K. M. Фофанов. Вступительная статья к книге «К. Фофанов. Стихотворения»

К. М. Фофанов

«Принц и нищий» — под этим несколько претенциозным заглавием, напоминавшим о романе Марка Твена, напечатал А. Измайлов свои воспоминания о К. М. Фофанове — статью, сохраняющую до настоящего времени значение наиболее полной сводки биографических данных о поэте. 1 Перейти к сноске В восприятии современника в Фофанове воплощались оба персонажа американского писателя. Сказочным принцем представлялся он в своих звучных стихах, которые умел декламировать с таким неподдельным вдохновением, а на виду у всех, соприкасавшихся с ним, была его безалаберная, жалкая жизнь опустившегося неудачника.

Несложная, бедная событиями биография Фофанова представляет собою во многих отношениях типичную для дореволюционной России биографию даровитого самоучки, добившегося благодаря своему таланту общего признания, но не сумевшего обеспечить себе сколько-нибудь сносное существование. Газетным и журнальным денщиком, спешившим обменять только набросанные строчки стихов на скудный гонорар, оставался Фофанов на протяжении всей своей литературной деятельности. Это накладывало печать не только на внешний бытовой уклад его жизни, но и на самое существо его поэтической работы, тем более что Фофанов почти с первых же печатных выступлений оказался тесно связанный с издателем «Нового Времени» А. С. Сувориным, умным, но беспринципным реакционным журналистом, умевшим подчинять своему растлевающему влиянию гораздо более устойчивых писателей, чем автор «Иллюзий».

Константин Михайлович Фофанов родился в Петербурге 18 (30) мая 1862 года. Его отец, родом крестьянин из Сердобска, перечислившийся в купечество, владел на Васильевском острове небольшим домом и лесным двором, но, пустившись в рискованное предприятие, лишился почти всего состояния. В обстановке семейного разорения прошли детские годы поэта, воспитанию которого уделялось мало внимания.

Правильного образования Фофанов не получил, обучался в нескольких частных пансионах (Эмме, Кестнера и др.), затем в городском училище, из которого вышел не закончив второго класса. Пробелы в образовании отчасти пополнялись чтением, но и оно носило бессистемный характер. Стихи Фофанов начал писать с тринадцати-четырнадцатилетнего возраста. Домашние не сочувствовали его литературным занятиям, и это привело к уходу поэта из семьи.

Девятнадцати лет Фофанов выступил впервые в печати со стихами «Из библейских мотивов» в газете «Русский Еврей» от 8 июля 1881 года (под псевдонимом «Комифо», составленным из начальных слогов имени, отчества и фамилии поэта). С этого времени началась его постоянная работа в различных повременных изданиях. В восьмидесятых годах он помещал лирические стихотворения и поэмы в «Новом Времени». «Всемирной Иллюстрации», «Восходе», «Устоях», «Игрушечке», «Веке», «Живописном Обозрении», «Роднике», «Наблюдателе», «Нови», «Звезде», «Севере», печатал юмористические стихи в «Осколках» (под псевдонимом «Барон Клякс»), наконец, испытывал свои силы в прозе, опубликовав в 1882—1883 годах в «Веке» два рассказа — «Злополучная» и «Часы украли», а в 1888 году в «Русском Богатстве» третий — «Первые цветы». Это были очень слабые, сентиментальные произведения, в которых не обнаруживалось даже простой житейской наблюдательности; от продолжения работы в прозаических жанрах Фофанов отказался после первых же неудачных шагов. Несмотря на довольно значительное количество стихотворений, появившихся в повременной печати, имя Фофанова оставалось до конца восьмидесятых годов малоизвестным. Едва ли не первым, печатно выразившим одобрение молодому автору, был С. Я. Надсон, расцвет популярности которого совпал с начальными годами литературной деятельности Фофанова. Одно из критических обозрений в майских номерах газеты «Заря» за 1886 год Надсон заканчивал следующими строками: «Два слова о поэзии: упорно надеясь рано или поздно заинтересовать читателя русской поэзией, обыкновенно игнорируемой нашей критикой, я обращаю его внимание на молодого поэта г. Фофанова, обладающего, по-моему, большим дарованием чисто художественного оттенка. К сожалению, г. Фофанов преимущественно печатался в мелких журналах и поэтому известен немногим». В подтверждение своих слов Надсон выписывал целиком стихотворение «Когда, удалившись от зол суеты…» и продолжал: «Стихотворение это не без недостатков, но романс из него вышел бы прелестный, певучий, грациозный…» Этот беглый отзыв, перепечатанный в год смерти Надсона в отдельном издании его «Критических очерков», явился рекомендацией, побудившей литературные круги обратить большее внимание на начинающего поэта.

