Кошачья фуга

(Сказка-быль, в послании от двух котов из Ладоги в Царское Село коту-сроднику, вывезенному из Твери, о том, откуда они происходят, и какие приключения были с выходцами их рода из Сибири).

Не турецкому Султану
Падишаху-гордецу,
Не бедняге-атаману
Многоокому слепцу,
A тебе котов Султану
Шлют с тех мест, твои родные
(По союзу двух господ),
Где слились пути водные
Волховских и Невских вод,
Шлют огромное посланье
Плод двух кошачьих умов:
Наших нравов описанье,
Исчисление родов.
На союз наш неразрывный,
Дяде шлют привет призывный,
И с кувырканием поклон,
Барс красивый, но поджарый,
По прозванью ветрогон,
Максу брат, но разной пары;
Макс-Магон — не генерал,
По прозванью: Замарал!
(Так уж молвить по секрету)
Есть за ним один недуг……
А молва идет по свету,
Что под час и оба вдруг……
Ах! за то, сказать со вздохом
Суд таков над скоморохом:
Вопреки благих путей
Педагогики новейшей,
По спине наипестрейшей,
Ходит дробь сухих ветвей……
Воспитательница наша,
Нареченная мамаша,
Хоть по нраву не палач,
Но, как видно, усмотрела,
После многих неудач
Воспитательного дела,
Что душа дороже тела,
Что для разума скотов
Не довольно мудрых слов,
А нужна другая сила,
Чтоб по шкуре проходила,
Проникала до мозгов;
И наука, как известно,
В том же смысле говорит,
Рассуждая все телесно:
Что душа в мозгах сидит.
Но по выводам науки,
Разрешить такой вопрос,
Ради пользы, и от скуки,
Еще век наш не дорос.
«Сосчитаться лучше, дядя,
Как, откуда, мы родня?
А родня — на Макса глядя,
Не похож он на меня!»
Барс — из тигровой породы:
Есть в пестринах желтизна,
Чернобурые разводы,
Как атлас лоснит спина;
Гладкий, длинный, тонкодристый,
И вертлявый, как щенок, —
Макс-же больше короток:
Хвост широкий и пушистый
Шерсть, как бархат: лисий мех,
Чернобуро-серебристый,
И круги по ней в орех,
Гравированным узором
Всех и добела теней;
А под шейкой шерсть пробором,
Точно баки у людей.
На косички разделяясь,
У обоих молодцов.
Вдоль хребта в одну сливаясь,
Идут полосы с голов:
По спине Масяки гладкой,
В тень полоска до хвоста;
Задних лапок пестрота
С чернобархатной подкладкой;
Серо-белое брюшко,
Закругленное ушко.
А у Барса ветрогона,
Егозы и фанфарона,
Кверху вздернуто оно,
И стрелой заострено,
Как ружье всегда на взводе:
Во саду-ли в огороде,
По сараю-ли бежит,
Вечно жертву сторожит!
Так, на гончую собаку
Больше смахивает он,
Но ни с кем не лезет в драку,
A скорее — всем поклон,
И увертываясь плутом,
Изгибается под прутом.
А Масяка — балахон!
Выступает в перевалку,
Как Обломов-домосед;
С братом спит под час вповалку,
Как готовится обед:
Нос уткнув в его объятья,
Настоящие уж братья!
Хоть и разные отцы,
А уж видно близнецы!
Как проснулись, так мамашу
С места вытеснят, пока
Мнется мокрая треска,
В оржаную с супом кашу; —
Рыба — редкость, и сиги
Судаки, лещи, налимы,
Стали здесь неуловимы:
Попадают в пироги,
На жаркое, в галантины.
И в ботвинью, лососины,
Разварные осетры,
Там — на званые пиры,
В дни торжественные года……
Не про нас и этот лов;
Есть бессмертная порода
Здесь раскормленных котов:
На спине, как на подносе,
Ставь стакан — не разобьешь,
Но на их сопливом носе
Благородства не найдешь;
И носы у них тупые:
Все подкидыши слепые,
Тотчас видно — простяки,
A разъелись — тюфяки.
Есть Каташки и Русланы,
И ученые болваны:
Лапку сидя подают,
Их на задние становят,
И в урок по морде бьют,
А мышей совсем не ловят
Даром жрут, и сливки пьют!
От собаченской науки
Мы спасли кошачью честь:
Как не бились взять нас в руки, —
Ни за что на хвост не сесть!
