Иоганн Гутенберг, изобретатель книгопечатания

I.

Давно-давно, 500 лет тому назад, в Германии, в маленьком городке Майнце, жил знатный дворянин Фридрих Гутенберг со своей женой Эльзой и маленькими детьми. Фридрих и Эльза, несмотря на свой дворянский род, были бедны, но бедность не мешала им жить дружно и счастливо. Они страстно любили своих детей и заботливо воспитывали их.

Маленький Иоганн был первым любимцем семьи. Несмотря на свои семь лет, Иоганн,был очень умный мальчик. Он как-то не похож был на других детей, которые целыми днями развились и бегали. Шумные игры скоро надоедали ему; он часто уходил от своих товарищей, подолгу оставался один и о чем-то думал. Ко всему он присматривался, всем интересовался, все хотел понять и объяснить. Он горячо любил всю свою семью, но особенно сильно привязался к старшей сестре Гебеле, которая больше подходила к нему по характеру.

Брат и сестра жили душа в душу, вместе играли, и говорили, и думали. Часто, наигравшись, они усаживались где-нибудь в уголке и начинали передавать друг другу свои думы. Иоганн, с оживленным, разгоравшимся лицом, рассказывал сестре о том, как хорошо будет, когда он все узнает, всему выучится, все поймет и будет самым умным и ловким человеком.

Гебела очень любила слушать своего братишку. Она, как старшая и более опытная, часто объясняла, как могла, что было ему непонятно и давала разные советы. Так безмятежно и счастливо текла жизнь маленьких людей, до тех пор, пока им не пришлось расстаться.

Однажды Иоганн вбежал к сестре бледный и взволнованный.

— Милая Гебела, — торопливо проговорили он, — ты знаешь, что я сейчас слышали? Я слышали, как отец говорил матери, что он отдаст меня в монастырскую школу, что я уже вырос, и что мне пора учиться!..

— Ну, так что-же? — удивилась Гебела. — Разве тебе не хочется учиться? Ведь ты так давно мечтали об этом.

— Нет, нет, мне очень хочется, но отец говорит, что там бедных детей бьют палками за каждую маленькую ошибку, по целым днями не дают есть и вообще ужасно мучают. Ах, Гебела, кабы ты знала, как мне хочется учиться, и как мне страшно расстаться со всеми вами и идти к этим ужасным, злым монахам! Но я все-таки пойду к ним, потому что больше школ нет. Ведь я сильный, я вынесу все побои, но зато и выучусь всему, всему!

Грустно было Гебеле расставаться со своим любимым братом, к которому она так привязалась. Она очень хорошо знала, что ожидает его в школе; сердце у нее сжималось, и слезы навертывались на глаза.

В то время школ было очень мало, и все они находились при монастырях. Учителями были монахи, старые и злые, которые очень грубо обращались с детьми. Особенно плохо жилось бедным детям, которые не могли много заплатить за ученье. К бедным относились гораздо строже, с них взыскивали за каждую мелочь, морили голодом и часто жестоко били.

Все это Гебела знала. Ей страшно жаль было отпускать Иоганна в школу, где его ждали злые люди и побои, но она не хотела расстраивать брата и старалась казаться веселой. Она знала, что учиться необходимо, что Иоганну поневоле придется вытерпеть все, что ожидает его в школе, и она, как могла, утешала и ободряла брата.

II.

Рано встал Иоганн в тот день, когда ему нужно было расставаться с родным кровом. Задумчивый и печальный, обошел он весь дом и простился со всем, что было дорого его сердцу, с чем оп сжился с колыбели. Он знал, что через нисколько часов он будет среди чужих ему людей: ему было и страшно и хорошо.

Ему хотелось смеяться и радоваться, и между тем сердце его как-то замирало и сжималось.

Правда, горько расставаться с близкими людьми, которые его так горячо любят, но зато давнишние мечты его сбываются, — он идет учиться. Ему уж кажется, что он не боится злых монахов, и он уже чувствует себя большим, самостоятельными. человеком.

В утрешне часы на улицах Майнца всегда было много народу; везде шум, крик, скрип возов; все суетятся, торопятся, бегут; каждый спешит на свою дневную работу. Спешит и Иоганн с своим отцом в монастырскую школу. Много они уже прошли таких шумных улиц, миновали большой старинный собор и красивую ратушу и, наконец, увидели монастырь, угрюмый и мрачный, который должен теперь служить домом для Гутенберга. Вот и монастырский двор, вот и монах, худой, высокий, идет навстречу. Еще минута — и маленький Гутенберг скрылся за большой тяжелой дверью, которая на нисколько лет отняла у него и близких людей, и свободу.

Неприветливым и скучным показался Иоганну монастырь. Могильная тишина, которая всегда царствовала под его темными сводами, давила и угнетала его, а старые монахи, одетые в черное, всегда серьезные и строгие, всегда как-будто чем-то занятые и озабоченные, внушали ему какой-то непонятный страх. Даже дети там были какие-то странные. Не слышно было ни веселого смеха, ни шума, ни игр. Они или учились, или сидели, собравшись в кучку и тихонько беседовали. По коридорам бесшумно, как тени, проходили монахи, и дети всякий раз умолкали, завидя их темные фигуры.

Однажды вечером Иоганн, освободившись от занятий, задумал обойти весь монастырь. Он пошел по бесчисленным коридорами, заглядывая во все узкие переходы, во все уголки, — думая увидеть что-нибудь интересное. Везде было тихо и пусто.

Вдруг Иоганн с удивлением остановился. Перед ним была большая освещенная комната, посредине которой рядами стояли столы. За столами сидели монахи и переписывали большие, толстые книги; такая же книги лежали на полках и на полу около стен.

Это была монастырская библиотека. Иоганн часто слышал о ней от товарищей и знал, что монахи строго запрещают учениками туда ходить.

С бьющимся сердцем он притаился в углу и стал смотреть, как медленно и старательно работали монахи, согнув свои старый спины. В комнате царило молчание, и только слышен были скрип перьев о сухой пергамент. Иоганну хотелось подойти поближе, заглянуть в эти толстые книги, узнать, что там написано; но ему было страшно, он боялся пошевелиться, он знал, как больно наказывают монахи за всякое ослушание.