Весной того же 1881 года, в котором Фофанов дебютировал в печати, он познакомился со своей будущей женой, Лидией Константиновной Тупыловой, в то время четырнадцатилетней гимназисткой. Знакомство состоялось через сестер поэта и началось с просьбы написать стихи в альбом. Наивные полудетские отношения, окрепшие с годами, получили отражение в некоторых циклах ранних лирических стихов Фофанова (стихотворение «Ты помнишь ли, подруга юных дней…» и др.). Стесненные материальные обстоятельства принудили Тупылову еще до окончания учебного курса оставить гимназию и заняться педагогической работой. К этому времени относится первое формальное брачное предложение Фофанова, отвергнутое невестой по настоянию матери (родственники девушки относились резко отрицательно к ее роману и неоднократно запрещали ей продолжать знакомство с поэтом, «солидность» которого не внушала доверия). Тупылова переехала воспитательницей в Кронштадт и собиралась уйти в монастырь (см. связанные с этим эпизодом стихотворения «О келье мрачной и печальной…» и «Когда, удалившись от зол суеты…»). Вынужденная разлука не охладила уже определившихся чувств, и когда в начале 1887 года выход первой книжки стихов несколько укрепил материальное положение Фофанова, он сделал вторичное предложение Л. К. Тупыловой, — летом 1887 года состоялась их свадьба.

Первый сборник «Стихотворений» K. Фофанова, выпущенный книгоиздательством Г. Гоппе, вызвал в общем малоодобрительные критические отзывы. Однако, если выход этого томика не укрепил репутации поэта в широких читательских слоях, то заставил отнестись к нему внимательнее в литературном кругу. Выше уже приводился отзыв Надсона. А. П. Чехов писал 12 января 1888 года Д. В. Григоровичу: «Из поэтов начинает выделяться Фофанов. Он действительно талантлив, остальные же, как художники, ничего не стоят». Рассказывали, что маститый А. Н. Майков в каком-то литературном доме обратился к собеседникам с вопросом: «Знаете ли, господа, кто, по-моему, у нас теперь самый талантливый, самый крупный поэт, приближающийся к Пушкину?», и, не дождавшись отпета, заключил: «Это наш приятель Фофанов! В нем сидит необычайное дарование, удивительное чутье, и будь он начитан и образован, это была бы гордость русской литературы». 2 Перейти к сноске

У Фофанова составился довольно широкий круг литературных знакомств. Он сблизился с И. И. Ясинским, Д. С. Мережковским, В. И. Бибиковым, М. Е. Альбовым, К. С. Баранцевичем, Л. Е. Оболенским. Н. С. Лесковым, познакомился с Я. П. Полонским, А. Н. Майковым, А. Н. Плещеевым, был частым посетителем поэтических пятниц у Полонских, литературных вечеров у И. Ф. Горбунова, А. И. Лемана, В. Л. Величко. Особенно дружелюбные отношения связывали Фофанова с знаменитым художником И. Е. Репиным, написавшим в 1888 году известный портрет поэта с обращением ввысь, горящим вдохновением взором. В отрывочных воспоминаниях Репин рассказывал о Фофанове:

