Критический разбор графа А. А. Голенищева-Кутузова книги «М. А. Лохвицкая (Жибер). Стихотворения. (М. 1896 г.)»

Напечатано по распоряжению Императорской Академии Наук. Сентябрь 1900 г. Непременный Секретарь, Академик Н. Дубровин.

Отдельный оттиск из «Отчета о ХII-ом присуждении премий имени А. С. Пушкина в 1897 году» — (в Сборнике Отделения русского языка и слов. Императорская Академия Наук т. LXVI).

 

М. А. Лохвицкая (Жибер). Стихотворения. Москва, 1896 г.
Критический разбор, составленный графом А. А. Голенищевым-Кутузовым.

 

Сборник стихотворений М. А. Лохвицкой (Жибер), представленный на соискание премии имени Пушкина, заключает в себе около сотни стихотворений, преимущественно лирических и разделен автором на четыре отдела. В первом сгруппированы стихотворения мелкие, расположенные в хронологическом порядке от 1889 до 1895 года включительно; второй содержит в себе «Русские мотивы»; третий — семь сонетов, и, наконец, четвертый, которому дано заглавие: «Под небом Эллады», посвящен отголоскам классического мира и антологии. Но деление это чисто внешнее и, можно сказать, случайное. В сущности, весь сборник г-жи Лохвицкой и все стихотворения, в нем заключающиеся, имеют одно содержание; содержание это исчерпывается словом любовь; стихотворения г-жи Лохвицкой, за весьма редкими исключениями, воспевают и изображают это старое, как мир, как человечество чувство; но мы далеки от того, чтобы ставить такое однообразие в упрек автору, тем более, что в поэзии г-жи Лохвицкой сплошь просвечивает истинное дарование, а внешняя форма стихотворений весьма привлекательна. Стихом г-жа Лохвицкая владеет хорошо: он звучен, безискусственно прост, читается легко и также легко запоминается — несомненный признак правильности и красоты; к достоинствам внешней формы стихотворений г-жи Лохвицкой следует еще причислить богатство рифм, которым, к сожалению, многие из современных поэтов пренебрегают. Как образец, мы приведем, в подкрепление всего вышесказанного, следующее стихотворение:

Если-б счастие мое было вольным орлом,
Если-б гордо он в небе парил голубом,
Натянула-б я лук свой певучей стрелой,
И живой, или мертвый, а был бы он мой!

Если-б счастье мое было чудным цветком,
Если-б рос тот цветок на утесе крутом,
Я достала-б его, не боясь ничего,
Сорвала-б и упилась дыханьем его!

Если-б счастье мое было редким кольцом
И зарыто в реке под сыпучим песком,
Я-б русалкой за ним опустилась на дно, —
На руке у меня заблистало-б оно!

Если-б счастье мое было в сердце твоем,
День и ночь я-бы жгла его тайным огнем,
Чтобы мне без раздела навек отдано,
Только мной трепетало и билось-оно!

Нельзя, мне кажется, в более яркой, оригинальной и красивой форме выразить порыв молодой и страстной любви, не верящей в возможность преград и смело заявляющей о своей всепобедной силе. Мы, конечно, выписали одно из лучших стихотворений сборника; встречаются в нем пьесы и менее совершенные по форме и даже вовсе неудачные; но таковых не много. К наиболее часто встречающимся недостаткам формы в стихотворениях г-жи Лохвицкой мы относим неправильное чередование мужских и женских рифм, а также смешанное стопосложение с случайным и неприятным чередованием шести-, пяти- и четырех-стопных ямбов, как напр. в стихотворений «Мрак и Свет». Если мы упомянем о встречающемся кое-где отсутствии обязательной цезуры в шестистопных ямбах, да о некоторых промахах, в роде употребления слова «плечей» вместо «плеч», мы исчерпаем все замечания, которые можно сделать г-же Лохвицкой относительно формы ее стихотворений.

Переходя к внутреннему содержанию поэзии г-жи Лохвицкой, мы должны заметить, что посвященное, как мы уже сказали, почти исключительно воспеванию и изображению одного чувства любви, и притом не отвлеченной, не мечтательной и, так сказать, романтической, а любви страстной и чувственной (изображение которой царит в настоящее время во Французской литературе), содержание это, столь ограниченное в своем общем объеме, чрезвычайно разнообразится по настроению, по краскам, по освещению, и внешней форме воплощающих его стихотворений, а потому и не утомляет читателя, не наскучает, даже при последовательном прочтении многих пьес подряд, однотонностью напева и повторением одних и тех картин. Все образы, картины, мысли и речи, правда, насквозь проникнуты одним чувством, одною страстью — но сами они до бесконечности разнообразны и притом, взятые в отдельности, почти всегда красивы, оригинальны и жизненны.

Для примера укажем на несколько стихотворений из разных отделов сборника. Вот «Призыв» любви:

Полу-прозрачной, легкой тенью
Ложится сумрак голубой;
В саду, под белою сиренью,
Хочу я встретиться с тобой…

Тоска любви!.. с какою силой
Она сжимает сердце мне,
Когда не слышу голос милый
В ночной унылой тишине!

