Красный бор

В вагоне весело. Да и вагон попался такой — с каким-то особым грохотом, с пришептыванием, с приседаниями. Веселый вагон! Дёрнет, дёрнет, так головой в стенку и брякнешься. Окна звенят на ходу. Мимо окон кружатся леса и деревушки, нахохленные снегом.

Много видел разных пассажиров этот вагон, но таких, которые сейчас расселись, никогда не видал. Вихрастые, в рваных кофтах с длинными рукавами, в огромных башмаках… Веселые пассажиры. Ни о чем не тужат. А о чем тужить? Разъехался на ноге башмак — черт с ним. Отрывается правый рукав у кофты — туда ему и дорога. Картуз на сковороду походить начал, козырек оборвался — велика важность! Раз уж в беспризорные записался, держи марку выше, тужить не о чем!

— Прощевай, Москва!

— Гони папироску!

— А помнишь, как тогда на вокзале?

— А в трубе — помнишь?

— У кого жратва?

И вспоминалась каждому лихая бесприютная жизнь в большом городе. Под грохот вагона, под непрерывный звон пропотевших окон поднимались в каждой кудлатой голове живые картины. Голодовка. Протянутая рука. Ночевка на Цветном бульваре, в водосточных трубах, на вокзале, в огромных асфальтовых котлах и на кладбище. Потом — утечка от милиционера, снова голодовка, приставание к прохожим и, наконец, застрявшая в чужом кармане рука… От исправительного дома никуда не уйдешь. Пришлось быть и в исправительном. Да таким ребятам и в исправительном было не плохо. Кормили. Грамоте выучили. Чего еще надо? Но в исправительном доме всю жизнь не проживешь. И вот опять — улица, опять голодовка, опять милицейский участок.

А вагон мчится на всех парах, белые сосны и поля проносятся мимо, как привидения.

— Ребята! Гляди, мост какой!

И десять любопытных голов в малахаях и в картузах столпились у запотевших окон.

— Река!

— Какая река?

— А черт ее знает!

— Товарищ Петров, не знаешь?

Товарищ Петров, человек в серой шинели из исправительного, сопровождающий ребят, называет реку по имени, и ребята, успокоившись, рассаживаются по своим местам.

Из соседних отделений вагона высовываются любопытные пассажиры. Долго глядят на оборванных, развязных ребят, покачивают головами.

— Ну и головотяпы!

— Пропащие ребята!

— Куда едете?

Ответ моментальный.

— В совхоз!

— На работу!

— Дай закурить!

Товарищ Петров, рябоватый человек, снисходительно одергивает ребят:

— Тише. Да будьте — как люди!

Глаза у него строгие. Два белесых хвостика вместо усов и широкий мягкий подбородок делают его лицо добродушным и приветливым. Ребята — в говор:

— Да мы что, товарищ Петров…

— Мы ничего…

— Долго ли ехать-то?

— А большой совхоз?

Товарищ Петров охотно рассказывает ребятам о том самом «беспризорном совхозе», в котором они будут жить. Подпрыгивают над верхней губой два коротких белесых хвостика, блестят серые прищуренные глаза доброго «дядьки», и бормочет притихший вагон старыми стенками и легким звоном запотевших окон диковинную полевую сказку, от которой пахнет душистой рожью и плещет речной волной. Где-то далеко свистит паровоз, по полям стелется белесый дым и летят искры.

— Кто куда? — рассказав подробно о совхозе, спрашивает ребят товарищ Петров. Ребята оживились. Десять задорных голосов разлетелись по всему вагону, как вспугнутые с дороги воробьи.

— В сапожную!

— В столярную!

— В кузницу!

— В портные!

Любопытные высунулись малахаями, и какой-то деревенский бородач в желтой овчине пыхнул цыгаркой.

— Будут они работать, как же… В чужие огороды нешто лазить? А то и в сарай… Видать по вихрам, какие работники!

— Не бузи, дядя! — задорно кинул Лихач и уткнулся носом в оконное стекло, за которым неожиданно полетел густой косоватый снег.

*

Мутное небо висело над совхозом «Красный Бор». Мокрый ветер шумел по большому сосновому лесу, и с темных веток кусками падал на землю оставшийся снег.

Ребята с нетерпением ждали приезда новых товарищей. Их было тридцать два человека в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Жили они совсем по-крестьянски в большом двухэтажном доме. Дом был деревянный, окрашенный в желтую краску, с большой верандой, с балконами на втором этаже. В старое время — настоящая барская дача, на которой нежились богатые люди. Дом затерялся в лесу, и темные сосновые стены бережно упрятывали его от холодных зимних ветров. Прежде было тут тихо. Зимой дом стоял совершенно пустым. Но пришел «Красный Бор», проснулась новая жизнь, и большой деревянный дом зазвенел в лесу крепкими молодыми голосами.

Надвигалась весна. Ребята работали полным ходом. Одни были заняты заготовкой дров, другие чинили башмаки, третьи чистили конюшни, четвертые возили для погреба лед. Никто не сидел без дела. Даже Мишка, по прозвищу «Лодырь», и тот двумя ведрами сразу таскал воду на кухню.

В день приезда новых товарищей стройный порядок работ был невольно нарушен. Каждый хотел знать, когда приедут, сколько их и на какую работу они будут поставлены.

— Я не хочу в кухне сидеть!

— Не хочу в извозе!

— Не хочу печи топить!

— Не хочу…

В кухне работать особенно не по душе было: в часы мимолетной ссоры дразнили «бабами».

— Эй, баба, накрывай на стол!

Руководитель совхоза Иван Степаныч, семейный человек в порыжевшей кожаной куртке, редко вступался в ребячьи ссоры, но когда ссора заходила слишком далеко, — разгонял петухов. Больше всего было у него хлопот с Мишкой Лодырем, работавшим по сапожной части. Весна, надо ребятам подметки новые, а он натянет на валенки самодельные лыжи — и пошел в лес. Где Мишка? А Мишка, глядь, в лесу по заячьим следам куролесит, и про работу забыл.

Вот и сейчас привязался.

— Сколько их? Большие? Грамотные? Раздетые, поди?

Иван Степаныч у раскрытого погреба с лопатой стоит.

— Айда, за дело садись!

— А скоро приедут?

— Скоро.

— А сапожники есть?

— Не знаю.

— А самому большому сколько лет?

Иван Степаныч не выдержал.

— Пошел на место!

И не успел Мишка от сердитого окрика «дядьки» опомниться, как по всему огромному двору совхоза понеслось с разных сторон.

— Едут!

— Встречай, ребята!

И вот весь совхоз налицо. Высыпали из мастерских, из конюшен, из погреба, с кухни, из лесу…

— Урра-а!

И две подводы, что из темного леса вынырнули, размахивая рваными картузами и шапками, тоже:

— Урра-а!

И темный лес, размахивая тяжелыми ветвями и поскрипывая в корнях, загудел ветром и обдал ребят смолистым духом. Небо слегка прояснело, и в мутной синеве его обозначился светлый кружок предвесеннего солнца.

*

Петька Лихач лежит на соломенном тюфяке. На нем чистое холщевое белье. Желтый месячный серп маячит в окне. Рядом лежит Мишка под цветным лоскутным одеялом. Спрашивает:

— Какой губернии?

Петька глядит в окно.

— Тульской.

— Отец есть?

— Был.

— А мать?

— И матери нет.

Мишка поднялся на локоть, медленно завернул цыгарку. У Петьки по губам слюна потекла.

— Дай завернуть.

— Бери.

— А можно?

— Можно. Только гляди, чтоб «дядька» не видел.

— А ребята?

— Ребята не выдадут. Сами все курят.

Слегка затуманенный месяц остановился в окне, осветил все восемь голов, что помещались в одной комнате. После работы ребятам спалось особенно хорошо. И только беспокойный Мишка, насидевшись за сапожным столом, дольше всех возился в своем углу и украдкой дымил «козьей ногой».

— В исправдоме сидел?

— Полгода.

— По каким делам?

— В кармане поймали.

— Плохо.