Неприлично в нашем роде
Пресмыкаться приседать.
Наших предков на свободе
Человек не мог достать,
Вид его им был несносен,
Чуть являться он дерзал, —
По верхам курчавых сосен,
Дикий полк перелезал;
И чтоб весть подать друг другу
O нашествии врагов,
Раздирательную фугу
Заводил среди лесов:
Эту музыку лесную,
Где сойдется полный хор,
Их потомки зачастую
Тянут славно до сих пор……
Наш прапрадед был украден,
Из Сибири увезен,
(Знать с завода унесен),
Оттого, что был наряден,
И блестящ его тулуп:
Молод был еще и глуп.
Не умел ни отбиваться,
Ни царапать, ни кусаться, —
Уважал еще людей!
Немец был его злодей,
Из железной силы Пруссов,
Что системою своей,
Смяли Бисмарком французов!
Был естествоиспытатель:
В край морозов и снегов,
Ездил он — как наблюдатель —
За покупкою мехов!
Вез он деда в медной клетке,
В одеяле меховом,
Словно вора под замком;
И привез его — к соседке,
Немке, дочке пекаря,
Сам пошел в аптекаря,
И женился на пекарке;
Прежде шел о том подарке,
Разговор, не разговор,
А почти что договор.
Немка свадьбой не спешила,
Знать свободой дорожила!
Дочь была американка,
И в Америке росла,
Где свободны иностранки;
Там пятнадцать лет цвела,
Но увы! с страной родною
Разлучилась, наконец:
Овдовев, другой женою
Завелся ее отец,
И на родине супруги
Поселился — булки печь,
Дочь взята взамен прислуги,
Печь, варить, да дом стеречь!
В память жизни беспечальной,
Что при матери вела,
С островов отчизны дальной,
Розхен кошечку взяла,
И красавица-ж была!
Длинноуска, круглоушка,
Вся без пятнышка была,
Как пуховая подушка,
И игрунья, и резвушка!
С нею девушка всегда
Миловалась, утешалась,
И, играя с ней, свыкалась
С жизнью горя и труда……
Только кошка подрастала,
Одиноко, взаперти….
Вдруг скучать, мяукать стала,
И искала все уйти.
Роза с нею выходила
Чаще по саду гулять,
Чтоб развлечь ее, занять,
Мышку ей из меха сшила —
Нет! тоскует, не унять!
Стала на стены бросаться,
Биться по полу, метаться:
Розхен — плакать, да грустить.
Стала мачеха бранить,
И ученому соседу
Об отраве говорить.
A сосед с улыбкой сладкой,
Обещал беде помочь,
И с отцом потом, украдкой,
За себя помолвил дочь;
Так и странствовать пустился;
С Розой молча он простился:
Немец крепок на язык,
И любить тайком привык.
Он в полгода возвратился
С нашим прадедом-котом,
(Для утехи белоуски),
Снял в Твери с аптекой дом,
(Все обладил не по-русски):
Кошка семью завела,
Замуж девушка пошла.

Из породы долгохвостых,
От союза образцов,
Сизо-бархатисто-шерстых
Мало вышло молодцов:
Все пушистые родились,
И снегурки разводились.
Так Москвы соседка, Тверь.
И немецкая аптека,
Мало что не четверть века,
Им была в Россию дверь.
Их детей потом ценили,
Продавали, как товар,
Или честно подносили
Их любителям, как дар.
Так была породы нашей
Снежка здесь завезена,
В монастырь была дана,
А потом в село мамашей
С дочерьми передана.
Снежка род наш уронила:
Неразборчива была!
Цвет снегурок зачернила:
Брак с Цыганом сочинила,
Чернохвостых принесла!
Черный хвост имел и пятна,
Первенец ее Руслан…..
Страсть ее была понятна:
Помесь был и сам Цыган,
Отрасль жалких поколений,
Сбитых исстари родов!
Так разгром переселений
Перевел сибиряков
Кстати о Руслане — дяде,
Прежде чем все типы счесть,
Как спасался он в засаде,
Надо повесть вкратце внесть.
Он из Ладоги реками,
По старинной бичевой,
И под парусом Невой,
Ехал с кладью, сундуками,
Наконец, — паровиками —
Очутился под Москвой!
