К земле обетованной

Было ясно, когда я выехал из села; но мой кучер Семен настойчиво сулил ненастье. Упрямый старик с утра отсоветовал мне поездку в горы и приводил свои неопровержимые аргументы, в роде того, что Саврасый ночью храпел, а утром глаза у него были мутные.

Сопровождаемые лаем деревенских собак, мы выехали за околицу, в поле. В вышине раскидывалась дивно голубая лазурь; воздух стоял совершенно прозрачный и нежный… даже недальнозоркий глаз охватывал предметы горизонта. Но краше всего было весеннее небо: яркое, как самая дорогая бирюза, одноцветное, бездонное и, чудилось, прозрачное; как ни красивы были подернутые бледным туманом далекие горы, — они терялись перед великолепием голубого купола; и лес, густой и темнозеленый, робко толпился в стороне.

— Ну вот, ты говорил, непогода начнется, — сказал я своему кучеру, все сидевшему в угрюмом оцепенении и даже не говорившему с лошадьми — верный признак его немилостивого состояния. — А посмотри как ясно кругом: ни тучки, ни облачка.

Семен молчал, не поворачиваясь ко мне. Ситцевая, непонятного цвета рубаха его с широкими, как лещи, рукавами надувалась легким ветерком подобно парусу и делала и без того коренастую фигуру старика еще величественней.

— Да уж там что ни сказывай, — вдруг заговорил он, оборачиваясь,— буря-то будет. Будет, говорю, — как есть. Так и жди.

По праву старшинства мой кучер относился ко мне на «ты», и в его разговорах со мной всегда проскальзывал оттенок покровительственности.

Внезапно он повернулся всем корпусом к небольшому болотцу, мимо которого мы проезжали, и, протянув по направлению к нему черную волосатую руку со скрюченными пальцами, проговорил сумрачно:

— А вон и кулик свистит. Это тоже к дождю. Не выезжал бы, — не слушаешь ты старых людей.

Стало уж скучно. Откинувшись в глубину брички, я принялся наблюдать степь, что как известно, очень любопытно. Совсем гладкое, поле красиво даже в своем зеленом однообразии; но стоит только на горизонте появиться живой фигуре, — и красота его еще более увеличивается; яркая точка, — красная, коричневая, желтая, разрастаясь и принимая мягкие очертания, двоится и троится в своей окраске; вы видите желтый бешмет башкира, его красные кумачовые штаны, костлявую белую лошадь, телегу… Из-за спины башкира выглядывает ярко-красное платье бабы, поблескивают на груди медяшки… все это издали необыкновенно красиво; притом глаз ласкает зеленая бархатная рама сочной вешней травы. Хорошо и пасущееся в далекой лощине стадо; дружно сжавшиеся в кучи овцы похожи на груды нестаявшего снега, а бурые коровы на лучах солнца кажутся яркими пятнами золотистого песка…

Вы едете дальше; перед вами на горизонте всплывает еще темная точка; она приближается… вы видите едущего желтого и сухого, как кирпич, башкирского старика. В меховом малахае, надвинутом на погасшие глаза, с редкой бородой, через которую просвечивает шея, он кажется каменным. У старика глаз не видно; и так они малы, а он еще щурит их от ярких лучей; костлявый руки, горб, жилы на шее, — все это говорит, беспокоит… Уже не радостно у вас на душе. Смутное сознание какой-то вины, какого-то преступления начинает давить сердце…

— Гляди-ка! — услышал я над собой сердитый голос и, слегка вздрогнув, увидел нахмуренные, черные как сажа брови Семена. — Ведь говорил тебе, — нет!

Я поднял голову и взглянул туда, куда так озабоченно тыкал кнутом старый кучер: в небо.

— Она вот и есть невзгода-то! (Семен вместо слова «непогода» говорить «невзгода».) И молонья будет. Вот те и на!

Я с удивлением глядел на небо, еще так недавно бывшее восхитительно ясным и голубым. Ни одной тучки еще не было на нем, но весь купол вдруг равномерно-скучно окрасился охрой. Казалось, что в бирюзовую воду налили желтых чернил, и море, потускнев, вдруг перекрасилось в цвет обыкновенный и неприятный.

— Вон и трава задушила: запахла трава, — продолжал кучер с торжествующим видом. Да сейчас и туча поползет.

И, точно подслушав, внезапно над горой всплыла неширокая лиловая лента; мы въехали в овражек и лента спряталась; зато когда поднялись на гору, она снова показалась потемневшая и вдвое более широкая; края ее уже потеряли правильность прямой линии и, расплывшись по небу, изогнулись волной, как концы настоящей грозовой тучи. Была она огромна и цепко охватила тяжким кольцом полгоризонта… Смотреть было неприятно; такой резкий контраст давала она яркому, ликующему сиянию природы. Я отвернулся.

«Уж не ехать ли назад», промелькнуло в голове; мне вовсе не улыбалась перспектива промокнуть на ливне; но Семен, как бы предугадав мои мысли, завозился на козлах, задергал вожжами и погнал лошадей.

— Теперь уж не убежишь, — проворчал он сквозь зубы. — Быть бычку на веревочке, д-да.

А туча быстро росла, заволакивая собою помертвевшее небо; и по мере того, как надвигалась она на нас, воздух становился удушливее, гуще и терял свою легкую прозрачность; когда же свинцовое покрывало заволокло стоявшее посреди неба солнце, — и без того чуть заметный ветерок стих совсем; чудилось, что в природе мгновенно вымерло нечто огромное, светлое, одухотворяющее; а вместе с этим замер и пульс окружающей жизни; деревья померкли, потускнели, и не только в листве, а и в окраске коры; особенно заметно это было на нежной бересте; как только исчезли лучи, она сразу потеряла свое сходство с серебром… Трава же помрачнела так, что местами казалась темно-синей, местами черной.

Становилось знойнее; дышать делалось вся тяжелей; смутное тоскливое чувство заползало в душу; все время надувавшаяся рубаха Семена повисла, обмякнув, и сразу как-то съежился, уменьшился в размерах и коренастый Семен; лопатки резко выдавались на прилегшей к телу рубашке, и было что-то жалкое во всей фигуре старика… Так преобразило все окружающее исчезновение солнца.

Бледно-желтое пятно с неровными зеленоватыми краями появилось на туче в том месте, где ею было спрятано солнце; казалось, что диск солнца смотрел как заключенный в тюрьму через грязное маленькое окно.

Ласточки низко летали над травой, неприятно каркали вороны и стонали кулики. Со странным чувством недоброжелательности смотрел я на обеспокоенных птиц; ящерицы проворно извивались в траве, беспокойно носились суслики: лошади бежали тише, точно утомленные; пристяжная жалась к кореннику, у обеих были опущены уши…

Мы въезжали в довольно высокий, но не частый лес. В нем сделалось еще темнее, и глаз невольно с острой тоскою оглядывал оставшийся позади клочок чистого неба; уголок был такой ясный; было так хорошо за спиною!

Казалось, все говорило: «назад!» — мы же продолжали ехать туда, где мрачно сливалось с одноцветным горизонтом сине-красное, багровое небо.

Что-то резко затрещало над головой; точно по высокой каменной горе покатились вниз тяжелые плиты. Не сразу я понял, что это прогремел гром, первой молнии заприметить не удалось; но вот сверкнула вторая; длинный огненный язык, рассеченный, казалось, на части в беспорядке расставленными деревьями, промелькнул перед глазами; особенно яркий на темном фоне исполинской тучи, он внушил мысль, что в лесу опасно. Нервы всколыхнулись.

— Нехорошо в грозу быть под деревьями! — сказал я Семену.

Далеко вверху запел кто-то сиплый и неприятный. Сначала появилось именно такое впечатление, как будто бы пели; но сейчас же закачались ветви деревьев, захлестались кустарники; стало понятно, что налетел предвозвестник дождя — вихрь.

— Сейчас пойдет, — заговорил Семен, останавливая лошадей и слезая с экипажа.— А ты оденься…

Снова ударил гром, снова перед его грохотом сверкнула молния. Блеснула она, чудилось, прямо перед глазами и так ослепительно, что лошади шарахнулись в сторону и потащили по траве тележку.

Надевавший в то время чапан, старик побежал за бричкой, неистово ругаясь и не попадая в рукава армяка. Вожжи запутались в спицах колес, закрутились в них, натянулись и лопнули; Семен всплеснул руками, сделал злые глаза и выкрикнул:

— Ироды! Порвали!.. Четыре рубля вожжи-то!

— Скорее, старик, — торопил я, надевши пальто. — Смотри, сейчас и дождь пойдет.

— Да чего «скорее»? — ворчал кучер, высвобождая из колес перепачканные мазью обрывки вожжей и завязывая их узлами. — Нешто лошадь понимает: четыре рубля!

Между тем ветер переполнил собою весь лес. Деревья заскрипели и застонали, а молнии при сгущавшихся сумерках становились все ярче и заметнее.

— Далеко ли тут до деревни? — беспокойно спрашивал я.

— Да кто знает, сколько верстов-то, — хмуро бурчал в ответ кучер, садясь на козлы. — Должно, все же близко. Тут хибарки в лесу будут, да ведь в них не живут.

Семен начал было что-то объяснять, но не договорил и усиленно закрестился: как раз над нами сверкнула удивительной формы молния, в виде креста.

— Опасная! — побледнев, крикнул Семен. — Намедни вот также в лесу башкирку убило. Бежала это она с косой. Коса блестит, известное дело —молонью манит. А она, несуразная баба, и не сообрази…

Семен опять не договорил: над нами громыхнуло сухо и коротко, но с такой силой, как будто бы треснула гора.

Скоро пошел и дождь. Мы не успели проехать и четверти версты, как крупные капли посыпались с потемневшего неба. Сначала упало их сравнительно немного, зато величиною больше горошины и удивительно чистых; но вскоре капли уменьшились и зачастили; дождь уже лил струями.

Скоро я промок весь; холодные ручейки заливали лицо, руки и текли за шею…

— Скверно, — беспокойно говорил я.

Взгляд тоскливо бегал по сторонам, ища, где укрыться. Но не было ничего, а ветер крепчал; лошади ступали робко, так как дорога сделалась скользкой и ямы заполнялись водой; обожженный молнией осокорь попался на дороге, черный и мертвый.

Но вот лошади свернули в сторону, и моим глазам представилась лесная избушка. Не мешкая, я забрался в нее.

По всей вероятности в этой хате некогда жил лесник. Но уж давно она была покинута хозяином: Вся хибарка носила вид крайнего запустения; маленькая, косая, с кривыми, кое-как законопаченными стенами, с запыленным крохотным оконцем, с заросшим травою полом, она походила на жилище сказочной ведьмы; ни стола, ни скамей не было; единственным убранством ее была засыпанная пылью полуразвалившаяся печь; ветхая как свет, она еще более увеличивала общую неприглядность покинутого жилища. Дверь хижинки уже давно не запиралась, и ветер разгуливал в хате вполне свободно.

Усевшись на подоконник, я развернул мешок с провизией и уже приготовился было крикнуть Семену, чтобы тот шел закусить, как внезапно услышал странное шипение, раздавшееся в глубине печи. Я подошел к ней, осмотрел лежанку; никого не было, но шум продолжался; послышалось человеческое ворчание, и вслед затем из жерла печки показались ноги, обутые в козловые ичаги 1 Перейти к сноске.

Не мало изумленный, я смотрел, как ноги все выдвигались из печи и как, наконец, появилась и вся человеческая фигура. Старый башкир в сером истерзанном бешмете, подпоясанном зеленым платком.

С большим удивлением смотрели мы друг на друга; башкир даже раскрыл рот и, потерев себе лицо ладонями, проговорил не без страха:

— Пришел русский человек!

Я поспешил успокоить башкира и спросил его, зачем он забрался в печку.

— А гроза-то! — воскликнул старик, и глаза его сощурились. — Грозы боюсь. — Убила гроза мою дочь. Фарига умерла.

Я невольно вздрогнул. Какие тяжелые бывают случайности! Не эту ли башкирку убило грозою?

— Она бежала с косой? — вырвалось у меня.

Лицо башкира передернулось от ужаса.

— А ты почему знаешь? — воскликнул он и отошел к двери.

— Мне говорили… — Я все всматривался в лицо башкира. Лицо у него было необыкновенное. Тонкое, правильное, сухое, удивительной красоты, — оно совсем не походило на башкирское. Скорее напоминало оно лицо старого кавказского горца.