Огоньки двух цыгарок спрятались. Мишка бездумно глядит в потолок и изредка сплевывает. А что ему? Разве плохо живется Мишке? Теперь он одет и обут, по сапожному делу считается хорошим мастером, положение в совхозе крепкое, жить можно. Правда, и он когда-то, года полтора назад, тоже бродил по московским улицам на голодный желудок, спал на бульварных скамейках, в холодные ночи дрожал, как щенок, и по милицейским участкам его таскали, и в исправдоме сидел за то, что в окошко к кому-то залез неизвестно зачем, — но все это было давно, так давно, что в иную пору кажется, что и совсем ничего такого как будто не было. Словно во сне приснилось.

У Петьки — другое дело. Он весь еще во власти вчерашнего дня. Черные мысли не покинули его чубатую голову. И тут, в совхозе, он чувствует себя так же, как в милицейском участке и в исправительном доме. Вот продержат его некоторое время, покормят, поначитают всяких наставлений, а потом и выкинут опять на улицу. Кому он нужен? Кто у него есть на свете? Отец во время гражданской войны сгинул без вести, мать умерла от голода, — никого не осталось. Иногда Петьке кажется, что где-то в Тамбовской губернии, в деревне Шепелихе, есть какая-то тетка, но и это — неправда. Эту тетку Петька от нечего делать выдумал сам. А может быть и не выдумал? Запершило в горле. Подкатывает к самому сердцу. Никого ведь нет… Вот за вихор рвануть — это сейчас найдутся. За вихор рвануть да сунуть кулаком в загривок. И как только подумал Петька, что его могут за вихор рвануть и в загривок сунуть, так и пропала во рту сладкая слезовая слюна. Зажал кулаки, бросил цыгарку в угол и сплюнул умышленно звонко через Мишку.

— Ты чего в морду плюешь? — прошипел Мишка.

Петька не пошевелился даже.

— Кто в морду плюет? Не корчь барина!

Мишка поднялся, вдруг — раз… сунул кулаком в бок. Петька не выдержал и молча ответил тем же. Успокоились. Остальные шесть человек спят с присвистом. Мишка повернулся на спину, сказал тихо:

— А кулаки у тебя хорошие!

— Ничего! — ответил нехотя Петька. — С московской шпанкой дирался… А у вас тут… часто дерутся?

Мишка вздохнул.

— Совсем запрещено.

— А если подерешься?

— Наказывают.

— Та-ак.

Петька задумался. Похлопал на посиневшее окошко глазами, окликнул Мишку… Спит Мишка, лицом повернувшись к стенке. Месяц уплыл за окно, и в комнате стало темнее. Куда же это месяц девался? Поднялся Петька осторожно с соломенного тюфяка, подошел к окну, глянул… и надивиться не мог. Темные зубчатые сосны зеленой толпой сбегают под гору. Под горой — широкое белое поле, и над полем ясный и тихий месяц стоит, как из блестящей картонки вырезанный.

«Вот это хорошо-о!» — подумал Петька и лег на тюфяк, прикрывшись с головой пиджаком.

*

На утро проснулись ребята, сели в самой большой комнате за утренний чай.

— Ты чего мою краюху жуешь?

— Какую твою? Съел, да теперь чужую хочешь!

У Карася широкое лицо так и вспыхнуло.

— Ребята, кто мою краюху слямзил?

Над столом — хохот.

— Не валяй дурака!

Карась замахал руками.

— Сам видел, как вот Мишка у меня из-под руки стянул! Отдай, говорят… Башмак несчастный!

Но Мишка хохочет веселым и счастливым хохотом.

— Дура! А еще Карась… А это что под носом у тебя лежит. Не видишь спросонок?

Поглядел Карась заплывшими глазками на стол, и, действительно, его каравай, теплый и душистый, лежит перед ним. Засмеялся.

— Я думал, схряпали…

— Думают умные люди, — подмигнул Мишка навесь длинный стол. — А Карась — рыба глупая…

Дружный хохот прокатился по комнате, похлестал веселыми гребешками и оборвался, разбившись о тихое губное чавканье. Веселее захрустел на зубах сахар. Лица ребят стали строже. Со стены из красного кумача прищуренным глазом поглядывал на них лысый Ильич.

Столовая в шесть больших окон, на два стола, сдержанно гудела рабочими голосами.

— Ребята! — ломающимся баском окрикнул Алешка Клещ. — Плуг надо ковыневским мужикам нынче обязательно сдать!

— Без тебя не знаем! — недовольно тряхнул Степка рыжими волосами. — Переднее колесо заклепаем нынче!

— А вчера чего не заклепали?

— Значит — некогда.

— Сегодня обязательно сдать!

— Знаем.

Вошел Иван Степаныч, остановился возле новоприбывших товарищей.

— Доброе утро.

— Здравствуйте, Иван Степаныч! — рявкнули ребята.

— Как спали?

— Хорошо, Иван Степаныч!

— Ну, ешьте сытнее… Три дня будете к нашему хозяйству приглядываться. Через три дня каждого на работу поставлю.

В окно ворвалось яркое солнце. Иван Степаныч сел на край длинной скамьи, пригляделся к новичкам.

— А почему вас девять человек только?

Ребята подсчитались.

— Десять!

— Не десять… Одного нет.

Вся столовая — на дыбы.

— Кого нет?

— Лихача нет! — ответил Громыхай набитым ртом.

Огляделись, и впрямь Лихача нет. Иван Степаныч недовольно поморщился, поднялся со скамьи, сел на широкий подоконник и издали стал наблюдать за ребятами. Потом обратился к набивальщикам погреба:

— С погребом, ребята, кончать пора бы!

— Нынче, Иван Степаныч!

— Да куда же это ваш Лихач-то девался? Кто с ним сегодня рядом ночью спал?

— Я спал! — поперхнувшись, ответил Мишка.

— Ничего он тебе такого, в роде побега, не говорил?

— Нет!

Ребята начали вылезать из-за стола. Загремели глиняными кружками, зашаркали ногами, загалдели как пчелы перед работой. И только Иван Степаныч хотел из столовой выйти, уж все пуговицы кожаной куртки своей застегнул, появился Лихач.

— Ты куда ходил?

Лихач опешил, сдернул с головы рваный картуз и виновато улыбнулся. Что отвечать?

— В лесу был, Иван Степаныч.

— А у кого спросился?

— Ни у кого.

— Ну, ладно. Три дня будешь свободным. Походи по лесу, погляди, как наши ребята работают, а потом уж я тебя и самого на работу поставлю… На какую хочешь?

Лихач смутился.

— Не знаю.

— Ну, ладно, садись, пей чай. Вон твой ломоть и сахар на блюдечке! — добродушно сказал Иван Степаныч и вышел из комнаты. Ребята шумной гурьбой повалили за ним. Лихач торопливо налил из огромного чайника крепкого чаю и сел за стол. Появились уборщики, загремели посудой, собрали оставшиеся куски хлеба в большую корзину, и начали мокрыми мочалками протирать столы. Лихач искоса поглядывал на ребят и торопливо пережевывал мягкую горбушку, которая после хорошей прогулки по снежному лесу казалась необыкновенно вкусной.

*

Петьку одели. Одели и всех остальных. Дали им новые штаны, пиджаки и бобриковые пальто. Петька глазам не верит. Неужели это его собственное пальто? И пиджак и шапка его? Может быть, это дали только на время, а потом снимут обратно? А какие замечательные сапоги!

Подошел к Ивану Степанычу.

— Это мои сапоги?

Иван Степаныч поглядел на выставленную ногу.

— Твои собственные. И пальто твое. И шапка твоя. Только работай как следует, от работы не бегай, смотри!

— А что работать?

— А вот будешь посыльным. На посылках ходить.

Громыхай рядом осклабился.

— Лихачу это на руку! Одно слово — лихач!

— А тебя куда? — спросил Громыхая Петька.

— Я по столярному.

— Лафа!

На дворе оттепель. Кое-где появились небольшие светлые лужицы. Петька, засунув руки в карманы, разгуливает по двору. Подошел к конюшням, поглядел. В конюшнях пять лошадей. Чистота. Ребята добирают в сани последний навоз. Сходил в коровник. Четыре рыжих коровы стоят возле кормушек, лениво похрустывают зеленым сеном, глядят на Петьку. У них тоже чистые полы, хорошая крыша и два светлых окна. Оглядел погреб, почти до верху набитый льдом. Заглянул в хлебный амбар…

— Поживем!