Тихонько выбравшись из своего уголка, Иоганн, никем  незамеченный, убежал к себе. Но долго не спалось ему в эту ночь; он все думал о том, как тяжела и скучна должна быть работа монахов.

И, действительно, не легка была эта работа. В то время, когда жил Иоганн, книги не печатались, как теперь, но переписывались или монахами в монастырях, или специальными переписчиками. Для этой работы требовалось большое уменье и усердие, да и времени шло на нее слишком много: иногда над одной книгой приходилось сидеть несколько лет. Оттого и книг было тогда мало, и стоили они очень дорого.

Богатые люди платили по несколько сот рублей за одну книгу, переплетали ее в золото, убирали драгоценными камнями и часто даже цепями приковывали к стене, боясь, чтобы ее кто-нибудь не украл.

Переписчики были, по большей части, люди неученые; они делали в книгах много ошибок и иногда совершенно искажали их смысл. Впрочем, о смысле тогда мало заботились: книги служили чаще всего украшением богатых палат, на них больше смотрели, чем читали — так они тогда были дороги и редки. Понятно, что бедные люди совсем не могли пользоваться книгами, а в некоторых глухих местечках многие даже не знали, что такое книга.

Иоганн еще раньше слыхал от отца, что большая часть книг переписывается монахами в монастырях. Ему тогда не верилось, что люди могут делать такую трудную работу, и вот теперь он убедился в этом сам. С этих пор он часто стал ходить смотреть на работу монахов. Коридор, в который выходила библиотека, был очень темен; Иоганн часто прибегал сюда днем и с успехом укрывался в своем укромном уголке.

Но в какое бы время ни приходил сюда Иоганн, он всегда видел темные фигуры переписчиков, склонившихся над толстыми книгами. Ему было непонятно, как эти старые люди могут так много и так усердно работать. Он представлял себе, как утомительно и скучно, должно быть, сидеть, согнувшись, целыми днями и выписывать каждую букву отдельно.

Бедные монахи! Они, должно быть, очень устают, — оттого, верно, все они такие злые и грубые. Мальчик очень жалел этих старых, угрюмых людей, но вместе с тем он чувствовал к ним какое-то уважение. Он понимал, как необходима та работа, которую они делают. Ведь если бы они не работали так усердно, то не было бы и книг, нечего было бы и читать людям; тогда и он не учился бы в школе и остался бы на всю жизнь глупым. Но монахи так медленно работают. Тех книг, которые они перепишут, конечно, не хватит на всех, кто хотел бы учиться; в маленькие захолустные города книги, вероятно, никогда не попадут, а ведь и там не мало людей, которые хотели бы быть умными.

Такие мысли стали волновать Иоганна, когда он присмотрелся к работе монахов. Он удивлялся, почему люди не придумают какого-нибудь другого способа переписывать книги. Почему они не изобретут какую-нибудь машину, которая бы делала эту работу гораздо скорее? Тогда не приходилось бы так мучиться над перепиской, и книг хватило бы для всех, и школ было бы больше; тогда н он, Иоганн, быть может, имел бы много своих книг, а это было самой заветной мечтой его. Ему казалось, что придумать такую машину вовсе не так уже трудно, что для этого надо только много учиться.

Эта мысль совсем овладела маленьким мозгом Иоганна. Целыми днями он ходил задумчивый и серьезный. Его детское сердечко билось горячей любовью к людям, и он решил  усердно учиться для того, чтобы потом суметь помочь им стать хорошими и умными.

Ученье и раньше привлекало Иоганна, но теперь сделаться умным, ученым, стало его заветным желанием. Он скоро свыкся с неприглядной обстановкой, терпеливо выносил и скучную монастырскую жизнь и несправедливые придирки монахов. Он изо всех сил старался одолеть мудреную науку; ученье давалось ему легко, и к 14-ти годам он успешно кончил монастырскую школу.

III.

Окончив школу, четырнадцатилетний Иоганн очутился на свободе. Он уже чувствовал теперь себя взрослым человеком и хотел поскорее приняться за какую-нибудь полезную работу. Но не пришлось ему выбрать дело себе по душе. Его любимый отец внезапно умер, мать и сестра остались без средств, — надо было как-нибудь помочь им. Иоганн начал искать какой-нибудь работы, но ничего не находил, везде его встречали с отказом. Думал-думал Иоганн, как выпутаться из беды, и решил заняться ремеслом. Он не смущался тем, что тогда заниматься ремеслом считалось низким для дворянина, и поступил учеником в мастерскую учиться шлифовать драгоценные камни.

Правда, он сейчас все равно не мог бы помогать семье, так как ученикам не платили жалованье, но он надеялся скоро сделаться мастером и открыть свою мастерскую. А ремесло бриллиантщика в то время очень ценилось.

Иоганн поступил в мастерскую, а семья его в это время перебивалась на те жалкие гроши, которые остались после смерти отца. Ремесло давалось Иоганну очень легко. Через нисколько лет он выучился отлично шлифовать драгоценные камни, резать по дереву и металлу, и был произведешь в подмастерья.

Не по душе была Иоганну служба в мастерской. Он совершенно не имел свободы и во всеми должен был повиноваться своему хозяину. Сидя целый день за работой, не имея близкого человека, с которыми можно было бы поговорить по душе, Иоганн все более и более углублялся в себя. Он все думал о том, как бы сделаться самостоятельным человеком и с пользой приложить свои знания к делу. Он всеми силами души стремился помочь людям, жизнь которых в то время была таки плохо обставлена. Он чувствовал в себе достаточно знания и силы; в голове его бродили смелые мысли, возникали планы за планами, один другого шире, один другого смелее.

Мысль изобрести способ печатать книги, появившаяся у Иоганна еще в детстве, не покидала его ни на минуту. Сделаться изобретателем, разрешить этот великий вопрос — стало самым горячим его желанием, единственной целью его жизни. Для того, чтобы достигнуть этой цели, он не пожалел бы ничего; он готов был приняться за дело, не смущаясь никакими препятствиями, которые могли бы встать на его дороге.

