Леночка и Ленточка

Книги, сборники, циклы:

I.

Дядя Саша быль особенный человек. Ему окончилось сорок, но право же в нем таилось больше молодости, чем в моих братьях гимназистах и в их приятелях. Он жил совсем одиноко на хуторе в пятнадцати верстах от того города, в котором я училась.

Дядя Саша женился рано, двадцати лет, на шестнадцатилетней барышне соседке, которую увез тайком и был очень счастлив, несмотря на проклятья всех родных, но через два года жена его умерла от родов. Погиб и ребенок.

Обезумевший от горя, он поступил в соседний богатый монастырь послушником. Но не дали ему монахи ожидаемого утешения и через год дядя Саша возвратился на свой хутор, занялся хозяйством, особенно лошадьми и много охотился. Избегал всяких знакомств, из родных признавал только мою маму, и у нас бывал редко. С мужиками не ссорился, даже помогал им, но разговаривать не любил.

На небольшую пенсию нашей маме было тяжело учить и воспитывать меня и двух братьев. Жили мы в крохотном домике, не приносившем ни малейшего дохода. Был у нас небольшой садик, в котором зимой мы устраивали самодельный каток, а весной готовились к экзаменам.

Каждая поездка к дяде Саше бывала для нас праздником. Летом мы ходили к нему иногда пешком целой компанией. По дороге пели песни, а когда проходили лесом, собирали грибы, и тогда мне казалось, что до его усадьбы не пятнадцать верст, а всего пять.

Зимой дядя Саша присылал за нами тройку, запряженную в огромные ковровые сани. У дяди я увидала первую елку и показалась она мне удивительной, небесной, ни с чем несравнимой.

Затем, в течение десяти лет, каждое Рождество мы встречали у дяди Саши. В этот день он ничего не говорил о себе и о своей жизни, но зато умел рассказывать нам, детям, такие смешные истории, что мы готовы были его слушать без конца, и маме бывало очень трудно заставить нас идти спать.

Я очень удивилась, когда мама сказала о дяде Саше, что он уже не молодой, а мне казалось, что дядя немногим старше моего семнадцатилетнего брата Володи, только у дяди большие усы. Дядя Саша обладал способностью делать подарки такие, что они всегда приходились по вкусу. В день моего рождения, когда мне исполнилось тринадцать лет, он подарил мне целую библиотечку из русских классиков и подарил еще два альбома с чудесными открытками.

А читать я, действительно, любила настолько же, насколько не любили и боялись книг мои братья Володя и Вася. Они по целым дням занимались спортом: то боролись, то бегали на лыжах, то упражнялись гирями, а по вечерам удирали в кинематограф. Дядя Саша иногда шутил и называла Володю и Васю людьми будущего, а затем оборачивался ко мне и говорил:

— А ты похожа на девушку прошедшего века, хотя не совсем, — много с книжками возишься.

Занималась я, действительно, много, но не потому, что была прилежной, а чтобы скорби проходило время. В классе я была хороша со всеми ученицами, но среди них для меня не находилось ни одной подруги, с которой я могла бы говорить искренно.

Только с дядей Сашей я умела говорить обо всем, как сама с собой.

Шестого декабря в нашем городе бывала ярмарка. Дядя всегда приезжал еще с вечера, а пятого праздновался день моего рождения. В этом году мне окончилось шестнадцать лет, но я была только в шестом классе. За обедом к супу мама изготовила мой любимый пирог с семгой и рисом. Дядя приехал, когда мы сидели за столом, поздоровался со мной, сказал:

— Прости, дорогая новорожденная, — задержался по скучным делам и даже подарка тебе никакого не привез, может быть, завтра что-нибудь выдумаю…

— Вот еще, ничего мне не надо… — ответила я.

На следующий день он ушел на ярмарку, когда мы еще спали и вернулся поздно, к двум часам дня.

 

II.

Ворота отворились и дядя Саша въехал на незнакомой лошади, запряженной в маленькие санки, весь красный и засыпанный снегом. Барашковая шапка у него съехала на затылок.

Стройные ножки и золотистая шерсть лошади, и ее аккуратненькая головка привели меня в восторг. Она тяжело дышала и пофыркивала. Возле хомута и уздечки ее шерсть была в мыле. Я залюбовалась особенно выражением ее глаз и совсем забыла, что стою на морозе в одном платье.

Не выпуская из рук вожжей, дядя закричал:

— Вы знаете, где я был? — на хуторе, в полтора часа туда и обратно… В полтора часа тридцать верст, это не лошадь, а дьявол какой-то, чуть-чуть не убила; позови, Леночка, Володю и моего Семена, пусть они подержать ее, пока я встану.

— Да чья ж это лошадь? — спрашивала я.

— Купил…

Кучер Семен и Володя, как только попробовали взять новую лошадь за уздечку, сейчас же оба полетали в снег.

— Затвори, дурак, ворота! — кричал дядя, неизвестно к кому обращаясь.

Семен сбегал, затворил  ворота и, оскорбленный в своем кучерском достоинстве, снова бросился к лошади. Только втроем они могли ее распрячь и дядя до тех пор не вошел в дом, пока не убедился, что Семен может ее выводить. Красивое существо (животным ее не хотелось назвать) косилось на человека, извивалось и блестело на солнце, как атласная лента.

Когда дядя вошел в комнаты, мама спросила:

— Да чего ж ты на хутор ездил?

— Поневоле.

— Как поневоле?

— А так, пока со мной сидел тот офицер, у которого я ее купил, лошадь была послушна, а как только он вышел из саней, как подхватила, так я едва жив остался; сшибла с ног мужика, переехала собаку, своротила столб возле моста и помчала она меня прямо за город. Ну, что ж, оставалось ехать на хутор, там никто ничего не понял, потому что я только успел объехать два раза вокруг двора и крикнуть кухарке, что обедать не буду. Ну, и лошадь… Держу вожжи и думаю сейчас умру, а сам любуюсь. Каждая жилка в ней трепещет и вся она, действительно, как ленточка вьется. Так Ленточкой ее и назвал. Ну, думаю, угодил племяннице…

— Какой племяннице? — спросила я.

— Да тебе, Леночка, Ленточку привез, верней она меня привезла.

— Мне?

— Ну да, ты же вчера была совершеннолетняя.

Но тут заговорила мама:

— Что ты, что ты, сам помещик, у тебя и кучера, и работники, а у нас одна Маланья, и та хромая. Да эта Ленточка ее одним духом убьет.

— Я сама буду за ней смотреть, — крикнула я.

— Хоть и пошел семнадцатый год, а как была младенцем, так младенцем и осталась, — произнесла мама.

Дядя потер себе лоб.

— Лошадь принадлежит Леночке, а будет находиться у меня.

Я поглядела на дядю Сашу с великой благодарностью.

На дворе уже было темно и заузорились оконные стекла от мороза. