Лебедь (Андромаха, я мысленно вижу тебя!..)

           (Посвящено Виктору Гюго).

I.

Андромаха, я мысленно вижу тебя! —
Обманувший мечты Симоент захудалый,
Над которым когда-то, без меры любя,
Ты скорбями вдовы величаво блистала,

Породивши слезами обилие вод, —
Мне на память привел Карусель обновленный.
Изменился Париж: он быстрее живет,
Чем людские сердца, — в перемены влюбленный!

Только смутно мне грезится прежний простор:
Поле грязных бараков, недвижная плесень
Зеленеющих луж, в кучи сваленный сор,
У дверей кабачков звуки пляски и песен…

Там старинный зверинец рисуется мне
В час, когда под лазурью холодной и ясной
Просыпается труд, и в немой тишине
Живодерня заводит концерт свой ужасный,

Раз мне лебедь попался, из клетки своей
Убежавший. Он тщетные делал усилья,
В мелкой луже, досужей игрушке детей,
Возбужденно купая раскрытые крылья…

Клюв разинув, к жестокому небу глаза
Поднимал он, казалось, с безмолвным упреком:
«О, когда, наконец, зашумишь ты, гроза,
Ты, вода, потечешь благодатным потоком?»

Я теперь еще вижу, как, полный тоской
По прозрачным озерам отчизны прекрасной,
Он болезненно часто мотал головой
На изогнутой шее, — смешной и несчастный…

II.

Да, Париж изменился!.. Но в грусти моей
Никакой перемены с тех не случилось!
Вид старинных предместий, лесов, пустырей —
В аллегорию все для меня превратилось,

И мои дорогиt мечты о былом
Никакой ураган новизны не повалит!
Перед Лувром стою ли в раздумьи немом —
Все один меня образ знакомый печалит,

Я о лебеде нашем великом скорблю,
Исступленном и гневном, в пустыне изгнанья
Тщетно рвущемся жажду насытить свою,
Возбуждая улыбку и боль состраданья!…

И опять, Андромаха, я вижу тебя, —
Как, бессильная жертва свирепого века,
О супруге великом и славном скорбя,
Разделяешь ты ложе постылое грека.

И мерещится мне, как по грязи бредет
Негритянка больная, как роща платанов
И кокосовых пальм горделиво встает
Перед ней, за стеною парижских туманов…

И грущу я о всех, кто, увы, никогда,
Никогда не обнимет семью дорогую,
Чья утрата и скорбь — навсегда, навсегда!
Я о сиротах тощих и бледных тоскую…

Так на тихом кладбище печалей былых
Все мне чудятся звуки валторны певучей!
Я о путниках грежу в пустыне горючей,
О плененных, о павших… И многих других!

Примечание переводчика.
LXXV. Le сygne.
Andromaque, je pense à voux! Ce petit fleuve…
Во времена обширных перестроек Парижа, предпринятых Наполеоном III, поэт переносится мысленно к Парижу своей юности, грязному, неприглядному — и все же мучительно для него дорогому. На фоне этих грустных воспоминаний рисуется ему «великий родной лебедь» — Виктор Гюго в изгнании.

Отдел «Парижские картины». Стих LXXV.

Бодлэр. Цветы Зла. Перевод П. Якубовича-Мельшина. СПб.: Общественная Польза, 1909

Добавлено: 20-03-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*