Пестрые сороки шмыгают стаями по темным соснам, слетают на середину двора, на неубранную навозную кучу, роются в ней. Петька с покрасневшим носом никак не может налюбоваться. Ведь в городе совсем не видно этих белохвостых сорок. Где им там жить?

— Чудеса!

Возле сарая человек пять ребят размахивают колунами, рубят дрова, складывают в сарай, подвозят из лесу свежие сосновые бревна, распиливают их двуручными пилами. Опилки лежат возле бревен желтой горой. «Куда эти опилки?» думает Петька, и громко спрашивает, словно он тут хозяин:

— А опилки куда?

— Кашу варить! — смеется Петух, задорный и бойкий мальчишка со вздернутым носом и узкими, щелеобразными глазами. Петька недоволен.

— Не бузи! Этакую кашу, пожалуй, сам ешь!

Петух нахмурился.

— Опилки берегем. стены в дому засыпать.

— Аль худые? — удивился Петька.

— Не мешай, говорят.

Пильщики остановились, поднялись с коленок, вытерли рукавом пот с раскрасневшихся лиц.

— Эй, новый, подходи… берись за пилу!

Петька поглядел на них, понял: на работе шутить нельзя, и пошел к своим в комнату. На веранде появился Иван Степаныч, поглядел на черные часики, остановил Петьку.

— Вот что, друг! Сейчас два часа. Сходи-ка в село Ковынево, на почту. Вот тебе доверенность… Подойдешь к окну, спросишь: для «Красного Бора»… понял?

— Сейчас под гору? — спросил Петька.

— Ну да… вот по этой тропинке…

— Знаю!

— Ну, иди. Только не потеряй что!

Подошел Петька к обрыву над Москва-рекой, остановился, поглядел вокруг: белый снежный простор широко разбежался во все стороны, и за этой белой пустыней — лес полукругом, а возле леса — село Ковынево деревянными избами лепится.

Спустился под гору, оглянулся назад, а на высокой горе, над белой крышей «беспризорного совхоза» — красный флаг плещется по ветру, и плывут мимо него серебряные облака.

Дорога прямая — как стрелка. Петька надвинул на уши заячью шапку и деловитым шагом направился к избам. На середине дороги лежал неглубокий овражек. Петька вошел в него, и точно провалился в белую пустошь. Ничего нет. Только белый снег, да синее небо над головой. А вылез из овражка — до деревянных избушек рукой подать. Да, глядь, и попутчик едет.

— Садись, малый! Из коммуны, что-ль?

Петька поудобнее уселся в сани и в первый раз за всю свою жизнь почувствовал себя человеком рабочим, занятым спешным делом, которое ему доверила артель. Потому и на вопрос мужичонки он ответил не торопясь и с достоинством, как взрослый и понимающий свое положение человек.

— Да. Я из коммуны.

— Из «Красного Бора», что-ль?

— Оттуда.

— Я так и думал! — удовлетворенно буркнул нежданный попутчик в лохматой шапке и в желтой овчине с приподнятым воротом. Потом почмокал губами и добродушно закинул: — Поди, хорошо у вас там, в коммуне-то?

Петька понял, что желтая овчина начинает подтрунивать. Уж больно этот голос, каким было сказано, показался ему почему-то недружелюбным и испытующим. Петька обернулся, ответил весело:

— Хорошо живем.

— Богато?

— Богато.

— Ну, слезай теперь. Приехали. Тебе куда надо?

Петька сказал. Мужичонка ткнул кнутовище в сторону почты, и Петька, поблагодарив его за подвоз, зашагал к одноэтажному дому в четыре окна с полинявшей и покосившейся вывеской. Вошел. Подал в небольшое оконце бумажку от Ивана Степаныча, и получил под расписку целый ворох разных газет и писем.

«Во-от! — подумал Петька, запихивая свою корреспонденцию в холщевую сумку. — Дело-то важное! Гляди, сколь всяких газет и конвертов разных! Доверили ведь, а? Стало быть, я теперь…»

И, перевесив сумку через плечо. Петька оглядел под ногами, не обронил ли чего, надел, неторопясь, серую шапку и вышел на широкую деревенскую улицу, над которой медленно падал рыхлый бессильный снег.

*

Больше всего Петька привязался к портным, что занимаются шитьем верхней одежи и белья на всю коммуну. Деловые ребята. Все инструменты у них: две машинки, иголки, нитки, ножницы и три утюга. Работают они на катке со сложенными по-турецки ногами. Комната небольшая, курят в форточку. Петька заходил покурить. Придет и станет у порога. А уж ребята знают, зачем он пришел.

— Садись, закуривай!

Петька свернет цыгарку, залезет на каток под форточку и сидит, поджавши по-портновски ноги. Сидит и слушает. У каждого за время скитания по городам накопилось не мало. Размахивают на фоне большого окна иголкой, погромыхивают машинкой, выкраивают, осыпая пол лоскутами.

— Спал это я на Цветном бульваре, — рассказывает Митька Чухна. — Летом было. Ночью. Смотрю, — ко мне прямо архангел идет…

Петька смеется.

— Ты чего смеешься?

— Да как же не смеяться! Коли ты спал, так как же ты видел, что к тебе архангел идет?.. Ведь ты же спал?

— Спал.

— Как же ты видел-то?

Ребята хохочут. Митька Чухна, пойманный на вранье, виновато улыбается и машет рукой.

— А ну вас к лешему…

Петька уходит, заломив на ухо шапку. Ребята глядят ему вслед и долго не могут успокоиться.

— А дельный парнишка!

— Попался Чухна?

И Чухна покорно соглашается.

— Башка!

Петька, конечно, не слышит всего, что о нем говорят. Какое ему дело до их разговоров? Он уже давно сидит в канцелярии, в углу второго этажа, за пустым столом, слушает веселую щелкотню деревянных костяшек на счетах и удивляется: как этот хромоногий старикашка ловко пальцами орудует. Трое помощников, лет по тринадцать каждому, работают карандашами и перьями, щелкают тоже на счетах, но у них так ловко, как у старика Петровича, не получается. У Петровича счеты так быстро щелкают, что хоть комаринского сейчас под это щелканье откалывай, а у ребят — нет: у ребят костяшки хлопают медленно, с расстановкой, словно спотыкаются. Совсем другая работа…

— Петрович! — говорит Петька. — Научи меня на счетах, а?

Но Петрович строг:

— Не мешай.

Петька — свое:

— Научи!

Тут Петрович вскинет на него через очки сердитые серые глаза и вот-вот сейчас выпроводит из своей канцелярии вон, но Петька уж вынул из кармана ему письмо в синем конверте, показывает…

— Свеженькое, Петрович! С пылу, с жару… сейчас получил!

И сразу другое лицо у Петровича.

— От сына, небось?

И начинает в тысячный раз ребятам про своего сына рассказывать. Рассказывает, а сам весь сияет не хуже очков и усишки в два волоска приглаживает книзу.

— Два раза в боях на деникинском фронте ранен. Два ордена красного знамени получил… Это как по-вашему?

А уж Петька тут как тут.

— Почему два? А в прошлый раз ты говорил не два, а один…

Петрович на Петьку очками уставился.

— Молод, парень, стариков поддевать! Чего ты в орденах понимаешь? Разные ордена бывают. Есть большие, а есть маленькие… Мой сын большой получил орден, а большой за два маленьких считается… Поживи вот с мое, сам будешь знать…

Но Петьку не проведешь.

— Нет, отец! Ордена все одинаковые! Сам видел…

— Плохо видел! — недовольно говорит Петрович, косясь на помощников. А уж помощники поняли, что соврал старик, усмехаются, прикрывшись листами отчетными… И Петьке неловко стало. Потихоньку шапку на голову да задом в дверь, только его и видели. Стоит на дворе возле дроворубов, слушает, как разговаривают между собой две больших пилы. Под ногами совсем стало сыро. Моросит что-то мокрое, вроде дождя. Не то снег, не то дождь — никак не понять. Двое пильщиков разговаривают.

— Тебе сколько лет?

— Четырнадцатый пошел.

— В каком родился году?

Лапша задумался.

— В тыща девятьсот… седьмом, надо быть.