«В нем было что-то вулканическое… горел он всегда собственным, вечно неведанным, вечно новым огнем. Его личный свет был до невероятности разнообразен и неровен… Как бы ни была бедна, тесна, неуютна и уж совсем не комфортабельна обстановка его кабинета, стоило только ему начать чтение своей пьесы, все преображалось. Он был уже неузнаваем: куда девалась эта манера одичалости, застарелой бедности. В нем уже светилось ярко и сильно самосознание, самоуважение… В половине восьмидесятых годов прошлого века в моей мастерской, у Калинкина моста, собирались литераторы и художники, и часто фигура Фофанова была центром вдохновенного подъема всего собрания. Голос поэта гремел и властно увлекал слушателей; дальние становились на стулья, на платформы моделей, чтобы лучше видеть и яснее слышать автора сонетов. Поэт был неузнаваем; в нем являлось нечто царственное в жестах. Живописные волны светлых волос делали красивой эту страстную голову. Он внушал высокое, положительное настроение». 3 Перейти к сноске

В этом почти восторженном рассказе Репин по вполне понятным причинам умолчал о том, что импонировавшее слушателям возбуждение Фофанова носило часто искусственный характер, что уже в эту пору он страдал хроническим алкоголизмом, исказившим в дальнейшем жизнь писателя и неоднократно приводившим его в палаты психиатрической больницы.

Конец восьмидесятых годов был, по свидетельству А. К. Фофановой, самым счастливым периодом в жизни поэта. Эти годы были также наиболее плодотворными в его литературной деятельности. Не прекращая работы в газетах и мелких журналах, он вступает в число сотрудников толстых ежемесячников — «Русской Мысли», «Русского Богатства», «Северного Вестника». Уже через два года после выхода первого сборника «Стихотворений» из вновь написанных стихов составился второй томик, выпущенный издательством А. С. Суворина весной 1889 года. Однако первый относительно светлый период жизни Фофанова завершился тяжелым нервным заболеванием — галлюцинаторным помешательством, потребовавшим продолжительного лечения и ставившим под сомнение возможность дальнейшей литературной работы.

По выходе из больницы, в которой Фофанов провел шесть месяцев, он поселился по совету врачей с семьей в Гатчине (с 1890 года). Здесь прошли следующие тринадцать лет жизни поэта. Л. К. Фофанова открыла в Гатчине небольшое приготовительное училище для мальчиков и девочек. В нем не собиралось больше восемнадцати ребят, но педагогические заработки жены вместе с литературными гонорарами мужа позволяли Фофановым кое-как сводить концы с концами, хотя с каждым годом это становилось труднее: семья вырастала, а жизнь самого К. М. Фофанова приобретала все более беспорядочный характер.

Самыми крупными событиями в биографии поэта этого периода были даты появления отдельных изданий его стихов. В 1892 году книгопродавцем М. В. Поповым был выпущен сборник «Тени и тайны» — самая лучшая и зрелая книга Фофанова. В 1896 году А. С. Суворин издал в пяти частях его «Стихотворения»: часть I — «Маленькие поэмы», часть II — «Этюды в рифмах», часть III — «Снегурка», часть IV — «Майский шум», часть V — «Монологи» (в этом издании была перепечатана большая часть материала из тома «Стихотворений» 1889 года, но не вошла ни одна пьеса из сборников 1887 и 1892 годов, сохраняющих, таким образом, самостоятельный интерес). Наконец, в 1900 году А. С. Суворин издал еще одну книгу Фофанова — объемистый том «Иллюзий» (в него вошли стихотворения и поэмы, написанные во второй половине девяностых годов). По существу это был последний сборник стихов поэта. В 1910 году вышли две его небольшие брошюрки — «После Голгофы» (цикл пиэтических стихотворений, занимавших, вообще говоря, значительное место в творчестве поэта) и «Необыкновенный роман», — написанная еще в 1899 году, но отвергнутая всеми редакциями неудачная поэма в октавах на тему пушкинского «Домика в Коломне». Эти книжечки не преследовали, однако, цели объединения написанных после «Иллюзий» произведений, и разбросанные по многочисленным газетам и журналам стихи Фофанова последнего десятилетия его жизни ни разу собраны не были (перечисление всех изданий, в которых поэт сотрудничал за эти годы, составило бы длиннейший список из десятков названий; постоянно печатались его вещи в «Новом Времени>, «Русском Вестнике», «Журнале для всех», «Ниве» и «Литературных приложениях» к «Ниве»; существенно отметить участие поэта в изданиях символистов — «Северных Цветах» и «Новом Пути»).