Деревья дремлют… небо ясно…
Приди! — я жду тебя одна.
О, посмотри, как ночь прекрасна,
Как упоительна весна! —

Все полно неги сладострастья,
Неизъяснимой красоты…
И тихий вздох избытка счастья
Раскрыл весенние цветы.

А вот, также призыв любви, но уже в другой форме, в других образах:

В день ненастный астра полевая
К небесам свой венчик подняла
И молила, солнце призывая,
В страстной жажде света и тепла:
— «О, владыка дня,
Оживи меня! —
Я твоим сиянием жила….»

И природы вечное светило,
Вняв мольбам продрогших лепестков,
Вновь улыбкой землю озарило,
Сбросив тучи мертвенный покров…
Тьмы и хлада нет; —
Ярко блещет свет
Сквозь завесу влажных облаков.

Но головку солнцу подставляя,
Под его губительным огнем
Стала блекнуть астра полевая
Все твердя в безумии своем:
О, еще, молю!
Я твой свет люблю,
Жизнь моя и упоенье в нем!..

Тот же порыв чувства, который в первом стихотворении выражен в лирической песне, во втором воплощен в образе стремящегося к солнцу цветка, жаждущего его света и тепла. Наконец, тот же мотив послужил содержанием целой картины, изображенной автором в «Легенде желтых роз» — стихотворении, помещенном в отделе, озаглавленном: «Под небом Эллады».

Вот отрывок этого прекрасного стихотворения:

Мой брачный пир уж подходил к концу,
Когда я юношу прелестного узрела…
Венок из белых роз так шел к его лицу…
Не знаю, почему спросить я не посмела,
Кто он; но все мне нравилося в нем:
И взор его, пылающий огнем,
И кудри черные, упавшие на плечи,
И стройный стан, и мужественный вид,
И легкий пух его ланит,
Спаленных солнцем… голос!.. речи!
О нет! — то был не человек, а бог!
Никто из смертных, из людей, не мог
Вместить в себе такие совершенства!
Он был хорош как юность, как любовь!
И вмиг ключом моя забила кровь,
Вся трепетала я от муки и блаженства…
И пышный пир был мною позабыт;
Я все смотрела, глаз не опуская
На милый лик. — «Вот, Федра дорогая, —
Сказал Тезей, — мой сын, мой Ипполит;
Люби его»… И я его люблю!
Киприда светлая! один лишь миг молю,
Дай счастья мне! О, только миг один!
Сюда, — ко мне!.. мой друг!.. мой бог!.. мой сын!..

Приведенные примеры в достаточной степени поясняют высказанную нами мысль о том, что однообразие и ограниченность содержания в поэзии г-жи Лохвицкой в значительной мере искупаются той виртуозной игрой образов звуков и красок, которая невольно увлекает читателя и не дает ему заметить, что в сущности он перечитывает под разными видами одну и ту-же старую сказку.

Небольшая поэмка «У моря» и стихотворение «Эллада» дают основание полагать, что если бы г-жа Лохвицкая захотела развить в себе склонность к эпической поэзии, она могла бы и в этом роде создать произведения, не лишенный достоинства.

Для примера описательной поэзии в сборнике, мы приведем следующие отрывки из двух вышеназванных пьес.

Из поэмы «У моря»:

Блистающий средь сумрака ночного
Горел огнями Петергоф.
Громадная толпа гудела бестолково
И, вырвавшись из мраморных оков,
Взметая вверх клубы алмазной пыли,
Струи фонтанов пламенные били.
Роскошные гирлянды фонарей
Повиснули причудливо и ярко
На темной зелени ветвей —
Как пестрые цветы диковинного парка
Сверкая в глубине аллей
И в зеркале прудов, обманывая взоры,
Сливалися в волшебные узоры.

Из той-же поэмы:

Какая ночь! — Сребристое сиянье
Клубясь, как дым, ложится на поля,
И, кажется, весь мир, и небо, и земля —
Все замерло в тревожном ожиданье.
Безмолвный парк, мечтаний тайных полн,
Не шелестит листвой завороженной.
Издалека несутся вздохи волн
И моря ропот возбужденный,
А я смотрю, и жду, и рвусь туда,
Куда летят все мысли, все желанья…
Как сильно аромат разносит резеда…
И лилии не спят — их жаркого дыханья
Порхнула мне в лицо душистая струя…
Чу!.. полночь бьет!.. Уже!.. А там что слышу я?
То ветра шум, иль шепот заклинанья?
Иль гиацинтов чудный звон?
То счастья зов, иль арфы лепетанье,
Иль безысходной муки стон?