— Та-ак… ну, давай допиливать.

Пила зазвенела и зашипела на весь двор. А Петька стоит в стороне, думает… Как же ему четырнадцатый пошел, коли родился он в седьмом году? Стал считать по пальцам, высчитал, подошел ближе.

— Лапша!

— Чего?

— Сколько тебе лет?

— Тринадцать.

— А когда же ты родился-то, коли сейчас тыща девятьсот двадцать пятый идет?

Тут Лапша сразу высчитал, почесал в затылке и виновато поглядел на Петьку.

— В двенадцатом году!

— То-то! — ухмыльнулся Петька и, повернувшись, пошел к сеновалу, Лапша ему вслед.

— В контору бы надо его. Считает здорово.

И другой тоже:

— Ловок!

А Петьке что? Он уже сегодня побывал с Иваном Степанычем на станции, сбегал в село к мужику, чтобы тот взял из совхоза починенную ребятами борону, забежал на почту, принес газеты и письма и теперь ждет новых поручений и бродит по двору. А на сеновале, в сарае, больно хорошо на сухом душистом сене поваляться. Ляжет Петька в сено и лежит, нюхает в обе ноздри…

— Эх, пахнет как!

Сеном двое ребят заведывали: Жучок и Лягавый. Вот Лягавый и спрашивает, выдернув из вороха зеленого сена травинку:

— Какая трава?

Петька поглядел.

— Пырей!

— Нет.

— Чернобыль?

— Нет.

— Осока?

— Нет.

Петька насупил брови, уставился глазами в деревянную крышу. Ни одно название не идет ему в голову.

— Крапива?

— Нет. Неужели не знаешь?

Лягавый засмеялся.

— А еще в совхозе живешь!

— Какая? — покраснел Петька.

— Клевер… Знаешь, белые и красноватые цветочки бывают… У нас в деревне кашкой зовут… Она самая.

Петька внимательно разглядел травинку, понюхал и спустился с сеновала по лестнице с таким чувством, словно его сейчас кнутом выпороли. Не любил Петька, когда другие больше его знают, и решил во чтобы то ни стало заняться сенным делом и разучить все названия трав так, чтобы сам Лягавый, этот нескладный и длинноногий парень, сенной зав, приходил к нему за справками…

— Клевер!

Да откуда же городскому парню знать, каков собой клевер? А Петька был городским человеком и в разных травах, как и во всей деревенской жизни, разбирался плохо, а вернее будет — не разбирался вовсе.

*

Однажды с реки донесся громкий и какой-то тяжелый треск. Ребята в это время вставали с постелей. В окно било яркое веселое солнце. Ребята открыли окно. Треск повторился снова.

— Что это? — спросил недоумевающе и даже с испугом Петька. — Будто в пушки палят?

Ребята насторожили уши. И вдруг догадались все сразу.

— Река тронулась!

По всем комнатам, по всему совхозу, как по команде:

— Река тронулась!

Глядь, Иван Степаныч в комнаты:

— Ребята, река тронулась!

Батюшки мои, что тут с ребятами сделалось! Кое-как навернули портянки, кое-как напялили сапоги, кое-как умылись и без чая, не убрав даже постели свои, в одних белых рубашках помчались к берегу. Остановились на обрыве, глядят и глазам не верят. За одну ночь вода вышла из берегов, разворочала ледяные массы и понесла их с шумом и грохотом вниз. Оглянулись назад: Петрович, бухгалтер, бежит, приседая на левую ногу. Белые вихры торчат на голове во все стороны. Очки блестят. Сам смеется, спрашивает добрейшим тенорком.

— Тронулась?

Ребята хором ему.

— Тронулась, Петрович!

Облокотился Петрович на суковатую палку, смотрит через очки, попыхивает цыгаркой. А река по всему излому так и гудит, так и выпирает из берегов, так на дыбы вся и становится. Село Ковынево за рекой осталось. Там село Ковынево, а тут «Красный Бор». А между ними широкой ледяной массой гудит река. Сверху, из-под самого Ковынева, несутся ледяные горы, кружатся, наталкиваются друг на друга и скрипят ледяными зубами.

— Теперь придется за почтой на станцию ездить, — говорит Петьке Иван Степаныч, распахнув старую кожаную тужурку.

Петька деловито сплюнул.

— Ну-к, что-ж!

Да пригляделся пристально к верховью реки:

— Что такое? Ребята, гляди… Не то собака, не то коза, не то еще что плывет!

Иван Степаныч бинокль из кармана вынул, поглядел:

— Теленок!

Ребята в восторге.

— Теленок плывет!

А по тому берегу уж бегут мужики и бабы, руками машут, орут на разные голоса.

— Держите его!

Ребята посмеиваются. Петька вспылил.

— Чего ржете? Нашли потеху!

Но Иван Степаныч на стороне ребят.

— А что же… плакать, что-ль?

Теленок плыл на огромной льдине, поднявшейся среди других как большой сугроб. С белым пятном на лбу, он спокойно стоял среди гремящего льда и глядел себе под ноги. На шее у него висела длинная-предлинная веревка.

— А ведь утонет? — сказал Петрович, присаживаясь на пень.

— Конечно, утонет… Ишь как несет…— подтвердил Иван Степаныч, потирая обритую щеку.

— Не утонет! — крикнул Петька и, соскочив с обрыва, кубарем скатился к берегу.

Ребята в голос.

— Куда те несет! Эй!

Но Петька уже подбежал к берегу, быстро вскочил на большую льдину, зацепившую за сухую корягу ветлы, перескочил с одной льдины на другую и почти бегом побежал к теленку. Лед был густой и двигался большими пластами. Петька уверенно пробивался вперед…

— Влево! Влево! — кричали сверху товарищи, размахивая руками.

— Левее! — гудел в ладошный рупор Иван Степаныч. Но Петька упорно шел и шел вправо, как раз к тому месту сугробной льдины, где веревка с шеи теленка упала в воду.

— Правильно! — рявкнул ободряюще Иван Степаныч. — Хватай веревку! — И, не выдержав, сам быстро сбежал к берегу и зашагал по льдинам в сторону Петьки. Ребята густо обступили берег.

— Правее!

— Влево!

Но Петька уже вскочил на льдину; схватил веревку сажени на четыре длиной и пустился обратно. Дернул телка за шею… уперся! Что делать? А уж Иван Степаныч вот он.

— Давай веревку!

Петька бросил ему конец, утвердился на большой льдине и стал бросать в теленка снегом и ледяными комками. Иван Степаныч дернул как следует. Теленок быстро задвигал ногами, запрыгал, заскакал прямо к берегу… Ребята в хохот.

— Умный, черт бы его побрал… В полынью не лезет!

Заулюлюкали.

— Эй! Гой!.. Ну-ну!.. Ай да телок!.. Волоки сюда!

Петька выскочил на берег. За ним, с закачавшейся льдины, Иван Степаныч. Третьим неторопясь вышел теленок, не замочив даже хвоста. Ребята окружили Петьку, телка и Ивана Степаныча.

— Качать их! Молодчина, Петруха!

И Петька, подкинутый десятками веселых рук, полетел вверх.

— Молодец. Иван Степаныч!

И Иван Степаныч полетел вверх.

— Ай, да теленок! Бери, ребята!

И желтый телок с белым пятном на лбу, раскорячив ноги, поднялся над ребячьими головами. Шумели речные глыбы. Шумели ребята с Иваном Степанычем во главе, и шумело горячее над обрывом солнце. После всех качали старика Петровича, но это не в счет: надо же и старику дать минутку, от которой веет счастьем и радостью…

*

Ивану Степанычу отроду тридцать шесть лет. Семейство его, жена и дочка девяти лет, Наташка, ютилось в особой избушке, в которой в старые времена проживали господские сторожа. В избе две комнаты, всего пять окошек: три — прямо в лес и два — на широкий совхозский двор.

Иван Степаныч всю гражданскую войну провел на боевых фронтах простым красноармейцем. Раза четыре был ранен, отлеживался в лазаретах, но лазареты не помогли: здоровье было расшатано, щеки ввалились, и серые глаза блестели болезненным блеском. Его оставляли на службе в армии, но он отказался. Потянуло Ивана Степаныча на широкий простор, к полю, к простой деревенской работе, к тому, что он знал и любил с ранних лет своей жизни.