В 1904—1905 годах Фофанов жил в Новгороде и Старой Руссе. Здесь познакомился с ним А. М. Горький, рассказавший в письме к Вл. Смиренскому о своих встречах с поэтом: «Лично Фофанова я не знал. Видел часто на улицах Старой Руссы в 904 или 905 годах. Он был невыносимо, до страшного жалок, всегда пьяный, оборванный и осмеиваемый, но как бы ни был он сильно пьян, его небесно-голубые глаза сияли именно так, как это изобразил Репин… Несколько раз он присылал ко мне за деньгами… Сам Конст. Мих. был у меня лишь однажды и… совершенно пьяный. Я был болен, лежал; говорил он что-то бессвязное, непонятное, махал рукою в сторону курорта. Наконец я понял, что он ругает кого-то, бормочет нечто похожее на: «они лечатся, а мы умираем…» Потом спросил вина, и С. Т. Морозов увел его в столовую, где он, выпив, уснул на диване, а через час или два незаметно ушел…» 4 Перейти к сноске

Последние годы жизни Фофанов провел в Петербурге и под городом, жестоко нуждаясь. В мае 1911 года в редакцию одного из столичных изданий пришла жена поэта и сообщила, что он безнадежно заболел. Это известие взволновало литературную общественность. Были найдены средства; больного перевезли в благоустроенную частную лечебницу доктора А. С. Камераза на Васильевском острове. В тот же день состоялся врачебный консилиум, установивший у Фофанова крупозное воспаление левого легкого при общем крайнем истощении всего организма. 16 мая в положении больного произошло дальнейшее ухудшение, началось бредовое состояние, а 17 мая 1911 года, накануне 49-й годовщины рождения, К. М. Фофанов умер.

Отношение критики к творчеству Фофанова определилось в основных чертах при обсуждении первого сборника его «Стихотворений» 1887 года. Буквально во всех отзывах отмечалась крайняя неровность, неравноценность включенных в книгу стихов. Наряду с оригинальными и вполне зрелыми пьесами, обличавшими крупное дарование поэта, в ней было помещено много заурядных и даже совсем слабых, ученических стихотворений. «Талант г. Фофанова, — писал в «Новом Времени» пропагандировавший поэта В. Буренин, — действительно наивный талант: муза его поет, как поют птицы, не заботясь о том, что споется и как споется. И все, спетое этой музой в продолжении семи лет, г. Фофанов поместил в сборнике без всякого разбора: удачное наряду с неудачным, серьезное наряду со вздорным. В книге более двухсот пьес; из числа их, конечно, следовало бы около трети исключить совсем, около трети сократить и тщательно обработать; тогда сборник производил бы впечатление несравненно более выгодное, чем теперь». 5 Перейти к сноске В более резкой форме повторяли это же утверждение другие рецензенты.

То, что казалось при появлении первой книги стихов следствием молодости, невыработанности поэта — недостаточно строгое и критическое отношение к своему творчеству, неумение отобрать наиболее удачные пьесы и ограничиться ими при подготовке книги, — повторилось при выходе дальнейших сборников. Ряд стихотворений Фофанова, поразивших современников своей напевностью, разучивался наизусть, вошел в хрестоматии, перелагался на музыку (например, его знаменитое «Звезды ясные, звезды прекрасные…»), вместе с тем многочисленные небрежности, неудачные обороты и кричащие созвучия искажали подчас его лучшие строки и давали повод к постоянным насмешкам. Анекдотическими сделались его «Луны двурогий диск» («Еще гарем не спал…») или каламбурное «Оку незримый», звучащее как «Окунь незримый» («Отче наш»).

По общему объему творческого наследия Фофанов принадлежит к числу плодовитейших русских поэтов. В его сборниках насчитывается около полуторы тысячи пьес — лирических стихотворений, поэм, драматических сцен, примерно столько же рассеяно по разнообразным изданиям, но во всей этой массе найдется лишь небольшое количество действительно безупречных произведений. Благодаря им он пользовался заслуженной популярностью среди современников, благодаря им он вошел в историю русской лирики.

