К свету (Ласково светят весенние ночки…)

    Отрывки из поэмы

   I.

Ласково светят весенние ночки…
В воздухе все еще есть холодок —
А уж на речке взломало ледок,
Луг зеленеет, прорезались почки;
Только в глуши неоглядных лесов
Медленно тают сугробы снегов;
Темное царство безжизненных сосен —
Веет зимою; там холод несносен!..

Утром земля покрывается паром,
Стелется серая мгла над водой,
Чу! — прогремело… С весенней грозой!
Сердце покорно таинственным чарам —
Так открывай же им душу скорей
И на просторе воскресших полей
Песне твоей отзовутся станицы
Словно на праздник слетавшейся птицы.

Сколько их, Боже мой, с запада, с юга
Стая за стаей — летят и летят.
Выси небесные гулко звенят,
Заяц кидается в чащу с испуга;
Тихо на север из дальней земли,
Словно рыдая, плывут журавли…
Наших охотников страсть и забота —
Вкусная дичь населила болото.

   II.

Солнце с утра разгорелося славно,
Золотом прыснув, пригрело меня.
Ожил я разом, скорей на коня!
И по лугам этим, мертвым недавно,
Празднуя гибель колдуньи-зимы,
Мчусь, как узник из душной тюрьмы.
Вся-то дорога избита, изрыта —
Звонко на ней отдаются копыта.

Эк расшалилася наша речонка!
Мостик тут был — и его унесла.
Зла да не страшна она. Из села
Бойко ее переходит девчонка,
Вся изгибаясь. Стройна, как лоза,
Искрятся ярко, лукаво глаза…
Что ей! — Вода рубашонку замочит, —
Высушит солнце — она ж захохочет!..

В понизье сочном собралося стадо.
Песик лохматый, виляя хвостом,
Мчится за важным рогатым быком;
И — деревенских мальчишек отрада —
В мелкой траве, бородаты и; злы,
Тут толстолобые бродят козлы.
Мимо! А солнце все выше и ярче,
День разгорается жарче да жарче…

Я миновал перелесок знакомый:
Тянутся вниз обгорелые пни,
Злую тоску нагоняют они.
Помнится лес… С поэтической дремой
Чаща зеленая чудится мне:
Бедная! вся затрещала в огне,
Сосны смолистые ярко пылали;
Гнезда сгорели и белки пропали.

Да, тяжела ты, небесная кара!
Несколько дней тут курились костры;
С той невысокой, отлогой горы
Ночью я видел остатки пожара:
В понизье черном и мрачном порой
Струйка огня пробегала змей, —
Красными пятнами угли горели,
Трескались корни и злобно шипели.

Голые пни одинокой долины,
Скоро до вас доберется весна,
Сыплет цветы на могилы она,
Цепким плющом покрывает руины;
Годик один переймется, — смотри, —
Травкой затянутся сплошь пустыри,
Ельник подымется выше да краше,
И позабудешь пожарище наше…

   III.

Вон, за оврагом, селенье белеет.
Церковь старинная — скудный приход.
Причт поневоле постится весь год
И за тяжелой работой тупеет.
Хочешь не хочешь — проси по домам.
Плохо живется убогим попам.
Вида солидного нет и в помине.
Два-три снопа сиротеют в овине.

Пусты дворы, покривилися хаты.
Разом тощает измученный поп,
Краше ложится чахоточный в гроб.
Тут лишь одни мироеды богаты;
Тот же, кто с правдою в мире живет, —
До смерти бьется, как рыба о лед.
Прежде помещик тут был — прокутился
И, мужичков разорив, застрелился…

Есть у меня тут чудесные люди —
Добрых друзей дорогая семья:
Попик голодный, его попадья.
Боже! к обоим им милостив буди!
В робкой душе у несчастных друзей
Много таится прекрасных ключей.
Больше бы воли им, больше простора,
Встали бы разом, оправились скоро!

   IV.

Помню я добрые, старые годы.
Честен и смел был мой друг молодой,
Гордо он шел на борьбу с нищетой —
Верил он в силу добра и свободы.
Очи сияли, разила как меч
Полная страсти и мужества речь.
Думал идти он по селам убогим
Любящим братом, апостолом строгим.