Но, чтобы отдаться делу, которое его интересовало, нужно было быть свободным человеком; он же, как подмастерье, во всем зависел от хозяина и почти не имел свободного времени. Нужно было сделаться самостоятельным хозяином, а для этого необходимо было получить звание мастера. Иоганн хорошо понимал это. Он напрягать все свои силы для того, чтобы подготовиться к экзамену на мастера; он не терял ни минуты времени; но, и сидя целыми днями за работой, он не переставал думать свою думу. Голова его беспрестанно работала над разрешением великого вопроса, как придумать способ печатать книги.

Однажды Иоганн напал на счастливую мысль. Он давно уже умел отпечатывать иконы. Вырезав изображение на доске, он смазывал его краской и потом крепко прижимал к нему бумагу. Отпечаток получался ясный и отчетливый. «Отчего бы не попробовать таким же образом печатать и книги»? — подумал Иоганн и решил сейчас же испытать это средство. Он вырезал на доске несколько букв, смазал их краской, потом приложил бумагу, крепко прижал ее и, продержав так немного, снял. На бумаге отпечатались все буквы, только в обратном виде (точно такие же буквы получаются в зеркале, если поставить перед ним книгу).

Сейчас же Иоганн взял другую доску, вырезал на ней буквы в обратном виде, так, как они отпечатались в первый раз на бумаге, и, приложив второй раз лист, получил правильно напечатанные буквы.

Успех был полный, радости Иоганна не было конца. Он, наконец, почувствовал под собой твердую почву: первый шаг был сделан; начало было удачно. Иоганн понимал, что это было только начало.

Конечно, печатать книги таким способом было гораздо удобнее, чем их переписывать: теперь можно было вырезать буквы только для одной книги и потом уже отпечатывать сколько угодно таких книг. Но и этот способ все-таки имел свои неудобства.

Иоганн понимал, как трудно вырезывать буквы отдельно для каждой страницы, для каждой книги. На это пошло бы очень много времени; кроме того, хороших резчиков было тогда мало, еще меньше, чем переписчиков. Иоганн знал, что нужно еще много работать, чтобы усовершенствовать, упростить этот способ. Ему страстно хотелось поскорее приняться за дело, и он с нетерпением ожидал того желанного дня, когда он получить возможность жить свободно, самостоятельно.

И этот день скоро наступить. Иоганн блестяще выдержал экзамен и был произведешь в мастера. Но звание мастера само-по-себе тогда еще не давало самостоятельности; Иоганн не мог открыть свою мастерскую, не вступив сначала в цех.

В то время все ремесленники города, занимающиеся одним ремеслом, соединялись в товарищества или цехи. Цехов было столько, сколько ремесел. Никто не имел права заниматься ремеслом, не вступив сначала в цех. Число мастеров в каждом цехе было ограничено, и потому новых членов принимали очень неохотно. Каждый желающий вступить в цех должен был выдержать трудный экзамен и представить свою работу, которая должна быть безукоризненно исполнена. Судьи были строги, малейшая погрешность ставилась в строку; вещь браковалась и беспощадно уничтожалась. Требовалось много знаний, много уменья, для того чтобы добиться звания цехового мастера.

Таким образом, Гутенбергу предстояло еще испытание. Это было последнее препятствие, которое он должен был одолеть для того, чтобы получить свободу и самостоятельность; и он одолел его. Он с успехом выдержал экзамен на цехового мастера и был принять в цех.

Теперь Гутенберг был совершенно свободен. Он мог теперь сам располагать своим временем, мог весь отдаться любимому делу, но для этого нужны были деньги, и надо было позаботиться о том, как их добыть.

Впрочем, этот вопрос не очень беспокоил Гутенберга: он был уверен в том, что люди не откажут ему в своей помощи. Он старался раздобыть на первое время немного денег и думал открыть маленькую мастерскую. Но его планам не суждено было сбыться. Обстоятельства сложились так, что он был принужден бежать из Майнца.

IV.

В то время, когда жил Гутенберг, город Майнц, хотя и находился под верховной властью германского императора, но управлялся сам собою.

В это время в Германии было много таких городов, которые управлялись самим населением, и все они назывались «вольными». Горожане в них сами выбирали себе правителей, судей и других должностных лиц, но, несмотря на это, они часто враждовали между собой. Богатые дворяне, хвастаясь своим знатным происхождением и своими богатствами, с презрением относились к простым горожанам, купцам и ремесленникам, и старались захватить в свои руки все управление городом. Горожане ненавидели дворян и горячо отстаивали свои права. Вражда между теми и другими разгоралась иногда до того, что переходила в кровавое столкновение.

Такая же вражда между горожанами и дворянами существовала и в Майнце. И здесь дворяне хотели играть первую роль в городе, а горожане не уступали им. Наконец, возмущенные горожане восстали против дворян и принялись громить их дома. Кровь полилась по улицам Майнца. Кончилось тем, что горожане выгнали из города всех дворян.

Гутенберг тоже не мог дольше оставаться в Майнце, так как он был дворянин. Он уехал в другой вольный город Страсбург, а оттуда вскоре отправился путешествовать по разным странам.

В то время существовали обычай, чтобы каждый мастер для пополнения своего образованья совершил путешествие. Переходя из города в городи, он в каждом проживал некоторое время и знакомился со всеми усовершенствованиями в своем ремесле. Не легки были тогда путешествия, когда не существовало еще удобных дорог, и почти весь путь приходилось делать пешком. Для того, чтобы содержать себя в дороге, мастеру часто приходилось останавливаться на пути и зарабатывать себе деньги. Много времени и сил уходило на это путешествие, но зато оно давало мастеру богатый опыт, и он возвращался домой уже человеком, знающим свое дело, способным вложить в свое ремесло что-нибудь новое, усовершенствовать его.

Вот и Гутенберг задумал отправиться путешествовать по Европе. Ему захотелось посмотреть, как живут люди в разных странах, поучиться у них, перенять что-нибудь хорошее и полезное. Переходя из города в город, он посещал разных ученых людей и умелых мастеров и изучал под их руководством различные ремесла и искусства.