Это странное движенье
Так Руслана потрясло,
Что все нервы в раздраженье,
Очевидно, привело……
Наступило постриженье
Нашей старицы: она,
В храм соборный, со свечами,
За поющими сестрами,
С распущенными власами,
И с иконой, введена,
Там молилась, распиналась,
Трое суток оставалась……
Дядя, всеми позабытый,
Видит: двери все раскрыты,
Суетня, и плач, и звон, —
Сам бежать пустился вон!
А куда бежит? не знает,
Лапкой слезы утирает,
Лихорадочно дрожит,
И бежит, бежит, бежит
Вслед за ней, но стороною;
Не до Руськи ей теперь:
Чуть не вся святая Тверь,
Шла вокруг живой стеною!
Пробираясь по кустам
Росшим вкруг аллеи длинной,
Забежал в пустой, старинный,
При соборе новом, храм,
К недотворенным дверям,
С перепугу устремился,
И покуда приютился
Недалеко, в уголок;
Поводил бедняк ушами,
Жмурясь, ежась…… Вдруг ключами
Кто-то бряк, — щелкнул замок,
Раздалось во всем соборе,
И остался кот в запоре,
На весь срок урочных дней!
Кто весь труд его опишет,
Как он сутки проводил:
Всю-то церковь избродил!
Вякал — да никто не слышит!
Двери греб, — что было сил,
Все то когти притупил.
Хоть грызи зубами створы!
Забрался потом на хоры —
На набросанных коврах,
Жутко, тошно: сырость, холод,
Непривычный мучит голод,
И при солнечных лучах,
Меркнул свет в его очах;
Ночью в окна месяц, звезды,
Освещают пустоту,
Что наводит дремоту,
И мерещатся коту:
Мышьи норы, птичьи гнезда;
То мышонок запищит,
Словно дразнит аппетит!
Дрожь Руслана пробирает
Лижете лапки, и кусает,
Заостряет когти он;
Вскочит вдруг, перебегает,
Вымяукивает стон……
Между тем, в большом соборе,
Посреди святой тиши,
Бдит монахиня в затворе,
Для спасения души
Только мните, что — искушенье,
Против воли развлеченье:
Ночью слышит на яву, —
Заунывное — мяу!
Но всему конец бывает,
Нет на свете вечных мук!
Дядя наш ослабевает,
Стонет, тянется, зевает
Вдруг на третье утро — стук,
Шибко звякнули запоры,
Раздался по церкви гул.
Отдалося вверху, на хоры
Запах воздуха пахнул,
Кто-то в черном заглянул……
А затворник, без оглядки,
Тягу с хор, с своей засадки,
Да — топ-топ, и — улизнул!
Даже вся оторопела
Мать церковница в дверях,
И тотчас же, второпях,
Распустить не утерпела,
Слух такой о нем в сестрах:
Что у старицы ученой,
Взят с собой и кот мудреный,
Что не слыхано от века,
Как стоят монастыри,
И не видано в Твери,
Приводить, как человека,
В подвиг бдения, поста,
Безусловного скота!
А никак не рассудила,
Что сама кота ввела:
Убирала да мела,
Вход во храм не затворила,
И бедняжку заключила.
Но Руслан, как богатырь,
(Вот по шерсти дали кличку!)
Сделал к подвигам привычку,
Изумляя монастырь!
С первобытною свободой
Родовых сибиряков,
Стал он грозным воеводой
Монастырских погребов,
И с бессмертною породой
Настоятельских котов,
Биться был всегда готов:
С мелкой дрянью не якшался,
И над всеми возвышался;
Неотвязных забияк
Так бывало одурачит,
Что найдет на них столбняк,
На деревья вдруг ускачет,
И сидит под их шатром,
Словно снега пухлый ком!
«Эка странная замашка»,
Скажут старицы под час:
«Ведь Мариин то Руслашка
«На сосне никак увяз!»
А вокруг Ириша бродит,
(Наша няня, как теперь).
Кличит, — нет! упрямый зверь
И до вечера не сходит!
Всем на диво! наконец,
Отличился молодец!
У высокого собора
(Сажень десять вышины),
Недалеко от стены,
Под углом почти притвора
Стоймя лестница была,
И наверх к трубам вела.
Вот, в весеннее раздолье,
Всем созданиям приволье!
Раз, в прекрасный майский день,
Вышел дядя наш под сень
Длинной липовой аллеи.