При внешнем разнообразии поэзия Фофанова замыкается в узкий круг тем. Художественное зрение поэта сильнейшим образом обусловлено его романтическим мироотношением, носящим идеалистический характер. Для лирики Фофанова чрезвычайно типичен идеалистический мотив противопоставления поэзии и прозы, мечты и действительности:

У поэта два царства: одно из лучей
Ярко блещет — лазурное, ясное,
А другое безмесячной ночи темней.
Как глухая темница, ненастное.
В темном царстве влачится ряд пасмурных дней,
А в лазурном — мгновенье прекрасное.

Творческое вдохновение, по мысли Фофанова, вырывает художника из власти действительности, в которой влекутся унылые, как близнецы похожие друг на друга дни («Лишь вымыслу возможна новизна!»). Мир искусства для него — мир вымысла, мир чаемого и воображаемого. Душа поэта, — рассказывает он в одном стихотворении, — заключена в таинственный сумрак глубокой пещеры, населенной змеями и гадами, «сквозь стены пещеры жизнь дико рокочет», но вот зажигаются огни вдохновения и —

Узорами радуют
Свивается плесень,
И слышатся звуки
Торжественных песен.

Оттого Фофанов так охотно разрабатывал, истолковывая их на субъективно-романтический лад, сюжеты волшебных сказок (на них построено большинство его поэм), оттого у него так много стихов о чудных снах и фантазиях. «Фантазиями» озаглавлен один из разделов его первой книги, а последняя названа «Иллюзиями». В тех же случаях, когда поэт обращался к действительности, он делал это не затем, чтобы открыть в ней поэзию, а чтобы украсить ее блестками своей искрометной фантазии.

Не правда ль, все дышало прозой,
Когда сходились мы с тобой…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А посмотри — в какие речи,
В какие краски я облек
И наши будничные встречи,
И наш укромный уголок.

Нельзя сказать, чтобы эта субъективно-романтическая и насквозь идеалистическая концепция сложилась у Фофанова с первых же шагов его литературной деятельности или чтобы он придерживался ее вполне последовательно (в таком случае его поэзия не пережила бы своей эпохи). В многочисленных стихотворениях о призвании поэта (одна из излюбленных тем Фофанова) он намечал иные цели творчества, чем уход от действительности:

Нет, я буду писать по утру,
Ночь диктует волшебные сны,
Ночь пленяет мечтами меня…
Мы, поэты, должны
Петь волненья тревожного дня.

Вина за укрепление поэта на ложных эстетических позициях падает в значительной степени на реакционную критику восьмидесятых-девяностых годов и в первую очередь — на Буренина, законодателя литературных оценок «Нового Времени». К этому критику-реакционеру, воскрешавшему теорию «чистого искусства», обратился Фофанов со своими первыми стихотворениями и в течение длительного периода относился к нему как к своему художественному руководителю. Литераторы, сотрудничавшие в прогрессивной печати, отмечали, что «теория, уполномочивающая художника насвистывать и нащелкивать все. что взбредет в голову, имеет на г. Фофанова вредное влияние», что он «поступает по совету некоторых критиков, дозволяя своей фантазии вольно разгуливать по белу свету», 6 Перейти к сноске а Буренин, травивший в своих фельетонах Надсона за демократизм и гражданственность его лирики, противопоставлял ему Фофанова. которого превозносил именно как представителя «чистого искусства». «Наивная, небрежная, даже порою неряшливая муза [Фофанова], говоря без всякого преувеличения, превосходит многих современных муз, раздуваемых quasi-либеральной критикой, столь благосклонной к фразистой рутине. У г. Фофанова есть то, чего не имеют разные стихотворные фразеры и балансеры на либерально-рифмованных фразах: у него есть свежий, непосредственный талант, его стихи блещут образами, искренним поэтическим чувством». 7 Перейти к сноске Подобные же похвалы Фофанову приходилось выслушивать и от рецензента официозного «Правительственного Вестника», одобрявшего стихи поэта за то, что в них «обнаружилось отсутствие давно утомившей русскую читающую публику тенденциозности, очевидное сочувствие идеалам чистого искусства». 8 Перейти к сноске