Но где бы он ни находился и каким бы делом ни занимался, его никогда не покидала его прежняя мечта — придумать простой и удобный способ печатать книги. И когда ему приходилось видеть что-нибудь новое и интересное, он часто задумывался о том, нельзя ли из этого извлечь какую-нибудь пользу для дела, которое он поставил целью своей жизни.

Прошло не мало времени в этих странствованиях из города в город, из одной страны в другую. Прошло несколько лет, — и Гутенберг снова появился в Страсбурге. Старая вражда между дворянами и горожанами в Майнце была давно уже забыта, и Гутенберг свободно мог вернуться в свой родной город, но его не тянуло туда. Его старушка-мать уже давно умерла, а вслед за ней сошла в могилу и его любимая сестра, Гебела, которая незадолго до смерти постриглась в монахини. Гутенберг съездил в Майнц только для того, чтобы устроить свои дела. Он продал полуразрушенный отцовский дом и, получив за него немного денег, вернулся в Страсбург, где и поселился на долгое время.

V.

Теперь Гутенберг был уже не новичок, не юный мечтатель: это был человек опытный, знающий свое дело, человек образованный для того времени, в совершенстве изучивший различные ремесла. Однако, прежняя мечта не оставляла его и теперь. Напротив, в нем теперь вселилась какая-то уверенность, что ему удастся открыть этот новый способ печатать книги. В голове его носились какие-то смутные предчувствия, как-будто бы он знал, что он рожден для того, чтобы разрешить эту великую задачу.

Поселившись в Страсбурге, Гутенберг хотел вполне отдаться своему делу и заняться опытами; но прежде всего надо было позаботиться о том, чтобы добыть необходимые для работы и для жизни средства. Гутенберг обладал теперь большими знаниями: он знал такие ремесла, которые были еще неизвестны в Страсбурге, и он решил открыть свою мастерскую. Но этот план только казался так легко выполнимым. Для открытая мастерской тоже нужны были деньги, а их-то и негде было достать, так как люди, на которых надеялся Гутенберг, оказались вовсе не такими добрыми и не давали ему денег взаймы.

Думал-думал он и решился пуститься на хитрости. Он обратился к некоторым из богатых людей Страсбурга с предложением устроить зеркальную мастерскую на товарищеских началах.

Гутенберг будет учить их новым ремеслам, которые он узнал за границей, а они должны давать ему часть прибыли; кроме того, они должны дать денег и для открытия мастерской.

Три купца согласились на это предложение и вступили в товарищество.

Местом для мастерской по желанию Гутенберга был выбран старый полуразрушенный монастырь, находящийся за городом. Гутенберг поселился там в маленькой келье и поместил туда все нужное для своей работы.

Теперь он мог спокойно работать, не смущаясь тем, что у него не хватит денег; товарищеская мастерская обещала давать много дохода. Одно только беспокоило Гутенберга, это — боязнь, что товарищи узнают его тайну. Он тщательно охранял свою келью, никого не пускал туда, а на вопросы товарищей, что он там делает, он отвечал, что готовит сложные рисунки для зеркальных рам.

В длинные, темные ночи, в то время, когда все живое спало крепким сном, в маленькой келье, в рабочей комнате Гутенберга светился огонь. Здесь, в тиши отдаленного монастыря, вдали от людских взоров, он трудился над своим изобретением.

Часто приходили ему в голову мысли о том, какую пользу он принесет людям, если ему удастся придумать удобный, легкий способ печатать книги. Все, что есть на свете хорошего и светлого, узнают тогда все люди, и узнают через него. Все, что правдиво, честно и свято, все это будет писаться в книгах. Хорошая книга научит всех людей правде и добру, покажет им, как жить, сблизит всех, и богатых, и бедных, и знатных, и простых. Люди выйдут из темноты и заживут дружно и счастливо. И все это, благодаря ему, Гутенбергу. Люди узнают его, прославят его имя, сделают его бессмертным.

Так думал Гутенберг. Эти думы вдохновляли его, прибавляли ему силы, энергии, на душе у него становилось легко и спокойно, и он еще больше верил в успех своего дела.

Однажды, сидя в своей келье, он мечтал таким образом о будущем. Вдруг его осенила счастливая мысль. Он как-будто что-то вспомнил, моментально встал с места, взял деревянную доску, на которой были вырезаны все буквы азбуки, и стал распиливать ее на маленькие квадратики, так, что на каждом из них оставалось по одной букве. Быстро отпилив нисколько квадратиков, он выбрал из них пять и положил их в ряд, один около другого. Из отдельных букв получилось слово «книга». С лихорадочной торопливостью он взял эти квадратики и в каждом из них просверлил по две дырочки; затем, скрепив их ниткой, продетой в эти дырочки, намазал краской и плотно прижал к ним бумагу. Слово «книга» ясно и отчетливо напечаталось на бумаге. Все это было делом одной минуты. Пораженный неожиданными успехом, Гутенберг не верил своим глазам. Главная цель его жизни достигнута, решена задача, над которой он так долго ломал себе голову. И как она просто решилась! Изобретен способ печатать книги, способ простой и удобный. Гутенберг никак не мог понять, как он раньше не додумался до этого способа! У него голова кружилась от радости; опьяненный успехом, он позабыл все на свете, для него дороже всего в мире были теперь эти подвижные буквы. Он углубился в работу и не заметили, как пролетела ночь.

Утренние лучи солнца, заглянувшие в маленькую келью, были первыми свидетелями великого открытия; они застали там изобретателя, склонившегося над своими буквами, и радостно приветствовали его, освещая его счастливое лицо.

VI.

Гутенберг изобрел замечательный способ печатать книги посредством подвижных букв. Он расчленил всю азбуку на отдельные буквы, которые можно было складывать в слова и потом снова разбирать. Таким образом одними и теми же буквами можно было печатать сколько угодно книг. Все значение этого способа заключается в том, что он удивительно прост и удобен, однако никто до Гутенберга не додумался до него. Ему первому пришла в голову эта простая и вместе с тем гениальная мысль.