В «беспризорном совхозе» Иван Степаныч чувствовал себя на своем месте. Не мог надышаться лесом и полевыми просторами. Не мог насмотреться на широкие синие дали, на темень сосновых лесов, на утренние и вечерние зори и на своих ребят, наполнивших старый деревянный дом пчелиным шумом.

Дело это, возиться с ребятами, было для него сначала непривычным и новым. Он думал о беспризорных ребятах так же, как многие люди, не знающие ребят вообще. Разве, мол, с ними управишься? Да нешто их заставишь жить так, как живут взрослые: трудом и учебой? А взялся за дело и увидел: замечательно можно жить с ребятами и работать, и заниматься учебой, и беседовать на злободневные темы.

А что главное — весело. Не то, что со взрослыми людьми, обремененными и делом, и семьей, и своими болезнями, и всякими житейскими неудачами. У ребят неудач нет. Вот пришла весна. Ребята запахали сорок десятин земли. Сеяли рожь весело, со смехом, с шутками и прибаутками, словно они играли, а не работали. Разве это плохое житье?

Сам Иван Степаныч ходит по своему «имению» в своей «вечной» кожаной тужурке нараспашку, потирает от удовольствия руки, созывает «производственные» заседания, спрашивает:

— Посадим возле леса репу, ребята?

Ребята на весь свой клуб:

— Даешь репу!

И вот уж по всему участку запестрели рубахи, началась посадка, только пыль идет. Глядишь, репа посажена, за нею морковь, и картошка с капустой и помидоры, а усталости нет никакой. Даже Иван Степаныч, работающий целыми днями вместе с ребятами, усталости этой не чувствует. Какая усталость, коли всякая работа под песню идет? На работу с песнями, с работы — тоже, спать — тоже с песнями. Уж на что старые деревенские мужики на хмурь беспросветную склонны, а и те, проезжая мимо ребят, улыбку с лица согнать не могут.

— Хорошо ребятки работают! Хорошо и песни поют! Погляди-ка, что беспризорная команда над землей своей выделывает? Чисто пух — лежит…

А ребята на семь полей орудуют. Хлеба сеют немного. Занимаются огородничеством, потому что огородное дело под Москвой — самое выгодное. Эту простую истину ребята, конечно, от Ивана Степаныча себе усвоили, но зато усвоили так, что всю жизнь теперь этой истины держаться будут. Рожь на базаре — в дешевке, а поди-ка ухватись за морковку или за помидор — ценой кусаются шибко!

На «производственном совещании» Иван Степаныч спросит:

— Ребята, давайте-ка воза три картошки в город свезем, да сахару купим?.. И мясо к концу подходит… да и белой муки купить не мешало бы.

Ребята задумаются.

— Надо ли?

— Надо.

Поехала картошка в город.

То же насчет кур. На первом году было в совхозе четыре курицы, а до яиц охотников много, да и на базаре яйца всегда в хорошей цене. Иван Степаныч сейчас на очередь «куриный вопрос».

— Разведем?

— Кур?

— Кур.

И — в два счета:

— Даешь к лету сотню кур!

И дали. Построили большой светлый курятник с гнездами и насестами. Поставили двоих — Чужака и Фросю — куриными завами, и вот уж по праздникам сами яйца едят, и на базар возят, и деньгу немалую на этом деле заколачивают.

— Свиней нет, ребята!

— Даешь свиней!

И вот в свинятнике породистые свиньи с тупыми рылами лежат — поглядеть приятно. И ходит Иван Степаныч по большому и чистому двору своего совхоза уверенными шагами, оглядывает свое хозяйство и на зависть мужикам ковыневским щеголяет помидорами.

*

Первое мая…

И Пасха в эти же дни.

За рекой празднуют Пасху.

Совхозцы — Первое мая.

Накануне этого светлого дня ребята после полевых работ вечером слушали доклад Ивана Степаныча о рабочем движении. Но больше всего говорил Иван Степаныч не о рабочем движении, а о движении современного молодняка: о комсомоле и пионерии.

— Даешь комсомол!

Ребята расцвели кумачами.

— Даешь!

Выбрали из своей среды четверых, которым исполнилось по шестнадцати лет, поставили во главе комсомола при совхозе и поздравили их веселой песней.

— Даешь пионеров!

Тут уж все сразу:

— Дае-ешь!

Выбрали свой комитет, Петьку Лихача — за председателя. Пошла писать губерния!

Не спали всю ночь. Особенно — комиссия по празднованию Первого мая. Писали стенную газету. Иван Степаныч — передовую статью. Чужак и Мишка Лодырь — о непорядках в совхозе. А Петька закатил стишину об Интернационале.

Интер-наци-онал
могучим нынче стал,
и смотрит очень зорко
с московского пригорка!

Ребята его качали. До зари работали над газетой. Тексты украсили и разрисовали. Утром проснулись, сели за праздничный стол, вошел Иван Степаныч.

— С праздником, ребята!

Ребята:

— Урра-а-а!

— С Первым мая!

— Урра-а!

Потом затянули хором «Интернационал», напились чаю и тут же решили единогласно:

— Айда в Ковынево!

— Зачем в Ковынево?

— На смычку.

— С ковыневским комсомолом!

Оделись по-праздничному: чистые рубахи, пиджаки в накидку, светлые сапоги и ботинки, серые и черные кепки… Встали попарно, пионерское знамя и барабан — впереди…

— Ша-агом… арш!

Пошли. Зазвенела вешняя под каблуками земля, завертелся синий ветерок под ногами, скользнул по лицам. Вышли в луга, на широкий зазеленевший простор, ударили в диковинный барабан, грянули песню.

Мы свой, мы новый мир построим:
кто был ничем, тот станет всем!

А в Ковыневе уж и обедня давно отошла, отзвонили старые колокола в разливную синь и застыли меж четырех столбов. Мужики и бабы пасху справляют, едят куличи, заливают самогоном душу крестьянскую. По богатым избам поп, отец Никита, ходит, гундявит, в надежде зашибить деньгу, «Христос воскресе», машет кропилом во все стороны, обрызгивает каждую бороду, воды не жалко.

Ковыневские комсомольцы и пионеры свою пасху празднуют — Первое мая. Собрались в клубе. Из города партиец с докладом приехал. Тесный клуб красным кумачом и портретами разукрашен. На видном месте стоит Ленин. Оратор под конец ударил звенящим лозунгом, ребята дрогнули, залились звонкой песней, и звонкая песня эта, как речной разлив, забилась в тесных берегах избы, вырвалась в раскрытые окна, пошла по селу…

Старухи крестятся.

— Против бога идут!

Кивают сморщенными головами на клубную вывеску и расходятся по домам так, словно их ледяным ведром окатили. А ребята смотрят из окон, смеются, показывают высунутыми из окон: пальцами:

— Беспризорная коммуна идет!

— Где?

— А вон… через мост переходит…

— Ребята… беспризорники идут!

— Айда навстречу!

Выстроились рядами, вышли на берег и шапками машут.

— Урра-а-а!

Беспризорники бросают серые кепки в воздух.

— Урра-а-а!

Объединились в одну неразрывную лавину, поднялись в гору. Мужики и бабы из окон головы высунули.

— Пришли голоштанные-то!

— «Красный Бор», что-ль?

— А кто же еще!

Навстречу поп в облезлом облачении с кадилом в руках широко шагает по дороге. С ним — церковный дьячок с узлом, две нанятых монашки из разогнанного монастыря. Поют. Поп — гнусавым тенорком, дьячок — самогонным басом, монашки — высокими заливными свистульками…

Христос воскресе из мертвых,
смертию смерть поправ…

На ребят от нестройного пения хохотун напал.

— Гляди-ка, поп-то разошелся как!

— А дьячок-то!

— А монашки-то!

— Ну-ка, ребята, давайте грянем!

Да как в шестьдесят восемь глоток двинули:

Вставай, проклятьем заклейменный
весь мир голодных и рабов!