Между тем тяга к действительности, пугавшей, но вместе с тем и манившей Фофанова, прорывалась в стихах поэта. Реалистическими тенденциями отмечена его «Весенняя поэма», реалистический сюжет положен в основу самого крупного по объему произведения Фофанова — «повести в стихах» «Поэтесса». Это — просторный рассказ о провинциалке, искавшей в наивном поэтическом творчестве выхода из мертвящего однообразия уездного быта, бежавшей от мужа в Петербург, но разочаровавшейся в своих талантах и умершей в глухой деревушке, куда она отправилась на борьбу с голодным тифом. В этой повести проскальзывали столь ненавистные литературным советчикам поэта демократические «тенденции», а для обрисовки деревни он нашел теплые слова, высказав надежды, оправдавшиеся в наши дни:

Простое, бедное селенье,
Избушки, крытые щебнем.
Плетень убогий огородов.
Но здесь еще невинным сном
Таится жизнь грядущих всходов —
Она проснется с новым днем!
Дай волю Ванькам и Парашам,
Дай свет их зоркому уму, —
И будет то, что в мире нашем
Еще не снилось никому!

Смутные, но несомненно демократические тенденции согревали многие сказки поэта (см., например, его поэму «Очарованный принц»), сказывались они и в его интересе к фольклору, но вполне свободно проявились только в вещах, к печати не предназначавшихся. В узком литературном кругу Фофанов славился как искусный версификатор, набрасывавший с поразительной быстротой и легкостью стихи на разнообразные случаи. Ни одно литературное сборище не обходилось без его импровизаций, из уст в уста передавались его экспромты и едкие эпиграммы, часто затрагивавшие политические темы. Но это была, так сказать, неофициальная область творчества поэта, не подлежавшая широкому оглашению. Сам он не сохранял своих импровизаций, его современники их не записывали, и до нас они дошли в самых скудных отрывках. Вот несколько образцов «потаенной музы» Фофанова.

В 1907 году по поводу разгона Государственной думы второго созыва он писал:

Опять разогнана свобода.
Затмилась тучами заря.
Неволя русского народа
Есть воля русского царя.

К 1911 году относятся строки:

Я — убежденный демократ:
Душой кощунственной своею
Я не шучу. Я даже рад
Помочь и царскому лакею.
Но вот в чем горе и беда:
По знаку незнакомой феи
Лакей кричит мне «господа»,
А я — господ чиню в лакеи.

На обороте открытки, изображающей Дворцовую площадь и Александровскую колонну со статуей ангела, Фофанов набросал строки по поводу кровавой расправы царской полиции с революционными демонстрациями (стихи помечены 12 июля 1909 года):

Надо ангела терпенье,
Чтобы так терпеть,
Чтобы, видя дни гонень,
Молодежи избиенье,
Со столпа не улететь!

В свое время пользовались известностью стихи Фофанова, вызванные полицейскими преследованиями, которым подвергался Горький в Америке («В свободном городе Нью-Йорке поэтов лавры очень горьки…»), надпись к портрету Николая II («Он вами властвует лет десять, но если хорошенько взвесить, портрета кажется мне мало: недоставало б вам повесить и самого оригинала!»), эпиграммы на митрополита Антония («Уже митрополит Антоний не пастырь, а церковный скот…»), на бездарного поэта К. Р. — царского дядю Константина Романова («Великий князь — пиита малый…») и др. 9 Перейти к сноске

Тем не менее значение «потаенной» политической поэзии Фофанова не следует преувеличивать. В его антиправительственных эпиграммах и стихах на случаи много фрондерского по отношению к самодержавию, но подлинного революционного пафоса в них нет и следа. Тяга к юмористически-каламбурному стилю проявляется в них гораздо отчетливее, нежели стремление к глубокой, разящей и разоблачающей сатире.