Бедный священник! За трудной сохою
Вместе с крестьянином об руку шел.
Сколько борозд он по нивам провел,
Сколько посеял добра под рукою!
Почва ль мертва и бесплодна была, —
Жатва его ни одна не взошла.
Как до него — только мрак непроглядный
В этой среде пребывал безотрадной.

Годы тянулись. В борьбе с нищетою
Строгий апостол невидимо гас.
Любящий брат остается у вас
С кроткой душой и седой головою.
В тяжком труде опустился боец,
Весь он изломан, измучен в конец,
Но иногда в проповеднике старом
Мысль разгорается ярким пожаром.

   V.

Нежной, веселою, гибкой лозою
Всю его жизнь обвивала жена.
Как улыбается кротко она!
Как она в долгой борьбе с нищетою
Пламя любви до конца сберегла!
Как она, в области мрака и зла,
Доброй и милой остаться сумела,
Смелой и сильной на честное дело!

Если вражда собиралася тучей,
Если под иго он шею склонял, —
Голос её на борьбу пробуждал,
И воскресал он душою могучей.
Верный товарищ в беде и труде —
Эта былинка всегда и везде
В нем укрепляла улыбкой веселой
Гордую волю на подвиг тяжелый.

Вижу тебя я старушкой седою.
Сколько вокруг этих кротких очей
Мелких морщинок лучится у ней.
Дело, как прежде, кипит под рукою.
Хочет она до конца как-нибудь
Мужу сравнять утомительный путь,
Чтобы в душе его светоч молитвы
Не погасили житейские битвы.

   VI.

Мужа любила она, но кипучий
Бился еще в её сердце родник.
Дочери первый младенческий крик
В ней отозвался любовью могучей.

Не с благовонной и нежною розой,
Пышной царицею наших садов,
Не с васильками полей и лугов, —
Катю сравнил бы я с белой березой:
Словно береза — легка и стройна,
Быстро на свет поднялася она.
Каждым листочком своим трепетала,
Вволю прохладой и зноем дышала.

Солнечный луч её детские слезы
Разом сушил, как на листве росу.
Этой веселой березы красу
В долгие зимы щадили морозы.
Чуждая душным, темничным стенам,
Вволю бродила она по полям
И вырастала для жизни тяжелой
С громкою песней, с улыбкой веселой…

Заколосится ли пышная нива, —
Целые дни в ней проводить она,
Ясного, детского счастья полна,
Словно котенок веселый, игрива.
Ляжет и смотрит: колосья над ней
Шепчут, волнуясь, звучней и звучней,
Выше — бездонное небо синеет, —
Смотрит она в эту высь и немеет…

Невдалеке воробьиная стая
Шумно слетается зерна клевать:
Резвая Катя не смеет дышать,
Глазки раскрыла, глядит не моргая.
Любо ей видеть летучих воров.
Чу! вдалеке от проезжих возов
Скрип протянулся и замер. Над нивой
Прыснули хищники стаей болтливой.

Тишь… наливается рожь… Безмятежно
В воздухе знойном колосья стоят.
Возится мелкая мошка; жужжат
Пчелы в сторонке, задумчиво, нежно…
Кажется Кате — несется она
Над океаном без края, без дна.
Страшно ей, жутко!.. Как вдруг оборвется?..
Каркнет ворона — и Катя очнется…

Недалеко от соседней деревни,
Там, где кончались поля, за рекой,
Лес поднимался, глухой, вековой.
Сосны там были могучи и древни.
Катя его посещала одна,
В темных оврагах бродила она.
Пусть там кругом все печально и дико —
Знает она, где вкусней земляника…

Люб ей и воздух здоровый, смолистый.
Каждая просека ведома ей:
Здесь вот грибы уродились сочней,
Там отдохнет она в чаще тенистой.
Ввысь унесется ль приветливый взор,
Тонких ветвей замечает узор;
Слушает Катя, как будто впервые,
Что говорят ей вершины лесные.