Гутенберг сознавал всю важность своего изобретения, но он понимал, что это еще не все, что впереди еще много работы. Как ни удобен был тот способ, который он изобрел, — он все-таки страдал большими недостатками.

Деревянные буквы были непрочны; они трескались, ломались, стирались, и их постоянно приходилось заменять новыми. Гутенбергу хотелось придумать такие буквы, которые бы не портились от печатанья.

Попробовали они резать на металле. Такие буквы были гораздо удобнее деревянных, но для них нужно было подбирать мягкий и очень прочный металл, на котором было бы удобно резать и который, вместе с тем, не портился бы от печатанья, не стирался и не гнулся. Такой удобный металл подобрать было трудно.

Еще была забота у Гутенберга; надо было сделать пресс, — такую машину, которая сама бы прижимала бумагу к набранными буквами. Он занялся и этим делом; обдумав, как лучше устроить пресс, он заказал его мастеру.

Но не долго пришлось спокойно работать Гутенбергу. Товарищи поняли, что он что-то скрывает, и приступили с требованиями объяснить, чем он занимается потихоньку от них.

— Ты должен открыть нам свою тайну, — говорили они. — Мы знаем, что не над рисунками просиживаешь ты целые ночи в своей келье. Ты задумал какое-то дело, и должно быть оно очень выгодно, коли ты скрываешь его от нас. Если ты хочешь, чтобы мы давали тебе часть нашей прибыли, посвяти нас в это дело, научи нас, прими в товарищи, и мы будем помогать тебе не только деньгами, но и делом. Если же ты не согласишься, мы уйдем от тебя, и ты останешься без денег.

Такой оборот дела поразили Гутенберга.

Остаться без денег, когда работа уже была начата, когда уже готов был печатный станок, представлялось ему ужасным, невозможным. Товарищеская мастерская, главный источник, из которого он черпал необходимые для работы средства, грозила распасться.

Ему ничего не оставалось больше делать, как исполнить требование товарищей, — открыть им свою тайну и показать печатный станок и буквы.

С этих пор образовалось тайное товарищество для печатания книг.

Компаньоны Гутенберга уговорились никому не открывать тайну печатного искусства; они очень заинтересовались делом и с большим любопытством и удивлением присматривались к нему.

Гутенберг оставил свою келью и перенес все инструменты в другой дом, в более просторное помещение.

Эта новая рабочая комната представляла из себя уже настоящую маленькую печатную мастерскую.

Здесь был уж и новый печатный станок и даже несколько рабочих учеников, которых Гутенберг приучал к работе.

Хорошо чувствовал себя изобретатель в своей маленькой мастерской, где все было плодом его неустанных трудов и мучительных дум. Эта рабочая комната заменяла ему все: и давно покинутый родной дом, и близких людей, давно сошедших в могилу, и добрых друзей, и веселое общество. Он просиживал в ней целые ночи и, несмотря на это, был здоров и весел. Любимая работа не только не утомляла его, но придавала ему силы и бодрости. Он сроднился с своим делом, сжился с ним. И с какой .любовью он обдумывал его, как заботливо хранил от посторонних глаз!

Заниматься любимым делом, работать покойно и не дрожать за завтрашний день, — это было самыми горячим желанием Гутенберга.

Но должно быть не суждено было сбыться этому желанию; снова обрушилась беда на голову изобретателя.

Случилось, что внезапно умер один из товарищей, Андрей Дритцен, самый энергичный помощник Гутенберга.

Вскоре после этого два брата покойного стали требовать от Гутенберга возвращенья тех денег, которые Дритцен вложил в товарищеское предприятие, и подали на него в суд.

В суде выяснилось, что Гутенберг был должен только 15 флоринов, тогда как с него требовали 100, и он был оправдан.

Но дело не могло теперь идти с прежними успехом. Самого деятельного помощника не стало, а два другие как-то охладели к нему.

Но это все бы ничего, Гутенберг и без их помощи справился бы с работой. Плохо было то, что они струсили, когда увидали, что почти все товарищеские деньги пошли на устройство мастерской и на приготовление букв, и стали убеждать Гутенберга бросить дело.

Он всеми силами старался уговорить своих компаньонов; он думал занять где-нибудь денег и поправить дела. Но денег теперь не легко было достать. У Гутенберга были уже долги, и ему мало верили.

Несмотря на все старания Гутенберга, товарищество распалось, и он остался один в своей мастерской, не имея ни гроша денег.

Отказаться совсем от любимого дела он не мог, — надо было искать выхода из трудного положения. И вот он решил покинуть Страсбург и поехал искать счастья в свой родной город Майнц.

VII.

Таким же одиноким возвращался в Майнц Гутенберг, каким и покидал его 20 лет тому назад.

Здесь никого уже не осталось из тех близких людей, которых он тогда покинул.

Старушка-мать и любимая сестра давно умерли, а все другие родственники разъехались из Майнца.

Даже старый родной дом принадлежал кому-то другому. Мрачно и печально глядел он на Гутенберга своими большими темными окнами, как на родного сына, которого он вырастил и поставил на ноги, и который навсегда покинул его.

Грустно стало Гутенбергу при виде родного города, где не было человека, который бы мог приютить его.

Правда, здесь было несколько дальних родственников Гутенберга, богатых и знатных дворян, но они с презрением относились к нему. По их мнению, это был

или сумасшедший или чудак, если он, несмотря на свой дворянский род, сделался жалким ремесленником, добывающим себе средства к жизни черным трудом. Они не пустили бы и на порог к себе своего бедного родственника, так как они были богатые и уважаемые люди.

Да Гутенберг и сам не пошел бы к ним, для этого он был достаточно самолюбив.

Приехав в Майнц, он нанял тесную комнатку и стал искать случая добыть денег.

Через несколько времени ему посчастливилось. Оказалось, что неожиданно умер один из его дальних родственников; после него в Майнце осталось небольшое имение, которое перешло к Гутенбергу, как к единственному наследнику.