Поп тут на дороге и сел. Совсем оглушили. Затопили окончательно. И кадило не звякает, потемнело и поблекло, точно его кирпичом не чистили. Весь бородатый народ, вытирая масляные губы, вышел на улицу, слушает призывную песню и смотрит на ребят… А ребята идут, шеренгами, выколачивают стройный комсомольский шаг, голову кверху, в синее небо, и красный флаг, точно яркий костер в ночную пору, пылает над их головами и над разбуженным селом, и над широким полем, и над лесами, что со всех сторон темнеют сосновой зеленью…

*

У Петьки Лихача совсем голубые, даже синие глаза. Волосы у него волнистые, ловко подстриженные совхозским парикмахером, а парикмахера, этого, Сеньку Дылду, ребята еще в шутку зовут; «вас не беспокоит». А прозвали так Сеньку потому, что ведь все настоящие парикмахеры в городе, когда стригут посетителя, поминутно спрашивают: «вас не беспокоит?» И до того привыкают к этому своему вопросу, что даже по ночам во сне бормочут: вас не беспокоит? Сенька на это не сердится. Сам Сенька никогда этой, фразы не произносит. Да и кого тут, у себя дома, легким щипком машинки побеспокоить можно? Ребята крепкие. Виды видали. И от, того, что их дернешь иногда тупыми ножницами за вихор, не заплачут…

Когда Петька был в Москве и валялся под заборами, волосы у него были путанные, как войлок, а сейчас лежат пробором, и на широком лбу его золотистая завитушка кучерявится. Сенька приходит по субботам с работы всех раньше, протирает свое немудрящее зеркало, наводит в комнате порядок и начинает стричь. Ребята в очереди…

— Эй, ухо не отрежь, гляди!

Но Сенька держится строго.

— Сиди.

Машинка ходит по голове, словно косилка, рядами. Черные, белые и золотые клочья волос летят во все стороны. Ребята побольше ростом не хотят под машинку стричься. Сенька откладывает машинку в сторону и берется за ножницы. Работает Сенька ножницами не хуже любого завзятого парикмахера, только и слышно: дзынь-дзынь, чик-чик-чик…

— Пробор налево?

— Видишь — направо, чего спрашиваешь!

А ребята трунят:

— Валяй его — в скобку! Ен хрестьянин, поди…

— Земляро-об…

— Носом пашет…

Петьку тоже стригли ножницами, пробор в левую сторону ему очень к лицу, и потому любил он поглядеть на себя в зеркало иногда и старым гребешком расправить волосяную дорожку.

За три месяца пребывания в совхозе Петька поправился: лицо округлилось, плечи налились силой, глаза заблестели задором и, глядя на других, потянуло к работе. В первые дни не было охоты большой за дело взяться и другим помочь, а чем дальше, тем сильней и сильней стала разжигать рабочая страсть и не хотелось уж сидеть, когда другие что-нибудь делают. Таким образом он стал втягиваться сразу в несколько ремесел. С кузнецами займется молотком, или какое-нибудь худое ведро починит. С портными, глядя на других, в шутку рубаху скроит, сошьет. В столярной табуретку или стол смастерит. В поле с плугом или с бороной пройдется. На огороде сажал и морковь, и капусту, и огурцы, и укроп, и помидору. В парикмахерской — машинкой звякает не хуже самого Сеньки. И каждая работа привлекала его своей особенностью, и от каждой работы он испытывал своеобразное удовольствие.

Вот почему в конце-концов стал он отказываться от своей постоянной службы рассыльного. Встретил однажды на дворе Ивана Степаныча:

— Не хочу больше в рассыльных ходить!

— Почему?

— Надоело.

— А куда же ты хочешь?

— К кузнецам!

— Ладно.

И стал с этой поры Петька кузнецом. Конечно, кузницы в совхозе настоящей никогда не было, настоящих кузнечных работ ребята не делали, но починку полевых машин — плуга, бороны, косилки — производили. Сделать что-нибудь для себя, для совхоза, могли. И возиться с железом и сталью Петьке казалось большим удовольствием.

*

По субботам ребята стирали белье. Для этой работы отряжалось пять человек «очередных» и один водовоз. Водовозу Леньке было всего-навсего двенадцать лет. На речку ездил он с большой бочкой. Вгонит рыжую конягу по живот в воду, а сам стоит на телеге и черпаком без торопливости помахивает. Рыжая коняга глядится в живое зеркало, хватает губами речную свежесть, Ленька знай себе черпает. Петька, попавший в очередь, кричит с горы:

— Чего долго черпаешь? Вези скорее!

— Успеешь, — отвечает невозмутимо Ленька, и его круглая стриженая голова снова и снова колышется на широких от черпака кругах. Солнце сверху жарит во всю. Лошаденка машет хвостом, дергает, и полная бочка воды неторопливо ползет по виловатой дороге в гору.

Старая, замшелая баня дымит низкой трубенкой. В больших котлах парится большой ворох белья. Ребята подкладывают в каменку дров.

— Эй, ты чего там стоишь? Поворачивай в котле!

Это кричат Петьке. Но Петька как-будто не слышит. Рядом с ним стоит дочка Ивана Степаныча в розовом коротком платьице, Наташка, шебуршит босыми ногами, словно танцует, и глядит на Петьку черными прищуренными от солнца глазами.

— А ты нынче купался?

Синие глаза Петьки блестят и смеются. Ему приятно поговорить с Наташкой, с этой разбитной и черноглазой девчонкой, от которой пахнет полями и лесом. А еще больше нравится то, что Наташка не ругается как ребята, и говорит каким-то особенно задушевным и ласковым голосом, и глаза у нее какие-то особенные, круглые, чистые, прозрачные, как ключевая вода.

— А у тебя сестры есть? — спрашивает Наташка, и девичья пытливость ее круглых глаз остановилась на Петьке.

— Не знаю.

— Как это — не знаю?

— Не знаю.

— А мать?

Петька вздохнул.

— Матери нет.

— А отец?

— И отца нет.

— Плохо!

Наташка опустила в землю глаза, шевелит сухой хворостинкой и долго еще стоит перед Петькой, не зная что сказать. Петька оглядывает ее тощую на затылке косицу с голубой ленточкой, силится придумать какой-нибудь новый разговор, но это у него не выходит.

— Петька! — кричит водовоз. — Бери воду-то!

— Сейчас.

— Петька! — кричат другие.

— Да сейчас! — уже с сердцем говорит Петька и. метнув синими глазами, нехотя поворачивается и идет к бочке.

Белье все выпарено. Прополоскано. Веревки растянуты между белыми березами.

— Петька, бери… развешивай!

— Ванька…

— Мишка…

И вот уж чистое белье, пропаренное и прополосканное два раза, развешено на четырех длинных веревках. Жаркий ветер помахивает сырыми рукавами и кромками. Ребята на бугорке возле бани попыхивают махрой. Петька сидит несколько в стороне и наблюдает за Наташкой, за ее коротким розовым платьем, что метлешит в белых стволах березок с густыми зелеными косами. А в уме беспокойно маячит оброненная Наташкой мысль о сестре. Да… сестренку хорошо бы иметь… вот такую бы!.. И заныло тут у Петьки на сердце, и знакомое ощущение тоски и одиночества охватило все его существо.

*

Высокое зеленое поле клонится тяжелым колосом. С юга, откуда-то из-за леса дуют жаркие ветры, высокая рожь лоснится пушистыми волнами и отливает сталью. По утрам на деревне играют пастухи на волынке, и несется тростниковая песня по свежему воздуху через поля, плывет по реке, разливается по лесу.

Время стоит перед работой — нерабочее. Петька целыми днями слоняется по реке, обросшей камышами и ветлами. И все кажется Петьке новым, и каждая травинка возбуждает в нем любопытство. Петька вырос по городам, жил в каменных и деревянных постройках, бегал по камню и кроме камня ничего не видел. А тут на-ка тебе: и лес, и река, и поле, и небо, и трава, и рожь… По совести сказать — голова кругом идет!

Вон на сухой коряге лягушка уселась, раскорячилась, надулась, зенки вытаращила, отдыхает, Замечательная лягушка. Не лягушка — красавица. Надо подойти поближе. Подошел Петька к самой воде, разглядел со всех сторон гостью нечаянную…

— А ну, поквакай!

Взял хворостинку и к лягушкиному носу потянулся хворостинкой этой. Лягушка сидит, не шелохнется. Петька осторожно пощекотал ее под брюшком… Не шелохнется.