По дорожке — никого:
Вдруг, над носом у него,
С белым галстучком вкруг шеи,
Птичка — порх, у самых глаз!
Что-то в ухо просвистела,
И на лестницу взлетела!
Хвостик стрелкой, как атлас
Спинка черная лоснула!
Дядя когти призапас,
Прыг за ней: она порхнула,
По ступеньке, по другой
Вверх по лестнице — стрелой,
И летит все выше, выше,
Вдруг взвилась под самой крышей.
Дядя, щелкая зубами,
За прелестницей погнал, —
И неслышными стопами
Вверх за нею достигал,
Достигал, — остановился,
Скок, — на крыше очутился!
Глянул кверху — синий свод,
С ослепительным светилом,
Озирал его восход;
В помрачении унылом,
Только глазками повел, —
И, прищурясь, по карнизу
Наобум, чуть-чуть побрел,
Пробираясь, по карнизу глянул книзу,
Сердце ёх, в ушах шумит:
Стоймя лестница торчит,
А ступеньки так далеко,
Что вскочить на них высоко!
Закружилась голова —
Без исхода положенье!
Чуть видна земля, трава,
И людей внизу движенье!
Как на блюдце — монастырь,
Речка, город за оградой,
Все пестреет, — и с досадой
Замяукал богатырь:
«Мяу! мяу!» звонким стоном,
По воздушной пустоте,
Раздалось на высоте,
Но за мерным с башни звоном.
Не достигло до ушей
Не смотрящих вверх людей!
Вот народ уже выходит,
Сестры в «трапезу» идут:
Молча старицы бредут,
(Никуда их мысль не бродит!);
Молодежь идет гурьбой,
Или парами заводит,
Недовольная судьбой,
Ропот, смех между собой…
Это все, в тот час свободный,
Дядя наш обозревал,
И, порядочно голодный,
Полусытых в помощь звал;
Он — свое мяу, с верхушки,
А у них свое — хихи;
Про властей своих грехи, —
Нижут шуточки чернушки, —
Как вчера у них была:
«Вся трапеза заказная,
«Да куда-то, из котла,
«Осетрина разварная
«С потрохами утекла;
«А похлебка водяная
«Рыбный запах приняла:
«Щи пустые, да жаркое —
«Из хвоста да головы
«Мелких остовов плотвы,
«Значить, сытых было трое!»
Только он не расслыхал,
Кто там в сытые попал…
И трапеза, как беседа,
Заключилась наконец,
А на вышке, без обеда
Оставался молодец!
Так, в отчаянии диком.
Бедный, выбившись из сил,
Чуть уже не птичьим криком,
До вечерен голосил, —
Совершая дня теченье.
Вдруг, заслышал он движенье
Снизу лестницы; и вдруг
Видит (о, какой испуг!):
На карниз, у самой кровли
Лезет рожа с бородой,
И у ней, как есть для ловли,
Пук веревок под рукой!
«Кыска! Кыска!» грубый голос
Как в трубу задребезжал, —
Дыбом стал у дяди волос,
Он за купол забежал,
И до тех пор там дрожал,
Как посланницы мамаши,
Голос ладоженки Паши,
Руся! Руся, кликать стал…
Стало Руси не до страху:
Так он бросился, с размаху,
Словно кто его столкнул, —
Прямо на плечи прыгнул!
И сидел, как было можно,
До того, как осторожно
Паша с ним спустилась вниз…
Ждал же там его сюрприз!
Не успел он с рук у Паши
На свободу соскочить,
Как велением мамаши
Начал прут его строчить.
Чтоб вперед от искушенья,
Помня место преступленья,
Страхом казни отучить».
Эти выходки Руслана,
Сына Снежки и Цыгана;
Что ни месяц, — мало год,
Обличали без обмана,
Что наш древний, дикий род
Развела везде Россия…
Типы чистые — Тверские:
Ты — Султан, и твой близнец,
Что был взят в края чужие,
Где и был ему конец
Там в Литве — где разнонравный,
Поселенцев всякий сброд,
Доживая первый год,
Витязь, брат твой, Витязь славный,
Разноокий, удалой,
Темносизо-голубой,
Белолапый, мягкошерстный,
Белогрудый, длиннохвостный,
Умный, резвый, и не злой, —
Общий баловень собора,
В Вильне замкнутых черниц,
Развлеченье корридора
И приютских учениц, —
Пал припадками холеры!