Имение это не приносило почти никакого дохода, и Гутенберг продал его, получив небольшую сумму денег, которая помогла ему устроиться в Майнце.

Таким образом Гутенберг был обеспечен на первое время и получил возможность снова углубиться в работу. Прежде всего он занялся усовершенствованием букв.

Вырезать буквы из металла было очень трудно. Не всякий металл годился для этого. Приходилось пробовать то тот, то другой металл; один был слишком тверд и неудобен для вырезывания, другой был слишком мягок: буквы, сделанные из него, гнулись и ломались под прессом. Кроме того, времени и денег тратилось очень много.

Вот Гутенберг и придумал отливать буквы, вместо того, чтобы вырезать их. Для этого он каждую вырезанную букву сначала обливал расплавленным свинцом. Когда этот свинец остывал, то он очень легко снимался с буквы, и получалась из него формочка. Стоило только налить в нее какого-нибудь расплавленного металла, дать ему остыть и потом вынуть из формочки, и получалась готовая буква, с которой можно было уже печатать.

Такой способ был гораздо удобнее всех прежних способов, так как одной формочкой можно было отливать сколько угодно букв, и потом такие буквы, отлитые из прочного металла, не ломались и не портились под прессом.

Главной заботой Гутенберга было теперь подыскать подходящий сплав. Он плавил разные металлы, соединял их и пробовал то ту, то другую смесь.

Тем временем деньги все тратились и тратились, и, наконец, вышли все, а новых взять было негде, и Гутенберг снова стал хлопотать, где бы добыть средств.

Недоверчиво относились в Майнце к изобретателю. Долго он ходили к разным богачами, прося их дать ему взаймы немного денег. Тяжело было гордому Гутенбергу унижаться пред богачами, которые не только везде отказывали ему, но часто встречали и провожали с презрительными насмешками. Эти люди считали безумием давать деньги на такое дело, которое в течение уже нескольких лет не принесло ни копейки барыша.

Но Гутенберг быль тверд. Во имя своего дела он готов был пожертвовать всем, готов был вынести не только бедность, голод и холод, но все презрение и насмешки, которые сыпались на него со всех сторон.

Он крепко верил в свое дело. Он уже глядел в будущее и видел, как книгопечатание облетает весь мир, как книги появляются во всех домах, и у богатых и у бедняков. Он уже видит, как и те, и другие с наслаждением читают книги, с благодарностью вспоминают о нем и прославляют его имя.

Эти мысли ободряли Гутенберга, он не отчаивался, не опускал рук, а гордо и смело шел навстречу всем препятствиям и трудностям.

Теперь он решился попытать счастья у известного купца Фуста, которого все в Майнце уважали за его богатства. На Фуста Гутенберг возлагал свои последние надежды. Больше не к кому было обращаться за помощью.

Гордо и высокомерно встретил богач изобретателя. Выслушав его, он сразу сообразил, как выгодно ему принять участие в деле, которое предлагает Гутенберг. В душе он обрадовался случаю поживиться, но не желая, чтобы Гутенберг понял его мысли, он стал отказываться, говоря, что он не может рисковать деньгами, которые нажиты тяжелым трудом.

Наконец, после усиленных просьб, хитрый Фуст согласился вступить в товарищество с изобретателем. Он согласился помогать Гутенбергу деньгами и дал на первое время 800 флоринов, с тем, однако, чтобы типографские принадлежности считались у него в залоге. Потом он обещался давать ежегодно небольшую сумму на поддержание типографии и вообще высказал готовность помогать делу всем, чем может.

Тяжелы были условия, предложенные Фустом, но выбирать Гутенбергу не приходилось. Надо было брать, что дают. Соглашаясь на предложение Фуста, он знал, какое непрочное положение создает он себе. При первой же неудаче в делах Фуст может потребовать назад свои деньги, и тогда вся типография перейдет в его руки.

Но Гутенберг не боялся рисковать, он верил в счастливый исход и шел напролом.

Он думал поскорее приступить к печатанию библии и надеялся, что деньги, вырученные за продажу первых книг, с избытком покроют все долги.

Получив обещанную Фустом сумму денег, Гутенберг с лихорадочной поспешностью принялся за работу. Терять время было нельзя, надо было спасти типографию.

Он нанял просторное помещение, заказал мастеру новые формочки для букв, купил материалу для отливки новых букв, нанял несколько рабочих и приступил к печатанию первой книги, латинской грамматики, на которой он хотел испробовать свое искусство.

Типография работала хорошо, но не только не приносила дохода, а, наоборот, требовала пока все большей затраты денег. Печатаное латинской грамматики подходило к концу; подошли к концу и деньги.

Гутенберг снова пошел к Фусту просить денег. Фуст согласился, но сделал условия займа еще тяжелее, зная, что Гутенберг согласится на них. Да он и не мог не согласиться, нужно было начинать печатать библию, о которой он мечтал с давних пор. Он теперь принял бы какие угодно условия, только бы не отказаться от своих планов.

Скоро Гутенберг нашел себе деятельная помощника в лице одного рабочего, Шеффера. Это был очень энергичный и талантливый человек. Он работал в типографии, не покладая рук, и скоро внес много улучшений в типографское дело.

Шеффер был отличным резчиком. Он вырезал из стали изящные мелкие, тонкие буквы и отлил по ним новые формочки из меди, так как свинцовые были слишком мягки и портились от горячего металла.

Он всей душой полюбил типографское дело; работа спорилась в его руках, и Гутенберг. не мог им нахвалиться.

Он увидел в Шеффере умного, энергичного и деятельного работника, своего верного союзника, горячо преданного тому делу, для которого он, Гутенберг, готов был пожертвовать всем в жизни, и он всей душой полюбил Шеффера.

Хитрый Фуст тоже радовался, что нашелся такой талантливый рабочий, но радовался по своему. Поняв, что Шеффер с своими умом и знанием дела может с успехом управлять типографией и без Гутенберга, он решил воспользоваться им и совершенно отделаться от изобретателя, присвоив заслугу изобретения себе.