— А ну, попрыгай!

Потолкал в бок. Лягушка слегка попятилась и опять застыла на месте. Петька взмахнул хворостиной: раз по спине! Лягушка квакнула, скакнула и, вытянув длинные ноги, шлепнулась в воду. Разошлись широкие зеленоватые круги, и нет лягушки, а Петька все еще стоит над прозрачной водой и зачарованно глядит на то место, куда нырнула обиженная лягушка…

Вот Петька сидит под ветлой на уцелевшем пне и удит рыбу. Простой пробочный поплавок то и дело подмигивает ему: клюет. Петька вытянул леску, поглядел — на крючке пусто. Опять насадил свежего червячка, закинул, и внимательно следит за пробкой. Вдруг сразу исчез поплавок. Петька со всего маха выкидывает добычу, большого красноперого окуня. Сильный и мясистый окунь сорвался с крючка и отчаянно барахтается в траве. Петька ухватил его обеими руками…

— Вот это окунь!

Рыбий хвост, широкий и красный, упруго изгибается на обе стороны. Тело вздрагивает и красные перья топырятся. Петька насадил окуня на веревочку, пустил в воду, загляделся на речного; красавца, и глаз оторвать не может.

— Вот это рыбина!

На склонах и на зеленых пригорках поспела земляника. Ребята всей артелью с корзинами и лукошками разбрелись по лесу, по зеленым светлым полянам, по широкому откосу реки, по всему своему участку. Петька тоже елозит на коленках, высматривает синими глазами ягодную красноту и осторожно снимает с хрупких и тонких веток. Большая корзина быстро наполняется спелой ягодой, вот уж и класть стало некуда, сыплется на землю, а Петька все еще не может успокоиться, раздвигает руками сочную траву и рвет, рвет… Глядь — ковыневские девки идут.

— Ай-да совхоз, сколько ягод насбирал!

Петька покраснел и не знает, что молвить.

— Насбирал вот.

— Молодец!

— Сам знаю.

Девки смеются.

— Даешь ягоду?

А сами разгорелись на солнце, разрумянились, на землянику похожи — краснощекие. Петька долго следит за их веселыми лицами, слушает в лесной тишине девичьи голоса и неохотно жует надоевшую ягоду.

А по всему лесу зов:

— Петь-ка-а-а!

— Ау-у-у!

— Э-э-эй!

Совхозский скот, коровы и овцы, выгонялись с утра на пастбище. Фросю от кур отставили и назначили пастухом. Звали его по-настоящему не Фросей, конечно, а Федором, но ребятишки, озоруя, прозвали его Фросей за его девичье лицо. Фрося был хороший пастух, и Петька часто бегал к нему на пастбище и вместе с ним дымил цыгарками. Петька любил вообще забегать от совхоза подальше, где нет людей, где только земля да небо, река да лесная темь. Придет, ляжет на траву.

— Покурим?

— Покурим.

Табаку в совхозе много не было, потому что курить запрещалось, но щепотка-другая всегда находилась, когда надо, и ребята куревом пошаливали. Лежит Петька на спине, дымит цыгаркой, а вверху прозрачные облака несутся по ветру, и высокое небо уходит глубиной в неизвестность. И удивляется Петька. Неужели в городе неба совсем не было? Не видел. А оно, оказывается, есть. Поглядел на Фросю:

— Сколько до неба верст?

Фрося пыхнул махоркой.

— А тебе на что?

— Так… Уж очень оно высоко.

Глядь, словно из земли — Иван Степаныч.

— Это вы что же, ребята, тут раскуриваете? Бросьте сейчас же!

Ребята перетрусили.

— Это мужики дали.

— Какие мужики?

— Ковыневские.

— Не врите!

А вечером, после ужина, во дворе совхоза собрал Иван Степаныч ребят, сел на пригорок, ребята тоже расселись, и начал им о вреде табака лекцию читать. Голос у него твердый, убедительный, слова крепкие. Говорит он не так уже гладко, с заиканием, да не в этом дело. Самое главное — от курения, оказывается, тоже народ мрет… Да как еще мрет-то! Стоит ли курить? Дело ясное…

А на затемневшем небе уж звезды рассыпались, месяц из-за реки поднялся, на траве появилась густая роса, и не может Петька насмотреться на этот голубой серп над головой и надышаться лесом, что стоит в стороне, прикрывшись слегка прозрачным туманным пологом.

*

А вот и работа: надо картошку полоть, поливать капусту, да скоро и рожь доспевать начнет, и овес, и гречиха, и огурцы, и вся овощная зелень. Ребята с утра и до позднего вечера в поле.

Поглядишь издалека, рассыпались цветными рубашками по всему совхозскому огороду, траву сорную дергают, мотыгами замотыживают, звенят веселыми голосами…

— Гляди-ка, татарник какой… никак не вытащишь!

— Тише… помидорину раздавишь!

По картофельному полю плуг за плугом идет, окапывает, и белая или розовая рубашка парня по ветру пузырем раздувается. Пегая или буланая лошаденка лениво передвигает короткие ноги, отмахивает головой налетевших ос и оглядывается на парня. По узкой дороге тарахтят ковыневские телеги, смотрят мужики на совхозцев, кричат весело:

— Ай-да ребята! Почем с десятины берете?

И добавляют, отъехав подальше.

— А чего доброго, и в самом деле — толк будет? Гляди-ка, впряглись как… Вся комуния на ногах… А картошка — словно лес стоит… Не даром Иван Степаныч за агронома слывет!

А Иван Степаныч по дороге идет навстречу, раскланивается с мужиками, и по черному загорелому лицу его скользит добрая, с хитрецой, улыбка, точно он хочет мужикам сказать:

— Вот как надо хозяйство вести!.. Гляди, какая у меня картошка идет!.. А помидора!.. а огурцы!.. а рожь, а ребята какие!.. Погоди, разбогатеем, зажжем вам по избам электричество… Будете наших знать!

*

Как раз в страдную пору, в самый разгар полевых работ, послал Иван Степаныч Петьку с поля домой за хлебом. Не захотели ребята дома обедать, время по-пустому тратить. Петька сел в телегу, поехал. Оглянулся: совхозские косилки, три штуки, в разных концах, цветные рубахи мелькают, ребята снопы огромные в крестцы складывают, — кипит работа. И так не хочется Петьке с дружной работы уезжать, а надо. Подстегнул лошаденку, и краем реки запылил по дороге, загрохотал колесами, скрылся, за высокими ветлами.

Петрович встретился.

— Куда это ты?

— За хлебом, Петрович!

— Хорошее дело.

Проехал мимо Фроси.

— Пасешь?

— А то что! — ответил Фрося. — Куда едешь?

— За хлебом.

— Вали…

Солнце стоит прямо над головой. Жарко. Стал Петька подъезжать к совхозу, думает: искупаться разве на скорую руку? Смотрит, а невдалеке и Наташка купается. Стоит по колено в воде и машет руками, раскидывая вокруг себя золотые и синие брызги. Дылда с горы спускается.

— Искупаемся? — спрашивает Петька, остановив лошадь.

— Давай! — отвечает Дылда, отирая рукавом пот с узкого лба. Петька спрыгнул с телеги, подбежал к ветелке, стал раздеваться. И Дылда тоже. Разделись, разбежались: бултых! Взбаламутили воду.

— Плывем через яму?

У Петьки от купанья — тело коричневое. Плывет он легко, отшлепывая по воде ладонями, всю спину видно. Дылда плывет тяжелее, отдувается, свирепо бултыхает ногами и таращит глаза. Вода, несмотря на жару, стоит холодная. Дылда кричит и огогочет на всю реку…

— А-а… Хор-ро-шо-о…

Но Петьке некогда. Он помнит, что ему торопиться надо. Зажмурился, опустился с головой в воду, вынырнул и, выйдя на берег, стал одеваться. А какой интерес Дылде одному в воде мокнуть? Да и на работу надо. Вылезли оба, одеваются за ветелкой.

— Приходи после работы сюда… место хорошее, — говорит Петька, попадая второпях ногой мимо штанины.

Дылда косит черными глазами из ворота рубахи.

— А что не притти… приду!