Есть тут одна небольшая поляна:
Сосны ее обступили тесней,
Темный лопушник разросся по ней;
Катя сюда забиралася рано.
Любо ей было глядеть по утрам,
Как по могучим, корявым стволам
Клочья тумана цеплялись, клубились
И в неоглядную высь уносились.

   VII.

Катя с зарей просыпалася летом.
Вот она тихо идет над рекой.
Берег поднялся крутою стеной.
Словно склоняясь под зноем и светом,
Свесились ивы. Кругом тишина.
Где-то сонливо рокочет волна.
В листве зеленой, кудрявой, веселой,
Роем звенят золотистая пчелы.

Берег отложе, отложе ложится,
Ровною гладью желтеет песок,
Брошен на нем одинокий челнок.
Пена речная каймой серебрится.
Катя раздалась и в воду. Шутя
Брызжет алмазным дождем, как дитя;
Звонко смеясь, грациозною, гибкой —
Вьется в струях шаловливою рыбкой.

Белая, тонкая, вволю ныряя,
Катя плывет далеко, далеко.
Солнце над ней поднялось высоко.
Девственной нежностью ярко блистая.
Катя на берег ступает; в песок
Стройные ноги ушли. Ветерок
Каждую каплю алмазную смело
Снимет, лобзая лилейное тело.

   VIII.

Часто всю ночь у окошка зимою
Катя сидела. — Деревня заснет,
Яркая ночка над нею плывет,
Снег серебром загорит под луною.
Смотрит она в бесконечную даль:
Грустно, как будто чего-то ей жаль;
Из дому, как из тюрьмы безотрадной,
Рвется она на простор неоглядный.

Любо сидеть ей и слушать: порою
Скрипнет калитка и вновь тишина.
Шепот какой-то… Робеет она.
Лает собака вдали, за рекою.
Чу! у соседа проснулся петух…
Где-то блеснул огонек и потух…
Крепкие стены трещат от мороза…
Ласточкой вьется наивная греза.

Что это? — Правдой становятся сказки:
Кто-то подъехал, бряцая мечем;
Ярко сияет алмазный шелом…
Катя — царевна. Смыкаются глазки,
Эта светелка — роскошный чертог,
Вот он отважно вступил на порог, —
— Витязь мой смелый, жених мой избранный,
Ты ли со мной, королевич желанный?..

Катя очнулась и смотрит: далеко
Речка белеет, окована льдом;
Судно оставлено там, и на нем
Стройная мачта чернеет высоко.
Как бесконечен простор снеговой!
Вот, озаренная яркой луной,
Липа алмазною пылью сияет.
Девушка смотрит и вновь засыпает.

Липа не липа. В степи белоснежной
Ярко поднялся таинственный храм.
Что за колонны возносятся там!
Веет от них тишиной безмятежной.
Словно сияя румянцем зари,
Тихо стоят вдалеке алтари,
В небе теряется купол могучий,
Ходят под ним озаренные тучи.

Слышится грому подобное слово,
Молнии пали из туч, и кругом
Все засветилось небесным огнем.
Катя молиться и плакать готова.
Гимны звучат, оживляется храм;
Словно завеса, повис фимиам,
Вдруг разорвался, — как солнце сияя,
Чаша вдали поднялась золотая…

Вздрогнула Катя, глазенки открыла.
Утро. Из труб подымается дым,
Зорька сияет венцом золотым,
Белая тучка на небе застыла.
Тучку задело легонько лучом;
Тихо затлелась она и потом
Вспыхнула разом и, ярко пылая,
Меньше становится, словно сгорая.

Снежный простор золотится, алеет.
Липы стоят в самоцветных камнях.
Лодка, в речных позабытая льдах,
Словно в опаловом море чернеет.
Миг, только миг скоротечный один,
И поднялся мировой властелин —
Солнце над полем, селом и рекою
Властно короной блестит огневою.

День для труда, суеты и заботы,
День для страданья, борьбы роковой
С непобедимою, вечной нуждой!
Чу… вдалеке заскрипели вороты,
Слышится чей-то надорванный крик,
Гонит коня через силу мужик.
Вон на реку за студеной водою
Тянутся девки болтливой гурьбою…

   IX.