Однажды он пригласили к себе Шеффера и сказали ему:

— Я удивляюсь, мой друг, почему вы не пользуетесь вашими знаниями и способностями. Что заставляет вас быть подмастерьем, зависеть от какого-то нищего, когда вы могли бы быть самостоятельным хозяином. Гутенберг кругом в долгах; вся его типография у меня в залоге. Стоит мне только потребовать долги, который он не может уплатить сейчас, и типография будет моей собственностью. Если бы вы согласились оставить своего теперешнего хозяина и вести это дело со мной вместе, на товарищеских началах, то это было бы выгодно, как для вас, таки и для меня. У меня — деньги, у вас — незаменимые рабочие руки; если соединить и то и другое, то наше дело пойдет очень успешно. Соглашайтесь, друг мой, все выгоды моего предложения ясны.

Предложение, действительно, было выгодно, и Шеффер не долго колебался. Положение самостоятельного хозяина было так заманчиво, что он тотчас же согласился, не подумав даже о том, что этим согласием он положительно убивал Гутенберга.

Решено было до поры до времени не говорить ничего изобретателю; работа в типографии продолжалась своим чередом, а Гутенберг все с такой же любовью относился к своему ученику, не подозревая измены.

Фуст был очень доволен согласием Шеффера. Давно задуманный план, по-видимому, удавался, но практичный и осторожный богач, чтобы дело было вернее, решил породниться с Шеффером и выдал за него свою дочь. С этих пор он вполне успокоился за успех своего предприятия.

Бедный изобретатель, ничего не подозревая, по-прежнему работал в типографии. Библия не только была уже напечатана, но пущена в продажу и покупалась нарасхват.

Никогда Гутенберг не был так счастлив; счастье, казалось, само шло к нему в руки. Еще так недавно он дрожал над каждой копейкой и жил только одной надеждой осуществить когда-нибудь свои планы, так недавно ходил по всем богатым людям и просил, как нищий, денег, вынося и презрение и насмешки, и жил под постоянным страхом лишиться типографии.

И вдруг положение так резко изменилось. Теперь он совсем близко подошел к цели. В его хорошо обставленной типографии работают много рабочих; судьба послала ему такого незаменимого помощника, как Шеффер. Библия уже напечатана и успешно продается; скоро он будет иметь деньги, которые покроют все долги и сделают его вполне самостоятельным и независимым.

Несчастие застало изобретателя накануне свободы. Известие о вызове его в суд так поразило его, что он чуть не лишился чувств.

Ему не верилось, казалось несбыточным, невероятным, чтобы ту свободу, которую он ждал с минуты на минуту, которую он столько времени лелеял в своих мечтах, чтобы эту свободу у него отняли.

И кто же? Тот самый человек, который помогал ему добиваться этой свободы, который дал средства для ее достижения.

Фуст обманул его; но Шеффер, которого он любил, как родного сына, за что он отплатил ему черной неблагодарностью?

Бедный, непрактичный Гутенберг! Он не знал, что нельзя доверяться богачам, что они помогают только тогда, когда им это выгодно, и только тому, кого они надеются потом обобрать.

Подавленный неожиданным горем, постаревший, сгорбленный, явился изобретатель в суд.

Спасения ждать было нечего, судьи вынесли обвинительный приговор, по которому с этих пор вся типография должна была перейти к Фусту.

Фуст в этот день был особенно весел и оживлен, его все подобострастно приветствовали и поздравляли со счастливым исходом дела.

О Гутенберге же все забыли, никто на него не обращал внимания. Теперь он снова стал нищим. Все, что было приобретено долгим, тяжелым трудом, потеряно; все его упования и надежды разлетелись, как дым.

Одинокий, печальный, полный отчаяния, покинул он суд, посылая проклятья всем тем счастливцам, которые так бессовестно распоряжаются судьбой других людей и наживают себе несметные богатства, грабя честных тружеников.

Судьба всегда слишком жестоко преследовала Гутенберга. Она словно дразнила его, то давая ему в руки успех и счастье, то снова отнимая их. Но изобретатель был не из таких людей, которые падают духом после первых же неудач. Его неудачам не было конца, но у него было много энергии и веры в самого себя, он не останавливался перед трудностями и препятствиями, и всегда смело шел вперед, смело глядел в лицо будущему.

Но вот на него обрушилось новое и самое ужасное несчастие. Благодаря жадности и хитрости Фуста, он лишился типографии, которая стоила ему целой жизни трудов и лишений. Это новое горе застало Гутенберга уже ослабевшим и состарившимся, оно прибавило ему много лишних седин, но не убило в нем крепкой воли и энергии, и не уничтожило той силы духа, которая всегда отличала его от других людей.

Покинув мастерскую, которая не принадлежала больше ему, Гутенберг ушел из Майнца и опять поселился в Страсбурге, и здесь его ни разу не оставляла мысль снова открыть типографию.

Для этого он присматривался к людям, которые могли бы быть ему полезны, снова просил взаймы денег, предлагал некоторым вступить с ним в товарищество, но все его усилия были напрасны. Одни ему отказывали наотрез, другие говорили, что рады бы помочь, да не имеют лишних денег.

После долгих и тщетных поисков, снова возвратился Гутенберг в Майнц, который был для него источником стольких страданий. На этот раз в родном городе приняли изобретателя более радушно, чем прежде.

В Майнце жил один богатый врач Конрад Гюмери, знавший Гутенберга еще в молодости.

Узнав о несчастии, которое постигло его прежнего товарища, Гюмери решился помочь ему. Он предложил Гутенбергу взаймы денег, сколько ему будет нужно для возобновления типографии. Гутенберг, конечно, с радостью принял это предложение, и через некоторое время типография была открыта вновь.

Таким образом Гутенберг, благодаря своему терпению и настойчивости, снова добился того, чего так много раз лишался.

Конрад Гюмери был в высшей степени честный и добросовестный человек; он очень уважал Гутенберга за его великое открытие, и изобретатель мог теперь покойно работать, не боясь лишиться типографии.

С этих пор в Майнце стали работать две типографии: одна принадлежала Фусту и Шефферу, другая Гутенбергу.

