Хранитель идеалов права и свободы

Памяти К. К. Арсеньева.

«И умер Иов — насытясь днями» — говорится в Ветхом Завете. Далеко не многим, однако, достается такой завидный удел. Некоторым эти дни не дают собою насытиться не только потому, что они начинают тягостно тянуться среди лишений и нужды во всем необходимом, без тепла и света, среди медленно и неустранимо подтачивающих и омрачающих жизнь недугов, но и потому, что кругом рушится все, украшавшее эту жизнь и придававшее ей смысл и цену. Для таких людей у смерти в руках, по прекрасному выражению Баратынского, «олива мира, а не губящая коса». Однако, несмотря на прекращение страданий, приносимое смертью измученному телу и истомленному сердцу, с вестью о ней трудно примириться, если усопший долгие, долгие годы нес, без отдыха и срока, свою службу обществу, содействуя его нравственному развитию и пробуждая в нем голос совести.

По этому многим, без сомненья, было горестно узнать о недавней кончине Константина Константиновича Арсеньева, в уединенном уголке Лужского уезда, — кончине, прошедшей, при условиях настоящего времени, почти незамеченной. Ему было восемьдесят два года. Его зрение и слух значительно ослабели, но душевные его силы оставались нетронутыми и жаждали, как видно из его предсмертных писем, своего приложения к жизни. По своим идеалам и наклонностям Арсеньев оставался неизменно тем же, каким вступил шестьдесят лет назад в деятельную жизнь, во всеоружии знаний, трудоспособности и совершенно определенных убеждений, в которых ни разу на всем этом длинном пути не допустил ни малейших колебаний. Поклонники угодливых приспособлений и люди «перегибательные духом» называли его за это прямолинейным либералом, доктринером и чуждым потребностям жизни теоретиком. Он мог спокойно принимать эта клички и равнодушно относиться к построенным на них обвинениям, ибо прямолинейность его выражалась в проповеди ясных и чуждых лукавой двусмысленности понятий о действительной гражданской свободе. Он вынес из светлых годов осуществления «великих реформ» прямодушный взгляд на условия и объем свободы совести, неприкосновенности личности и свободы печати. Далекий от боязливых оглядок по сторонам и от бывших у нас долгое время в ходу соображений, выражавшихся словами: «удобно-ли?», «ловко-ли?», «своевременно-ли?» — он не смешивал свободу совести с веротерпимостью, свободу печати с ослаблением невежественного цензового гнета, замененного произвольной системой предостережений и запрещений, и разоблачал всю фиктивность личной неприкосновенности, обращающейся в ничто пред бесконтрольным усмотрением власть имущих и пресловутыми «видами правительства». Вся его публицистическая деятельность, начавшаяся со всестороннего разъяснения истинного смысла и значения этих понятий, вскоре обратилась в стойкую защиту их против порывисто надвигавшейся реакции. Просвещенный знаток истории и ее событий, он извлекал из ее процесса не только приговоры неизбежного суда за прошлое, но и вещий голос пророчества для будущего.

В критическом очерке о Салтыкове-Щедрине Арсеньев указывал, что нашему сатирику приходилось отмечать всеобщий упадок, говорить о надвигающихся тучах и освещать неприглядное настоящее, могущее повлечь еще более неприглядное будущее, — указывал на то, что, однажды заняв сторожевой пост, он уже не сходил с него в самый разгар бури, предупреждал не только о близкой опасности, но и об отдельных подводных камнях на пути господствующего течения.

Но тоже самое и в полной мере применимо и к самому Арсеньеву. И он занимал, в течение более чем тридцати лет, такой сторожевой пост в «Вестнике Европы», с которого, из месяца в месяц, содержательным и проникнутым искренним убеждением словом отрезвлял и предупреждал общество, часто терявшее фарватер справедливости, человечности и предусмотрительности.

Когда во второй половине шестидесятых годов начались тайное противодействие развитию «великих реформ» и ясное выражение сомнения в их необходимости, — а затем, в восьмидесятых годах, открытое их порицание и беззастенчивая их ломка и искажение — Арсеньев настойчиво и бестрепетно продолжал свою работу, в которой, рядом с неотразимой критикой, всегда шли указания на действительные, а не вымышленные, культурные нужды и задачи родины. Вдумываясь во всю эту многолетнюю и трудную работу и зная условия, в которые было у нас поставлено печатное слово, нельзя не признать огромной заслуги Арсеньева в деле защиты великих принципов и провозглашения их в духе деятельной любви к людям и справедливости по отношению к их религиозным и национальным особенностям. Не даром в мрачную пору охотного и влиятельного прислушивания к голосу «Московских Ведомостей» и «Гражданина» — в первом из этих органов печатной клеветы советовалось, в виду «Внутренних Обозрений» «Вестника Европы», потребовать от редактора этого журнала новой присяги на верноподданство.