Катя в семье выростала на диво,
С нежной улыбкой, легка и стройна —
Чудною девушкой стала она:
Косы на плечи ложатся красиво,
Светит улыбка на алых устах,
Небо в её отразилось глазах.
Только порой эти очи не даром
Вдруг разгораются ярким пожаром.

Выросла Катя. Тревожная греза
Рвется давно на широкий простор.
Стал ей не люб зеленеющий бор, —
Тянется к свету и воле береза.
Словно над ульем в полуденный зной,
Пчел золотых подымается рой,
Как быстролетные пташки над нивой —
Роятся думы в головке красивой…

Катя прочла в эту пору не мало:
Книги — друзья на безлюдье немом;
Падало в душу зерно за зерном,
Ум развивался и чувство мужало,
Чуяло сердце, что там, далеко,
Яркая жизнь разлилась широко,
Словно река в половодье, ломая
Жалкие путы и все затопляя.

В этом селенье глухом, малолюдном,
В царстве убожества, грязи и сна —
Мир создала лучезарный она,
Страстно мечтая о городе чудном.
Весь он закован в холодный гранит,
Но под корой ледяною хранит
Мысли и слова победное пламя;
Веет там истины вольное знамя.

Сельская жизнь, словно струйка, сочится,
Там же шумит океан без границ…
Мучится Катя. Из душных темниц
Так на свободу колодник стремится:
Там за острожной, высокой стеной,
Небо и поле сияет весной,
Носятся песен знакомые звуки —
Тут же решетки, оковы и муки!..

Счастье не даром дается, а с бою.
Весны приходят с теплом и грозой.
Катя не робкой родилась рабой —
Смелое сердце не сломишь борьбою.
Если же гибель ему суждена,
Бурею пусть налетает она;
Хуже в бессмысленных гаснуть заботах
И задыхаться в зловонных болотах…

   X.

Много у нас на Руси неоглядной
Зреет высоких созданий в глуши
С девственной нежностью смелой души,
С сильною волей и верой отрадной.
Пусть на бойцов наша почва скудна,
Женщин дает нам не мало она,
Тех, что полны и под ношею крестной
Гордою силой, любовью небесной!

В них возрожденья залог благодатный,
Доброе жизни грядущей зерно;
Пышно кругом разрастется оно,
Жатвою станет оно необъятной.
Бодрый потомок колосья сберет,
Громко веселую песнь запоет.
В небе утонет она, догорая,
Сбросит оковы и песня родная.

Женщина, ты вековечной судьбою
Русь молодую спасти призвана, —
Та без следа погибает страна,
Где ты растешь безответной рабою.
Так подымайся от рабства скорей
И на просторе родимых полей,
Сбросив тебя придавившее бремя,
Дай нам свободное, сильное племя!

   XI.

Смелых вождей мы не мало встречали:
Честно несли они знамя борьбы
И, не пугаясь тяжелой судьбы,
Светоч во тьме высоко подымали…
Гнева была их исполнена речь,
Нас она часто разила, как меч;
Но, обреченные жертве кровавой,
Пали герои с бесплодною славой!

Как их встречали позорно, сурово;
Жаль, не могли они разом понять,
Что если старые формы ломать —
Старые люди их выстроят снова.
Дайте работников с сильной рукой,
С сердцем бестрепетным, смелой душой;
Женщина, вот твоя цель золотая;
Ты тут сильна и свободна, родная!..

То, что в нас мать воспитала с любовью,
Что мы всосали с её молоком,
Не истребишь ни крестом, ни пестом:
Стало для нас это плотью и кровью.
Женщина! В кротости нежной твоей
Много кипит животворных ключей!
Мать! ты одна нас выводишь из плена;
Так преклони ж перед нею колена!..

Катя искала полезного дела,
Думая: что ей глухая среда! —
Всякое поле арена труда, —
Школу устроить она захотела…
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Ты поняла, что в глуши неисходной
Честное дело любви и труда —
Замысел смелый — пройдут без следа.
Гаснут порывы души благородной,
Жизнь безлошадно ломает мечты.
Бедная Катя! не первая ты:
Есть уголки, где толпа отупела,
Где невозможно разумное дело.