Как в той, так и в другой, книги печатались ровным, красивым шрифтом и раскупались нарасхват.

Фуст изо всех сил старался над распространением своих книг, но, не довольствуясь этим, он решил распространить их за границей и с этой целью отправился в Париж, взяв с собой несколько экземпляров роскошно изданной Библии.

До сих пор во Франции не знали еще об открытии искусства книгопечатания, и книги, привезенные Фустом, вызвали всеобщее изумление. Французские монахи-переписчики сразу поняли, что книгопечатание — это их враг, который лишит их заработка, и стали распускать слухи о том, что книги эти написаны дьяволом и что человек, привезший их в Париж, знается с нечистой силой.

Слухи эти распространились по всему Парижу, Фуста начали преследовать и скоро посадили в тюрьму, где он долго томился и, наконец, умер.

VIII.

После смерти Фуста, единственным собственником типографии сделался Шеффер, который не менее блестяще повел дела.

Имя Гутенберга, как изобретателя, мало было известно в Майнце. Фуст, завладев типографией, приписал заслугу изобретения себе и тщательно скрывал ото всех способ печатания книг. Его типография была обставлена богато, книги его издавались лучше, чем книги Гутенберга, и имя последнего оставалось в тени, тогда как имя Фуста переходило из уст в уста.

Шеффер, сделавшись после Фуста единственным владельцем типографии, оказался честнее своего прежнего союзника.

Желая огласить имя настоящего изобретателя, он издал несколько библий с надписью:

«В Майнце талантливым Гутенбергом было изобретено великое типографское искусство, которое было впоследствии усовершенствовано Фустом и Шеффером.»

С этих пор Гутенберг стал известен как изобретатель.

Но не долго пришлось существовать и типографии Шеффера.

В Майнце снова началась междоусобная война. Майнцский архиепископ Дитер был низложен, и на его место назначен Адольф Нассауский. Так как прежний архиепископ не хотел уходить добровольно, Адольф Нассауский осадил Майнц и взяли его приступом.

Рассвирепевшие войска ворвались в город, начали грабить дома и избивать жителей; они убили Шеффера и разграбили его типографию. Наборщики в страхе разбежались из города, захватив что каждый мог из имущества типографии.

Типография Гутенберга, по какому-то случаю, осталась нетронутой. Весть о нем, как об изобретателе дошла до Адольфа Нассауского. Он познакомился с ним, приблизил его к себе.

Но Гутенбергу не суждено было теперь продолжать свое дело. Он состарился и ослабел, силы ему изменили, и он не мог уже заведывать типографией. Эта сложная и трудная работа теперь была ему не по силам.

Он передал типографию своему товарищу Гюмери, и остался у него доживать свои последние дни.

Мирно и покойно кончил свою жизнь великий изобретатель. Он умер в 1468 году в кругу добрых людей, в родном городе, где он видел столько горя и лишений и где лишь под старость нашел покойный приют.

——————–

После смерти Гутенберга, книгопечатание постепенно распространилось по всему миру.

Типографские рабочие, покинувшие Майнц во время войны, разбежались по разным городам, захватив с собою буквы и другие типографские принадлежности. Многие из них открыли свои типографии и таким образом способствовали развитию книгопечатания. Мало-по-малу оно проникло во все европейские государства.

В России книгопечатание было введено при царе Иоанне Грозном.

Первыми русскими печатниками были диакон Иван Федоров и Петр Тимофеев. Первая типография была основана в Москве и называлась печатным двором. Но она существовала очень недолго.

Русские люди, враждебно относящиеся ко всяким нововведениям, решили, что книгопечатание — это дело дьявола; они разрушили типографию и выгнали первых печатников.

Но через несколько лет печатники снова вернулись в Россию и снова открыли типографию. На этот раз их деятельность была более счастливой. Они свободно начали работу, и с тех пор печатные книги стали распространяться в России. 

Таким образом книгопечатание облетело весь мир. Теперь нет ни одного уголка на земном шаре, где бы не знали этого великого искусства и не пользовались бы им в самых широких размерах.

Прежде, до открытая книгопечатания, чтением книг занимались очень немногие; книги были очень дороги, так что ими пользовались только богачи, бедные же люди совершенно не имели возможности читать; кроме того, книги были исключительно духовного содержания: библии, евангелия, псалтыри.

С открытием книгопечатания появилось много светских книг самого разнообразного содержания; книги стали продаваться дешевле, так что даже бедные люди могли ими пользоваться; увеличилось число читателей, люди стали образованное и умнее. Наука быстрыми шагами пошла вперед и проникла во все уголки земного шара. Книги распространились везде, попали даже в самые отдаленные глухие деревни.

В настоящее время, когда книг печатается так много и они так доступны, когда в книге можно найти ответ на всякий вопрос, когда она является первым учителем и другом человека, кажется странным, что было время, когда не было книг.

Сбылись пламенные надежды изобретателя. Его великое открытие подвинуло вперед все человечество. Оно своим ярким светом рассеяло мрак, в котором жили люди и вывело их из темноты. Имя Гутенберга, незаметного и гонимого при жизни, облетело весь мир, сделалось бессмертным.

Люди помнят великого изобретателя и воздвигают ему памятники для того, чтобы увековечить его имя. Но эти памятники, созданные руками людей, эти чугунные и мраморные изображения ничтожны в сравнении с другими памятниками, которые оставил после себя сам Гутенберг. Эти памятники — книги. Каждая книга напоминает нам о Гутенберге, каждая буква является свидетелем того, что давно-давно, 500 лет тому назад, она вышла на свет из-под рук изобретателя.

Книги — это вечный памятник славы Гутенберга. Чем больше будет книг, чем больше будет людей, читающих книги, — тем громче будет эта слава, тем чаще будут люди вспоминать о великом человеке, который открыл всему человечеству широкий путь к знаниям и свету.

М. Клокова. Иоганн Гутенберг, изобретатель книгопечатания. С 17 рисунками. М.: Школьная библиотека. Товарищество типографии А. И. Мамонтова, 1908

Добавлено: 12-04-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*