Чуждый, будто бы, настоящим потребностям жизни теоретик не замыкался от нее в своем кабинете, чтобы удобнее вырабатывать свои «доктринерские взгляды». Напротив — каждое значительное явление, обновляющее общественную жизнь, привлекало его в самую гущу последней, как активного работника и — нередко — руководителя в новом деле. Нужно-ли говорить, например, об его участии в осуществлении судебной реформы, сменившей старый суд, в котором Россия была «черна неправдой черной»? С первых шагов адвокатуры он занял в ней выдающееся положение не только, как блестящий оратор, в речах которого благородство приемов и изящная строгость формы сливались с глубиною содержания, но и как насадитель и истолкователь тех нравственных начал, без которых юридическая помощь доверителю и защита подсудимого легко обращаются, вместо общественного служения, в плохо прикрытое разными софизмами ремесло. «Заметки о русской адвокатуре», выпущенные Арсеньевым в 1875 году, под своим скромным заглавием, содержат целое учение об устоях деятельности русского адвоката, не утратившее свое значение и до настоящего времени. Две его книги о производстве уголовного дела с предания суду до состязания сторон (1870—1871 г.) полны в высшей степени практическими указаниями и соображениями, проникнутыми духом истинного правосудия и несмотря на обилие кассационных разъяснений, служили постоянно руководством для молодых судебных деятелей. И земству, в качестве губернского и уездного гласного, и городскому управлению Петербурга он послужил самым деятельным образом, особенно много и плодотворно работал по народному образованию. В литературной области он трудился всю жизнь, как вдумчивый критик, чуткий к появлению новых талантов и направлений, как умный и беспристрастный ценитель. Эти его свойства вызвали избрание его почетным академиком, а его ученые труды, выразившиеся в ряде докладов в юридическом обществе, ценных по научной разработке вопросов гражданского и административного права — вместе с его заслугами, как публициста, — побудили Петербургский университет возвести его в степень доктора государственного права.

Составление «внутреннего обозрения» «Вестника Европы» требовало зоркого и отзывчивого внимания ко всему происходящему вокруг его бытовой, политической и общественной жизни или стремящемуся, так или иначе, на нее воздействовать. Нужно было изучать земские и городские отчеты, стенограммы заседаний представительных управлений, просматривать и проверять многочисленные газетные известия, сопоставлять литературные и публицистические мнения и т. д. Работать над этим пестрым материалом нужно было, не размениваясь на мелкую монету отдельных случаев, а связывая выводы из него красною питью неизменного направления, привычного для читателя и разделяемого им с доверием и сочувствием. Так продолжалось более трех десятилетий, в течении которых «внутреннее обозрение» было своего рода нравственно-политическою школой для воспитания русского читателя.

Рядом с этим трудом, Арсеньев принял на себя невидный по внешности, но огромный и ответственный труд главного редактора «Энциклопедического Словаря» Брокгауза и Ефрона на русском языке. Стоит просмотреть список главнейших сотрудников и редакторов отделов этого издания, а также множество отдельных монографий, представляющих большие и самостоятельные исследования, выгодно отличающие его от немецкого прообраза, чтобы видеть, какими силами умел обогатить «Словарь» его главный редактор.

И в частную жизнь умел вносить Арсеньев начала общения на почве духовных интересов и вкусов. Он не только был, вместе со Спасовичем, организатором и деятельным членом шекспировского кружка в Петербурге во второй половине семидесятых годов, но и в течение многих лет устраивал у себя в доме периодические собрания друзей и знакомых для разработки литературных и философских тем, причем обмен мнений, вызванных докладом Соловьева, Спасовича, Набокова, Философова и других, оканчивался заключительным словом самого Арсеньева, ожидавшимся присутствовавшими с заранее предвкушаемым эстетическим удовольствием.

Два последние года Арсеньев, принявший на себя, по смерти Стасюлевича, главное редакторство «Вестника Европы», был осужден судьбою на бездействие. Книжка «Вестника» составлялись с трудом, печатание было затруднительно и чрезвычайно дорого, замедляло обычную и всегда строго наблюдаемую аккуратность в выходе… Наконец, этот, один из прочных «кирпичей по цвету и содержанию» нашей медленно строившейся гражданственности, перестал исполнять свою почтенную роль. А затем прервалась на средине и второе, видоизмененное издание «Энциклопедического Словаря».

Арсеньев, очевидно тосковал, без постоянной работы, к которой он так привык за всю свою жизнь. Невозможность высказываться по прежнему по всем вопросам общественного характера, возникавшим вокруг, тревожила и волновала его, отражаясь и на его печальном настроении.

В одном из последних его писем ко мне, в начале декабря прошлого года, он говорил: «Теперь в занятиях главное спасение; большое счастье сохранить для них и способность и возможность применения. Я это чувствую тем живее, чем меньше у меня оказываются на лицо оба условия. Писать мне почти негде, — еле-еле теплится жизнь в «Вестнике Европы», но вторая (!) его книжка все еще не может выдти. Вынужденное бездействие мне очень тягостно. Прибавьте к этому почти полное отсутствие газет и отчужденность от многого, скрашивавшего жизнь. Между недавним прошлым и настоящим для меня легла почти пропасть. Очень печально то, что вы пишете о кончине С. А. Андреевского. Из получаемых мною писем я заключаю, что сошли со сцены, незаметно и безгласно, и многие другие, близкие нам, если не лично, то по роду и характеру деятельности…»

Вскоре ушел и он — почти также незаметно и безгласно… Но когда взволнованное и пенящееся море нашей внутренней жизни войдет, успокоившееся, в свои берега, будущему историку придется припомнить с искренним уважением некоторых из этих ушедших и между ними, как один из первых, выделится, на фоне прошлого, образ К. К. Арсеньева, служение которого родине проникала «святая ревность гражданина» (Рылеев).

Вестник Литературы. № 5. Редактор-издатель А. Е. Кауфман. Птг.: Четвертая Государственная типография, стр. 2-4, 1919

Ред.: Константин Константинович Арсеньев, 24 января (5 февраля) 1837, Санкт-Петербург — 22 марта 1919,  Петроград, писатель, юрист.

Добавлено: 15-03-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*