Есть уголки, где невольно, слабея,
Крылья свои опускают орлы,
Там, на просторе, толстеют волы,
Грязные свиньи плодятся, жирея.
Что им за дело до жизни иной —
Дорог скоту вожделенный покой,
Дремлется сладко, заманчиво спится…
Думать? — О чем же?.. Куда же стремиться?..

Тысячелетнее рабство бесследно
В жизни народной пройти не могло,
Корни оставило старое зло.
Новое время так робко и бедно!
Гнет — непосильное иго веков —
Ты не один развращаешь рабов:
Долго еще не создать гражданина
Из крепостного и из господина.

Так одуряюще, сонно и вяло
Тянется жизнь в непробудной глуши,
Мысли живой не дает для души,
В сердце своем не хранит идеала.
Словно болото в полуденный зной,
Невозмутим вожделенный застой,
Ни от каких вдохновляющих песен
Не колыхнется зловонная плесень.

Небо охвачено мощной грозою,
Бешеный вихорь кружит и ревет,
Сосны могучие с корнями рвет.
Тучи ползут бесконечной грядою.
Молния мрак озаряет порой,
Стелется гром высоко над землей,
Тут же — покойная, смрадная тина,
И под грозой не проснется трясина!

Много знавал я бойцов благородных,
Замыслом смелых и чистых душой;
Встретил потом их в глуши роковой,
Падших, недужных, трусливых, голодных,
С вялой средой не по силам борьба,
Разом ошейник наденет судьба,
На цепь посадит — и, поздно иль рано,
Сделает жалкой собачкой титана.

Но глубоко, в самом сердце народа,
Как он ни вял, ни задавлен, ни дик—
Бьется еще животворный родник.
Пусть ему ложе расчистить свобода —
И на просторе сторонки родной
Ляжет он светлой и чистой рекой
И унесет в бесконечное море
Ветхие путы и старое горе…

Этой поры мы дождемся не скоро.
Катя моя стосковалась давно;
Бедная смотрит, бывало, в окно,
С неба не сводит печального взора:
Даль то его широка, глубока!
Птицы там реют, ползут облака…
Думает девушка: крылья б да волю —
Разом нашла бы я светлую долю…

   XII.

Катю недавно я встретил зимою.
Бедная птичка — грустна и бледна,
За воротами стояла она;
День над пустынею гас снеговою,
Алым румянцем январской зари
Облило церковь, село, пустыри
И далеко, далеко за рекою,
Запад горел золотою каймою.

Снежные хлопья на ветвях березы,
Снежные хлопья на голых кустах,
Хлопья на ивах, ракитах, вербах
Вспыхнули словно весенние розы.
Тучка жемчужная в небе плыла,
Зорька и странницу-тучку зажгла,
Нежным сияньем и золотом кстати
Облила русые косы у Кати…

На колокольне сверкая убогой,
Словно маяк этих низменных мест,
Ярко горит покосившийся крест.
Воз подвигается снежной дорогой:
Только один миновать поворот,
Зорька и лошадь, и сено зажег;
Даже на пьяном вознице овчина
Вспыхнула розовым блеском рубина.

Долго еще отгорала и стыла
Зорька-волшебница. Запад погас.
Сумраком синим овеяло нас.
Ласково синяя ночь подходила.
Чуял я в девичьем сердце печаль.
Катя глядела в недвижную даль;
Гасли глубокие, нежные очи,
Плакать хотелось в безмолвии ночи.

Оба очнулись мы с первой звездою,
Что-то в груди и томило, и жгло.
Скоро деревья, снега и село
Ночь обвила, словно саваном, мглою,
Холодно стало, и Катя со мной,
Чуть не рыдая, вернулась домой;
И без признаний давно разумелось —
Девушке жить, полюбить захотелось…

Да, это дивное время настало.
В области мрака, убожества, зла —
Ярко и пышно она расцвела;
Страсть в ней кипела и грудь разрывала;
Дела да счастья давайте скорей —
Мало у нас этих радостных дней:
Все, что цветет ароматной весною,
Русский мороз убивает зимою.

   XIII.