В сборниках стихотворений Фофанова общественные, а тем более злободневные мотивы представлены слабо. В ранних пьесах это — бледные отзвуки тем, гораздо полнее разработанных у Надсона: жалобы на торжествующее в мире зло (см. совершенно «надсоновское» и вместе с тем риторическое «Мир ликует в безумии алчном своем…»), жалобы на безвременное (см. гимн «Отошедшим»: «Мы робкое, больное поколенье… мы к миру холодны, и мир к нам равнодушен: мы не умеем жить!»), туманные мечтания о грядущем царстве справедливости («Что ни день, то новые желанья…»). Реакционные восьмидесятые годы сделали стихи Фофанова на общественные темы стихами пессимистическими, наметили в них мотивы отказа от демократизма, развили в его поэзии черты эстетства и импрессионизма, утвердили в них апологию «чистого» искусства. Даже в навеянных разгулом реакции стихах 1906—1907 годов чувство гражданской скорби выливается в смутные философские размышления (см. стихотворения «В мире душно и позорно…» и стансы «Когда войдут стремленья молодые…»). Написанная в 1906 году четырехактная драма в стихах «Железное время», посвященная революционным событиям, была запрещена цензурой и в печати неизвестна. В книгах и журнальных публикациях поэта гражданские мотивы занимают самое скромное место.

Фофанов — по преимуществу лирик, элегически настроенный певец интимных переживаний, и это роднит его с целой группой поэтов, порожденных общественной реакцией восьмидесятых и начала девяностых годов и «исповедывавших» идеи «искусства для искусства», — А. А. Голенищевым-Кутузовым, С. А. Андреевским, Д. Н. Цертелевым и др. Лучшие стихи Фофанова — стихи о природе, в них с наибольшей полнотой проявилось его поэтическое дарование, они и количественно занимают первое место в его творческом наследии. Коренной петербуржец, не уезжавший на юг дальше Москвы, Фофанов улавливал очарование бедного северного пейзажа и умел находить для него точное выражение. И если в бесчисленных стихах о природе, служившей источником вдохновений ряду поколений, поэт неизбежно повторялся, то он находил этому, со своей точки зрения, убедительное оправдание, выраженное с чисто гейневской грациозной иронией:

Ты сказала мне: «Как скучно
Нынче пишут все поэты;
И у этого печалью
Переполнены сонеты.

Те же грезы, те же рифмы!..
Все сирени… да сирени!..» —
И, зевая, опустила
Кингу песен на колени.

А над нами в это время
Горячо лазурь сверкала;
На песке узорной сеткой
Тень от веток трепетала.

В кленах зыбью золотистой
Блеск мигал, играя с тенью.
Пахло липами и медом
И цветущею сиренью.

И сказал тебе я: «Видишь,
Как прекрасны чары лета,
Но стары они. как вечность,
Как фантазия поэта…»

Поэзия Фофанова примыкает к классической русской лирике XIX века и ближе всего — к лирике Тютчева, Фета и Полонского. С ними роднят его тематика стихов и общие принципы лирической композиции, в частности поэтического словаря. Впрочем, творчество Фофанова пропитано литературными реминисценциями, и в список поэтов, так или иначе на него повлиявших, пришлось бы включить почти всех русских корифеев. Можно наметить десятки его стихотворений, являющихся перепевами классических образцов. Так, фофановские «Три блага» пересказывают «Три ключа» Пушкина, на тему «Воспоминания», с сохранением пушкинского метра, написано стихотворение «Горячею волной стучится кровь в виски…», «под Лермонтова» написано «Все в ней загадка или тайна…», «под Полонского» — роман «Помнишь, там, на той поляне…», а в стихотворении «Юность» неожиданно возникают ритмы никитинского «Вырыта заступом яма глубокая» (при совершенно иной тематике):

Юность забитая, юность бездольная,
Молодость шумная, молодость скромная,
Гимн я тебе посвящаю одной.

Однако, при всей близости к классическим традициям русской литературы, в поэзии Фофанова ясно дают себя знать декадентские, упадочнические черты, определяющие ее место в кругу предсимволистской поэзии, сближающие имя ее автора с именами «предтеч» русского символизма: К. Случевского, С. Андреевского, М. Лохвицкой и его первых «глашатаев»: Н. Минского, Д. Мережковского, Ф. Сологуба и др.