Видишь, — взяты были меры,
По обители, по всей,
Ядом вытравить мышей.
У Визиток, внутрь аббатства
Были райские сады;
Их обильные плоды
Стерегли от тайно-крадства
Арендаторы жиды.
Вдруг доносят казначеи,
Что по грушевой аллее,
Вкруг деревьев плодовых,
Мыши вывели траншеи;
А в теплицах, в кладовых,
Визг и пляска домовых. —
И, по этим всем причинам, —
Оскудение плодов,
И нельзя уж по корзинам
Собирать доход с садов:
По строжайшему приказу,
Жид лепешек накатал,
По углам их разметал,
Так попало дяде сразу!
И над трупом голубца
Понаплакалась мамаша…
Но однако, без конца
Затянулась повесть наша!
Дядя! даже ты зеваешь,
А никак не домекаешь,
От которого корня
Макс и Барс тебе родня!
В нашей Ладоге пустынной
В роще, средь болотных мест,
Пред часовенькой старинной,
На холме поставлен крест,
И колодец малый срублен:
В нем целебная вода, —
Встарь молилась тут всегда
Тайно старица… Но сгублен
Ныне слабостью времен,
Дух подвижничества строгий,
И заметаны дороги
Древним вслед со всех сторон.
Вся окрестность почитает
Память старицы святой,
Но давно уж обладает
Немцев сброд пустыней той:
Фермы близ ее разводит.
Впрочем, набожный народ,
В этот лес, однажды в год,
Помолиться все приходит,
И бывает крестный ход.
Вот, Султанчик, терпеливо,
Не ворча, не жмуря глаз,
Вспомни первый наш рассказ,
Как устроилась счастливо
Свадьба немочки в Твери;
Да припомни же смотри,
О потомстве белоуски:
Ты и Витязь, — голубцы,
Были наши первенцы,
A две пухлые бутузки
С братцем сизеньким котом,
Были посланы потом,
Как подарок досточестный,
Редкость, — плод сибиряка,
Брату немца-пруссака.
Из Твери в предел окрестный
Старой Ладоги, — и там,
В слободе, по сторонам,
Развелся наш род красивый,
Благородный и спесивый:
От Бутузки же одной,
Нашей тетушки родной,
И, от дяди голубого,
Брата вашего родного,
Чернобурого, седого,
За часовней, наконец,
Родился и наш отец.
Серебрист, пушист, наряден!
Не простым котам под стать!
Был он в слободу украден,
Где и встретил нашу мать…
Нам потомкам неудобно
Родословную вести,
Чтоб отчетливо, подробно
Нить нагольную найти.
Что-ж ты зубы скалишь, дядя?
Передергиваешь ус?
Вспомнил, что-ль, на Барса глядя,
Их сомнительный союз?
Мы не помним, как родились,
Как сосали молоко,
Но с сознаньем очутились,
Живо, весело, легко,
Молодыми существами,
С меховыми головами,
И со всею красотой
В шкуре сизой с пестротой.
Перед нами развернулся,
Свежей зеленью весны
Мир со светлой стороны,
Развернулся, и замкнулся
В тесный круг все равных дней
И чем дальше, все тесней!
Никаких увеселений:
Сад — источник развлечений;
По дорожкам беготня;
С братом мирная возня;
В полдень сон в тени акаций;
Там — питательный обед;
Гости — только кот — сосед;
В вечер зал для рекреаций —
Наверху большой чердак,
Длинный, светлый, как барак;
Мы и там, под новым тесом,
В мягких стружках, на полу,
И уткнув друг в друга носом,
Сладко выспимся, в углу.
И наследников не будет
И у нас, как у тебя;
Мир совсем о нас забудет,
Память с прахом истребя.
Так пройдет вся четверть века —
Жизни кошачьей предел, —
Вроде жизни человека,
Без великих, громких дел:
Гладко, плоско, безтревожно,
Без заботы, без труда,
Протекая осторожно,
Как стоячая вода!
«Ну, не важная заслуга», —
Скажешь ты, прищуря глаз, —
«Сплесть такой пустой рассказ!»
Да не кошачья-ли фера,
Где ни строя, ни идей,
Повесть общая людей?

Собрание сочинений в стихах Елисаветы Шаховой. Издал внук автора Н. Н. Шахов. СПб.: «Екатерининская» типография. Часть III, стр. 175-191, 1911

Добавлено: 07-02-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*