Такое тесное сочетание лиризма с описательной картинностью, такое чуткое. понимание красот природы, сила и верность эпитетов и, наконец, яркость образов положительно указывают, что эпический род поэзии мог бы быть не чужд дарованию г-жи Лохвицкой; а следующий отрывок из стихотворения «Эллада» свидетельствует, что автор вполне владеет и простою, повествовательною стихотворною речью — свойством более редким и ценным, чем это может казаться на первый взгляд. Поддержать в читателе поэтическое настроение при передаче обыденных простых событий жизни и обстановки — одна из труднейших задач поэтического творчества, для выполнения которой нет ни правил, ни законов. Только природное, так называемое поэтическое чутье — другими словами, опять-таки, дарование — может при этом не дать повествованию впасть в скучный прозаизм. Г-жа Лохвицкая обладает этим чутьем и может рассказывать самые простые вещи языком поэтическим.

Как в смутном сне, я помню знойный день,
Держа в руках цветочные корзины,
Усталая я села на ступень
У пьедестала мраморной Афины.
Был полон рынок, солнцем залитой,
Кипела жизнь роскошная Эллады.
Пленяли взор изящной простотой
Красавиц стройных легкие наряды.
Как много лиц мелькало предо мной;
Философы, носильщики, рабыни…
Звучал язык, забытый мною ныне,
Но некогда и близкий, и родной,
И падали журча струи фонтана
Из губ открытых каменного Пана,
Но вот, нежданно я окружена
Ораторов толпой красноречивой;
Кому гвоздика пышная нужна,
Кому корзинка с жгучею крапивой,
(Невзрачное растенье, но оно
Одобрено бессмертной Афродитой
И почему-то ей посвящено)
Кому венок из роз, плющом увитый,
Иль алый мак, простой цветок полей,
Желанный тем, что нам дает забвенье —
Через него в блаженном сновиденьи
Покинутым отраду шлет Морфей;
Его потом я оценила тоже,
Тогда-ж — фиалки были мне дороже.

Приведенные отрывки по красоте, простоте и образности поэтического повествования могли бы быть смело включены в эпические произведения наших лучших поэтов после-Пушкинского периода, без всякого ущерба для этих произведений, и было бы жаль, если бы г-жа Лохвицкая пренебрегла этой стороной своего дарования, ограничив его область исключительно лирикой. Наконец, в сборнике встречаются стихотворения, хотя и немногочисленные, в которых, со свойственной ей искренностью, г-жа Лохвицкая выражает чувство неудовлетворенности земными наслаждениями и земною любовию, чувство стремления к чему то высшему и лучшему. Мы не можем отказать себе в удовольствии выписать целиком два таких стихотворения, во-первых потому, что сами по себе они превосходны, а во-вторых потому, что появление их из-под пера такой искренней писательницы, как г-жа Лохвицкая, подает надежду на то, что поэтический кругозор ее расширится и что талант ее почерпнет из сокровищницы жизни более разнообразное и богатое содержание, чем это было до сих пор.

Душе очарованной снятся лазурные дали,
Нет сил отогнать неотступную грусти истому,
И рвется душа, трепеща от любви и печали,
В далекие страны, незримые оку земному…

Но время настанет, и, сбросив оковы бессилья,
Воспрянет душа, не нашедшая в жизни ответа,
Широко расправит могучие, белые крылья
И узрит чудесное в море блаженства и света!

Следующее стихотворение, «Сумерки», еще изящнее, еще тоньше по построению:

С слияньем дня и мглы ночной
Бывают странные мгновенья,
Когда слетают в мир земной
Из мира тайного виденья.

Скользят в тумане темноты
Обрывки мыслей… клочья света
И бледных образов черты
Забытых меж нигде и где-то…

И сердце жалостью полно,
Как будто жжет его утрата
Того, что было так давно…
Что было отжито когда-то…

Мы можем только искренно пожелать, чтобы настроение, с такой удивительной тонкостью переданное в этом стихотворении (особенно замечательна вторая строфа) было предвестьем наступления нового творческого периода в литературной деятельности г-жи Лохвицкой, чтобы «обрывки мыслей» и «клочья света» — превратились в настоящие мысли и настоящий свет, который озарил бы для нее значение жизни не только, как алтаря любовных наслаждений, не только как храма красоты, но и как чертога добра и божественной правды. Сбудется ли это наше пожелание, может показать только будущее.

В заключение я позволю себе привести на справку одно воспоминание, которое может в тоже время послужить для меня и руководством к составлению окончательного мнения по вопросу о присуждении г-же Лохвицкой премии имени Пушкина.

По выходе в свет сборника стихотворений г-жи Лохвицкой покойный К. Н. Бестужев-Рюмин, вероятно лично знакомый с автором, передал покойному-же Аполлону Николаевичу Майкову и мне по экземпляру этого сборника. Познакомившись с его содержанием, я по обычаю своему поспешил поделиться впечатлениями с Аполлоном Николаевичем. Мы вместе перечли многие стихотворения, при чем я не мог удержаться от восклицания: «а ведь этот сборник, по моему мнению, вполне достоин Пушкинской премии!».

— «Половинной,»… с улыбкой добавил Аполлон Николаевич. — «Надо еще посмотреть, что из Лохвицкой выйдет далее».

«М. А. Лохвицкая (Жибер). Стихотворения. (М. 1896 г.)». Критический разбор графа А. А. Голенищева-Кутузова. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1900

Добавлено: 28-01-2017

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*