Помню я день, невеселый и мглистый:
В воздухе снег, как завеса, стоял,
Ветер порою туман разгонял —
И обнажался простор серебристый,
В белых сугробах стояла река,
Низко и грузно ползли облака,
Дымкою даль застилая свинцовой,
Все было скучно, бесцветно, сурово…

Путались кони, дорогу теряя;
Тут же их след заносили снега;
Белым горбом поднялись берега…
Въехал в село я, судьбу проклиная.
Холод сырой проникал до костей,
Бился ямщик, понукая коней.
Кони везли, через силу дышали,
В снежном сугробе увязли и стали…

К старому другу я ночью добрался.
Встретился мне тут опальный старик:
В Питере он пострадал за язык,
Но поневоле у нас заболтался.
С виду — седой, баррикадный герой, —
Был он, как агнец, невинен душой…
Он говорил о свободе высокой,
Честном труде и столице далекой.

Слово его без следа не пропало,
В чуткой душе оно дало росток:
Катю он пылкостью мощной увлек.
Там, за стеною, метель бушевала, —
Тут же звучала отважная речь:
«Лучше в могилу безвременно лечь,
Лучше всю жизнь и страдать, и томиться,
С смрадным болотом зато не мириться!»

«Робкие дети продажного века!
Птица из клетки постылой своей
Рвется на волю лесов и полей.
Злая судьба! одного человека
Сделала ты добровольным рабом!
Стоит родиться в селенье глухом,
Чтобы не знать благодатной свободы:
Жалки и глупы вы, дети природы!

«Жизнь только там, где борьба роковая. —
Так просыпайся, живая душа!
Подлую робость в себе заглуша,
Требуй простора, оковы ломая,
Света и воли ищи ты сама,
И озарится гнетущая тьма,
И над пустыней засветится дикой
Солнце свободы и правды великой»…

Слушала Катя избитые фразы;
Страстно волнуя неробкую грудь,
Грезится ей заколдованный путь;
В нежных очах засияли алмазы,
Вспыхнули розы на бледных щеках,
Тихо улыбка легла на устах,
Русые косы упали на плечи…
Да, всемогущи вы, жаркие речи!..

В моде у нас только дело да дело,
Слово анафеме предали мы,
Будто забыли, что в области тьмы
Слово, когда оно сказано смело,
Разом пробудит в душе молодой
Чувств благородных неведомый рой,
В сердце, так искренно им же согретом
Вспыхнет надолго немеркнущим светом.

Слово, в далекие, юные годы,
Точно на зло невеселой судьбе,
Ты нас готовило к трудной борьбе.
Ты, пробудившее чувство свободы,
Ярко горело во тьме вековой
Факелом мысли и правды живой,
Ты издалека звездой серебристой
Путь озаряло над бездной кремнистой!

Ты ль виновато, что яркое пламя
В битве житейской потухло давно; —
В ратниках новых воскреснет оно,
Гордо подымется павшее знамя —
Новые люди в грядущей борьбе
Не покорятся могучей судьбе
И не уложат в сырые могилы
Так бесполезно разбитые силы!..

Глаз до утра не смыкал я в постели,
Ветер в трубе как-то дико рыдал…
Словно мертвец мертвеца отпевал.
В поле кружась, завывали метели.
Кто-то в окно мне стучался всю ночь.
Встал я, лежать становилось не в мочь:
Тьма охватила меня, как могила,
Мысль словно замерла, сердце остыло…

Вышел я. В горенке свечка горела:
Катя всю ночь провела у окна,
Слушая бурю, грустна и бледна…
Вьюга ей песни знакомые пела:
Пела она о недвижных полях,
Селах сонливых, безмолвных лесах,
Пела и словно в слезах надрывалась,
Бешено выла и злобно смеялась…

   XIV.

Злою, гнетущею скукой томимый,
Без толку шляясь в далеком краю,
С месяц не видел я Катю мою:
Я уезжал из деревни родимой.
Только с полей потянуло весной,
Сладить не мог я с безумной тоской:
Грезились мне колосистые нивы,
Села родные, зеленые ивы…

С первою стаей кочующей птицы,
С первой улыбкой весны золотой —
Город с своей суетливой толпой
Стал мне противнее душной темницы.
Словно колодник, бежал я и вновь
Вспыхнула в сердце горячая кровь,
И на широком просторе, лаская,
Приняла сына — сторонка родная.