— Да ты башкир ли? — спросил я у него.

Старик осмотрел меня с ног до головы (видимо, он все в чем-то сомневался) и ответил неторопливо:

— Башкир, конечно. Сурей, — Красивый Сурей, — вот как меня все зовут.

— Знаешь что, Сурей, — предложил я. — Давай-ка, пока что, вместе с тобою закусим.

Он согласился, и мы тотчас же присели на полу у окна.

— Где же живешь ты, Сурей? — спросил я его среди завтрака.

— Теперь везде живу, — голос башкира оборвался, брови сдвинулись. — Был дом, была жена, была дочь. Умерла дочь, умерла жена. Умер дом. Вот и хожу.

— Давно ли… и жена? — спросил я не без робости. Ясно ощущалось великое горе, висевшее над человеком, и чувствовалось, как должны были царапать его и бередить лишние слова.

— Только вчера! — Сурей сказал негромко и опустил голову. В сумраке непогожего дня его глаза сверкнули как звезды. — Увидала свою дочь и умерла. И я ушел. Бросил. Один остался красавец Сурей.

— Ты наверное хорошо жил раньше? — спросил я.

— Жил хорошо! — подтвердил старик. — Была у меня жена Бабей и дочь Фарига. Всякий говорил: какой счастливый этот Сурей, у него всегда самые красивые женщины. Когда я был молодой, меня любило семь девушек, но я любил только Бабай. И дочь любил. Только их… и теперь ухожу.

Слова оборвались, точно звякнула медь, и поверх наивных фраз всплыло тяжелое горе.

— Куда же ты пойдешь теперь, Сурей?

— Пойду на Уфу… Челябинск пойду, Сибирь. Много стало мне места, — башкир тихо усмехнулся. — Где-нибудь найду его… и умру. Отступился Бог от своего народа и бьет его с двух сторон. Нет Бога, нет Бога, нет Бога! Есть — только Зло.

Мы помолчали.

— Отцы сказывали: в Уфимской еще остались у башкир земли, — заговорил он после паузы. — Туда и пойду, пусть свои похоронят. Видеть больше не хочу зла. Всякий здесь подходит, чтобы сделать удар. А там, старики сказывали… — глаза Сурея вдруг вспыхнули, — там, — сказывали они, — еще приволье! Не входил в те земли урус, и будто еще кочуют дети земли со своими стадами. Там, сказывали, не умирают от голода… Много овец, много кобылиц. Пусть примут меня, у которого Зло съело Бабай, съело Фаригу. Пусть примут. Еще сказали отцы: грамота есть, чтоб владеть той землей башкирам всегда. Святой Султан взял бумагу и приложил тамгу 2 Перейти к сноске. И смертью умрет тот, кто сломает печать святого Султана! И все боятся, и велики там степи, и выше человека трава, и чисты как небо озера, и полны луга всякой птицы, а леса полны пушистых зверей… И ходят по кочевьям слепые певцы, и сладко их слушать народу, когда поют они про дела степных батырей… Великое счастье попасть в страну Святого Султана! Там я опять возьму себе жену, возьму несколько жен!.. и будут у меня дети, будут мальчики, которых уж не убьет злая гроза, потому что нет зла в земле Святого Султана!..

Сурей говорил, и голос его звенел и вздрагивал от предвкушения грядущего счастья; оживлялись и пламенели погасшие глаза; порозовело лицо, на губы всплыла улыбка… Я не прерывал. Бедный! Он не знал, что и там беспросветно. За выдуманную им землю он держался последними силами сломанной души, и было бы жестоко отнять у него его тихие мечты, созданные нахлынувшим ужасом.

Через полчаса мы простились. Я отъезжал, а Сурей, выпрямившись во весь рост, вытянув шею, смотрел в заалевшую даль, откуда из-за разрозненных клочков сизых туч косыми лучами брызгало солнце… И на красивом лице старика был написан восторг безумия.

В тексте 1 Мягкие сапоги.
В тексте 2 Печать.

Сборник первый. Под редакцией И. А. Белоусова. М.: Книгоиздательство для детей «Утро». Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнерев и К°, стр. 141-149, 1909

Добавлено: 08-01-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*