя, черт, так и жарит с мельницы. Отчаянный! Машут ему, чтобы перестал, что разговаривать, дескать, будут.

Замолк, не долбит.

Ну один там ферт такой, с хлыстом, в сапогах лакированных из-за угла кричит ему:

— Слезай, сукин сын, — ты пленный!

А ходя с мельницы:

— Ты сам пленный, белая сволочь! Моя Завецка власть!

— Слезай, говорят тебе, башка дубовая! Деревня наша!

А ходя кроет:

— Пошел сам, черт паршивый. Я тебе пулеметом дырку сделаю!

А ферт этот не унимается:

— Слезай добром, так тебя да раз-эдак, а нет пулей сниму!

— Ах ты, черт паршивый! Не ты меня посадил, не ты меня снимай: Завецка власть!

И пошел сыпать ураганом, точно там пять пулеметов. Во какой отчаянный!

А пан этот с хлыстиком в трех погибелях за углом рожу от страха перекосил. Шевельнуться боится.

Знай ходю!

Задал он ляхам жару! Чуть не полчаса всем отрядом его сбивали.

Вот он какой! Ходя-то!

——————–

Ну знамо, живым-то его ведь все равно не снять было.

 

Александр Самохвалов. Ходя. Для детей среднего и старшего возраста. Л.: Государственное издательство, 1927

Добавлено: 04-03-2017

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*