Конь по дороге так быстро ступает,
Солнце тепло животворное льет,
Речка последние льдины несет,
В понизьях наши луга заливает;
Вот и погост… За оврагом легло
Жалкое, словно калека, село.
Бедная церковь над желтой дорогой
Тихо стоит старушонкой убогой…

Вот и зеленые липы… Знакома
Каждая тропка мне в этой тени —
Я вспоминаю забытые дни…
Серые стены унылого дома
Так же, как прежде, глядят на меня.
Весело я понукаю коня.
В окнах ищу я кудрявой головки,
Светлых глазенок любимой плутовки!..

Пусто. Калитка скрипит; у забора,
Нежась на солнце, раскинулся пес.
Сколько тут летом подымется роз,
Сколько цветов тут распустится скоро!
Въехал во двор я. Кругом тишина;
Та же, как прежде, сирень. У окна
Возятся только цыплята, да редко
Клохчет вдали хлопотунья наседка…

Вот и крыльцо… расшатались ступени,
Каждая громко скрипит под ногой.
Отпер я двери; прохладною мглой
Так и пахнули просторные сени.
В горнице пусто. Лениво поет,
Нежась на солнце, балованный кот.
«Катя!» В ответ мне не слышно ни слова.
«Катя! Шалунья!» — зову ее снова!..

Вышел, поникнув, священник унылый,
Об руку с ним чуть ступает жена…
Как опустилась, погасла она!
«Нет у нас доченьки, нет у нас милой,
Бросила гнездышко» — и, как ручей,
Слезы сочатся из тусклых очей.
«Бросила гнездышко — пташкою вольной —
И на простор улетела раздольный!»

Словно над речкой плакучая ива,
Голову мать опустила свою…
«Как-то она — в чужедальнем краю?..
Мучится чай, изнывает тоскливо!
Бросила горлица старую мать,
Видно придется одной умирать.
Холила дочку, ласкала, растила!..
Да без опоры на волю пустила!..»
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Бедный священник ее унимал, —
Долго ее унимал и напрасно!..
Плакала мать безнадежно и страстно!..

Билася ты, словно вьюга зимою,
И замерла на любимых руках!
Бедный отец! В потемневших глазах
Слезы стояли… шептал он порою
Речи любви ей… и были одни —
Жалки, бессильны, печальны они,
Будто то солнце, что жизнь освещало,
Скрылось, и тьма их навеки объяла…

Бедные! Старость всегда одинока!
Понял я разом: с теплом и весной
Катя, как птица, из клетки родной
На свет рвалася далеко, далеко!..
Юность кипела могучим ключом, —
Вспыхнула в сердце отвага; огнем,
Силой и страстью прониклися грезы…
Где же вы, тучки небесные, грозы!..

Жалкой, бесцветною, бледной рабою
Ей не хотелось увянуть в глуши —
Больше простора для смелой души!
Пусть ее жизнь испытает борьбою,
Пусть, как в горниле, окрепнет она,
Юности чашу осушит до дна
И, отгорев всею страстию знойной,
Женщиной станет прекрасной, спокойной!

Мало у нас этих смелых, свободных,
Крепких и бодрых отвагою львиц!
Женщин мы душим во мраке темниц,
Давим стремления душ благородных!.,
Слабостью женской кичимся и мать
Учим терпеть молчаливо, страдать;
Если ж надломятся хрупкие силы —
Места не мало во мраке могилы!..
Юность, вперед, на борьбу, на свободу!
Даль то, гляди, широка-глубока!
Крепок твой ум да и воля крепка. —
Грудью своею встречай непогоду;
Если ж погибнешь в борьбе роковой,
Помни, что лучше упасть под грозой,
Чем, задыхаясь в среде этой сонной,
Медленно гнить, как в могиле зловонной.

Стихи. Издание второе. 1865 – 1901 г. СПб.: Типография А. С. Суворина, 1902

Добавлено: 14-11-2016

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*