Хорошо, когда горит печка

Еще в лесу начался дождь. Капли падали на голые ветви и повисали прозрачным бисером. Но мы шли в проеме, там, где была дорожка – дождь касался наших лиц и рук и стыл, высыхая. Но потом несколько капель просочилось за ворот, и шея, и верх груди стали холодными, и почему-то не шел пар изо рта, как летом.

Земля размокла, но в лесу еще можно было идти, потому что дорожка укрылась свежими листьями, и на них оставались грязные следы.

Ясный шум капель, и глухие шаги, и однажды мокрые взмахи вспугнутой птицы, и иногда самые громкие звуки города.

Ноги наши были мокрыми, и пальцы, скользили в обуви, но мы уже привыкли к этому, а потом лес закончился и мы пошли проселочной дорогой – слева было вспаханное поле. И если посмотреть туда, хорошо было видно весь дождь, висевший над полем.

Теперь он казался нам сильнее, но, может, просто в лесу был не так заметен. Теперь ноги скользили в густом черноземе, и наши следы были больше ног, и в них набиралась холодная вода.

Мы растянулись метров на триста, и только несколько человек шли рядом, и, наверное, между собой говорили.

Я долго шел впереди группы и слышал редкие голоса, я смотрел на дорогу, расползающуюся от дождя, и на ней было так много старых и свежих следов, и во всех была вода, и в ней подпрыгивали падающие капли, а дорога блестела тяжелым земляным блеском.

А потом незаметно стал уходить – впереди я увидел Валерку. Отсюда он казался очень маленьким, а когда я поднимал голову, холодные струйки лились на мое лицо и за рубашку.

Дорога свернула, и теперь поля стали с двух сторон – слева та же зябь, а справа – скошенное, и часто между торчавшими обрезками стеблей лежали длинные кукурузные листья, потемневшие и расправившиеся от воды.

Я спешил. Хорошо было идти быстро.

Дорога здесь стала получше, потому что переплелась со стершимся шпорышем, который даже сейчас был иногда зеленый, и идти было легче.

Слышался слабый грохот проходивших через город поездов.

Мы играли в одной команде, и жгли вечерами костры, и курили, лежа в высокой траве.

Я слышал шлепки его кед и хорошо видел вздернутые плечи и полоску между сухой и мокрой частью обвисшего рюкзака. Я волновался.

– Я тебя догнал.

Он оглянулся и чуть покраснел.

– Я неплохо рванул, – сказал, улыбаясь, он. Дождинки стекали по морщинам возле его острого носа и раздвинувшихся губ.

– Но я все равно догнал, – и мы засмеялись.

И в это время послышался гул, и он тоже смешивался с дождем – казалось, что гудит в ушах.

Дождь заполнял все.

Валера спросил о ребятах. Сразу, конечно, о Бене. А гул разрастался в нас, и мы все меньше понимали, о чем говорим.

Я стал рассказывать, и гул был уже близко, и теперь это был настоящий гул машины.

Тогда все исчезло, а мы стояли на обочине и смотрели на серый брезентовый газик. В нем ехало несколько учителей. И Таня. Рядом физрук.

Дождь бежал по нашим лицам.

Затем темный квадрат все уменьшался, уменьшался, и мы пошли, но в след колес не ступали. Он тянулся всю дорогу.

– Это Танька поехала? – спросил Валера.

– Не знаю, – сказал я. «Физрук!..»

– Она ногу подвернула.

– Ага, – сказал я.

– Она говорила – вообще простудилась.

Валерка говорил, и я почувствовал, что он добрее, чем я знал.

А потом выплыл город. Мы часто смотрели туда.

Я не думал о Тане. Мы ждали трамвай.

Валерка уехал раньше.

Я сел на свой, он был переполнен, и на меня никто не смотрел. Я снял рюкзак и оперся в углу о поручни. Сквозь дождь было видно свет машин, фонари, яркие окна. Дождь размывал снег.

Какие-то девушки оказались рядом. Они смотрели на меня, не переставая говорить. Они мне нравились.

У меня не хватало на билет, и я все думал, что говорить, если подойдет кондуктор.

Девушки стояли рядом. Им, наверное, нравился мой голос. Я смотрел на кондуктора, а она разговаривала с толстой подругой.

Я хотел встать за одну-две остановки. Но остался. Я обрадовался, когда трамвай остановился у магазина, и дверь открылась. Кто-то сошел вместе со мной.

Было холодно.

Я не надевал рюкзак и понес его просто через плечо.

На улице встретился только один человек. Он быстро шел к вокзалу.

Я тоже шел быстро, только возле дома потише.

В окнах не горел свет.

Ручка ворот была мокрой. Рекс звякнул цепью, но остался лежать. Дождь шумел по моему саду. Все казалось чужим.

Я достал за карнизом ключ.

Я не думал о Тане.

Я толкнул дверь и окунулся в тепло. Оно пахло, оно пронизывало меня.

Было хорошо, что все куда-то ушли.

Я разделся и включил свет. В коридорчике стояла печка, и мы топили ее до начала зимы. И было хорошо, что еще осень и горит эта печка. Здесь было очень уютно. Мне везло.

Я поел и стал читать, и тут выключили свет. Я налил в блюдце подсолнечного масла (оно сильно пахло), отыскал наощупь вату и скрутил фитиль. Затем окунул его в масло, положил на краешек блюдца и достал спички. Фитилек коптил. Масло было красивым, на столе выступили угол хлебницы, тарелка и стакан, которые мне не захотелось мыть. В столе неожиданно открылась дверца.

Я не думал о Тане.

Огонь в печи был «старый» и лишь иногда обзывали легким гулом. Каганец тускнел, трещал, по страницам ходили краски. Я читал Жюля Верна.

Междуречье. Альманах. Выпуск первый. Дружковка: Литературная ассоциация «Современник», 2001

Добавлено: 20-06-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*