Вдруг вскрикнул кто-то. Выскочил Петька на бугор, поглядел туда, откуда крик раздался, и застыл на месте.

— Наташка тонет!

А уж Наташка кричит не своим голосом. Поглядел Дылда.

— В сам деле тонет…

Кинулись оба к Наташке. Бегут и орут во все горло, будто они сами тонут:

— А-а-а!.. Спаси-ите!

Ковыневские ребята на той стороне реки рожь косили. Услыхали крик, побросали косы, бросились к воде. Петька с Дылдой орут… Добежали, рубахи с портками долой… а уж Наташкина рука, глядь, под водой пропала. Только один солнечный круг от нее остался.

— Где тонут? — кричат ковыневские.

— Тут! — орет Петька. — Девчёнка…

А у самого руки и ноги дрожат.

— Бросайся, Дылда… Тебе неглубоко.

Дылда молчит, растерялся, смотрит на Петьку белыми глазами.

— Боюсь!

Вспомнил Петька встречи свои с Наташкой, полез в воду. И чем ближе к Наташке, тем проще кажется ее вытащить. И вот кажется Петьке, будто он видит ее. Решительно бросился вплавь, опустился на дно, нащупал Наташку. хотел ее схватить и чует, как кто-то его самого будто за ногу схватил. Хотел оттолкнуться, не тут-то было. Не отпускает. А уж Петьке и самому дышать стало нечем. Напряг все силы…

Плывут мужики с того берега. Дылда орет на всю солнечную реку. С обрыва Наташкина мать несется, сломя голову. Поняла, в чем дело, вопит истошным голосом…

— Ныряй, ребята! — кричат ковыневские.

Нырнули в то место, куда Петька скрылся, а там уж пусто: и Петьку и Наташку течением в другую яму занесло. Ковыневских четыре человека. Ребята здоровые, рослые…

— Ныряй в глубину!

Нырнули — никого на воде. Будто никогда никаких ковыневских парней тут и не было сроду. Глядит в ужасе Дылда… Вынырнул один.

— Сюда, ребята!

Опять в воде спрятались.

Авдотья, Наташкина мать, по земле катается.

— А-а-ай… ба-атюшки… о-о-о!

— Здесь! — кричит парень, волоча за собой Наташку. — Давай, Ванька, руку…

— Живой! — кричит другой парень, выволакивая Петьку. — Слышу, что живой…

Отдуваясь и отфыркиваясь выплыли к берегу, вытащили утопленников, положили на траву обоих.

— Качать!

Совхозские ребята со всех сторон без ума летят. Иван Степаныч верхом на лошади прискакал. Окружили со всех сторон утопленников, ждут, что от качания будет… А солнце шпарит, как будто ничего не случилось. Ему, видно, до человеческих историй разных дела никакого нет…

— Живы ли? — спрашивают ребята и глядят друг на друга круглыми испуганными глазами, озираясь на Наташкину мать, что катается по земле и вопит диким, не своим, нечеловеческим голосом…

*

Молотилка на дворе, возле амбара, барабанит с утра до вечера. Свежая, пахучая солома заполонила чуть ли не полдвора. Хлебная пыль обволокла потные лица ребят, и зубы кажутся белее и ярче. Соломенная труха забивается под рубаху.

— Глянь-ка, зерно-то какое!

И в самом деле: крупные золотые зерна в пятериковом мешке блестят на солнце как драгоценные камни. Ребята довольны. Подойдет один, заберет полную горсть, смотрит:

— Хо-ро-ша-а!

И другой:

— Сами делали!

И третий:

— Хоть на выставку посылай!

Иван Степаныч не ходит, а на крыльях летает по совхозу. Рубашка на нем без пояса, волосы на голове торчат клочьями.

— Вот что значит зерно на посев отобрать! Пускай-ка теперь мужики на нашу ржицу поглядят! Пудов сто пятьдесят с десятины будет…

— Больше! — вторит ему Фрося, освободившийся от пастушества. А за ним все остальные, как гуси…

— Хороша, Иван Степаныч!

— Гляди-ка, зерно-то…

— Мужикам больше шестидесяти пудов с десятины никогда не взять. А тут на-ко тебе!

— Крупна-а-а!

Радость такая, — словно проливной дождь золота на совхоз пролился. Пятьдесят человек места себе не могут найти от радости. Как же? Сами пахали, сами сеяли, сами каждую борозду обработали. Рожь выдалась прямо на редкость, во всей округе такой не сыщешь. Самим лестно и другим в пример: вот как работать надо!

— А какая трава на сено собрана!

— А помидора какая наливается!

— А картошка!

— А капуста!

— А поросят сколько!

— А кур!

— А овес какой в амбаре лежит!

— А огурцы!

Петрович с двумя помощниками в конторе не разгибаясь сидит, расходы да доходы высчитывает. Очки на черной тесемке поблескивают.

— Морковка нас хорошо поддержала нынче!

Потирает руки. Рыжий парнишка в розовой рубахе бойко щелкает деревянными костяшками, отвечает Петровичу:

— Одного укропу на сто двадцать рублей продали… В шутку посеяли а деньга вышла круглая…

Весь беспризорный совхоз прямо грудью по лесу ходит. Хозяйственный дух приподнят. Ребята просыпаются раньше времени. Спать ложатся позже, чем следует. У них от работы, видно, кость не болит. Даже Лодырь, самый ленивый в совхозе парень, и тот во всю разошелся, от веялки целый день не отходит. Все почуяли свою огромную коллективную силу, и теперь каждому уж хотелось сделать больше другого.

— Кто за последними снопами едет?

И вот сразу несколько голосов:

— Я еду!

— Ты ездил… Куда во второй раз лезешь!

— Ребята, я еще совсем за снопами не ездил!

Иван Степаныч — по вечерам:

— Ну, ребята, теперь мы жители! На целый год и хлебом и одеждой обеспечены. Теперь нам нужно вот что: выписать сверх «Бедноты» еще две газеты, прикупить за наличные и в кредит две-три машины, пишущую машинку для конторы, мебель кой-какую и подходящих для нашей библиотеки книг!      

Ребята ему на подмогу:

— Сарай надо жестью покрыть!

— Новые рамы в окна!

— Желоба провести надо!

Петрович сидит за столом, записывает.

— А еще, — воодушевленно кричит Иван Степаныч, — надо в первую голову, ребята, радио поставить!.. У меня вот тут есть письмо от Петьки, пишет, что у них в ковыневской больнице радио есть. Петька сам несколько раз слушал московские концерты и лекции… пишет, что слышно хорошо, и советует нам об этом деле подумать…

— Даешь радио! — кричит кто-то из угла большой столовой комнаты с двумя лампами на стене. — Петрович записывает, хочет разглядеть — кто крикнул, но разглядеть не может: у всех ребят блестящие глаза, — значит, все разом крикнули, всем своим совхозским нутром, всеми своими затаенными помыслами. — Даешь радио!

— А Петькино здоровье как? — спрашивает озабоченно Дылда, развалясь локтями на столе. Иван Степаныч рад рассказать, и Петькино имя ему теперь дорого, как имя своей собственной дочери. Наташка совсем поправилась, ходит по двору, а Петька все еще в ковыневской больнице находится, теперь поднимается на ноги и скоро вернется…

Ребята внимательно слушают каждое слово Ивана Степаныча и расходятся на ночь по своим комнатам с таким чувством, словно каждая ночь нарушает их налаженную работу, не дает доделать до конца, мешает нарочно и нарочно вгоняет в сон. Теперь они уже не чувствуют себя теми позабытыми и обездоленными беспризорниками, какими были когда-то на жестких городских улицах. Теперь у них есть свое собственное хозяйство, своя работа, свой угол и свои общие интересы, которые связали их всех в одну большую трудовую семью. Слава о «беспризорном совхозе» идет по всем деревням. Ребята спят спокойно на своих деревянных кроватях, сделанных собственным руками, бредят во сне своими полями и лесом, над которым всю ночь стоит, словно сторож высокий месячный серп.

Петр Орешин. Красный бор. Повесть. Рисунки Н. Машковой. Новая детская библиотека. Средний и старший возраст. Л.: Государственное издательство. Типография имени Н. Бухарина, 1927

Добавлено: 21-02-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*