Фофанов — художник переходного типа.

Лучшие, сильнейшие, наиболее реалистические стороны его поэзии связывают ее с классикой. Но в творчестве Фофанова в то же время уже явственно проступают тенденции предсимволистской поры. С символизмом Фофанова роднит многое: и лирико-индивидуалистическая тема ряда стихов, и пессимистическое мироотношение, четко сказавшееся в стихотворениях, проникнутых чувством смутной и безотчетной тревоги («Двойник», «Лабиринт», и особенно «Чудовище»), и реакционно-романтическое противопоставление мечты и действительности, сознательно «углубленное» символистами (Ф. Сологубом в первую очередь), и импрессионистские тенденции, превращающие его поэзию в ряде ее образцов в поэзию чувственных переживаний и заменяющие порой логическое развертывание лирической темы многих стихотворений поэта ассоциативным сцеплением образов и звуков. Иначе говоря, с символистами Фофанова роднят как раз наиболее антиреалистические тенденции его творчества — тенденции, развивавшейся в нем (с наибольшей интенсивностью в его поздний период) под знаком отказа от классики.

Не случайно и декаденты в течение ряда предреволюционных лет окружали имя Фофанова уважением, граничащим с почитанием. В начале века Фофанов был привлечен символистами к участию в их печатных органах: альманахах «Северные Цветы» и журнале «Новый Путь». Крупнейший символист, организатор и вождь русского символизма Валерий Брюсов чрезвычайно высоко ценил Фофанова, называл его «настоящим, прирожденным поэтом», «поэтом-импрессионистом», особо выделяя такие его стихотворения, как «Чудовище» и «Старые часы», символика которого совершенно в духе ранне-символистского импрессионизма подчеркнута тщательно выписанной конкретностью деталей. «Демонстративно испытывал» фофановское влияние и декадентский поэт — эгофутурист Игорь Северянин (ныне скатившийся в эмиграцию), «углублявший» отрицательные, антиреалистические черты поэзии Фофанова, таких ее манерных произведений, как, например, поэма о «царевиче пылком Триолете» и др.

Фофанов — поэт переходного периода, один из тех писателей, творчество которых, еще связанное с классическими традициями, уже предвещало наступление декаданса и отказ от реализма, закрепленный в русской литературе символизмом с средины девяностых годов. Именно поэтому в наследии Фофанова для нашей советской поэтической культуры представляет наибольший интерес линия, выражающая стремление поэта к освоению и обогащению традиций классической поэзии.

Но и Фофанов «предсимволистский» не лишен для нас художественной и познавательной ценности. Ибо и те произведения его лирики, которые расчищали дорогу декадентству, остаются в большинстве своем художественно-яркими памятниками, с большой искренностью раскрывающими нам трагедию индивидуализма, выросшего в сложившегося в обстановке реакционных восьмидесятых годов.

М. Клеман

В тексте 1 А. Измайлов, Принц и нищий (Из воспоминаний о К. М. Фофанове), «Исторический Вестник», 1916, кн. 5, стр. 459—478.
В тексте 2 С. У—ц, Из литературного прошлого нашей столицы, «Наша Старина», 1915, кн. 6, стр. 517.
В тексте 3 Газета «Дачница», 1912, № 1.
В тексте 4 Вл. Смиренский, Из переписки с М. Горьким, «Жернов», 1926, № 6.
В тексте 5 «Новое Время», 1887, № 3957.
В тексте 6 «Русские Ведомости», 1889, № 9.
В тексте 7 «Новое Время», 1887, № 3957.
В тексте 8 «Правительственный Вестник», 1889, № 65.
В тексте 9 См. публикацию политических Фофанова в № 60 (551) «Литературной Газеты» от 29 октября 1935 г., в «Книжных Новостях», 1936, № _9 и 1937 № 11, а также в процитированной выше статье А. Измайлова в «Историческом Вестнике», 1916, кн. 5.

К. Фофанов. Стихотворения. Библиотека поэта. Малая серия №9. Вступительная статья и редакция текста М. Клемана. Л.: Советский писатель, стр. 3-24, 1939

Добавлено: 04-03-2018

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*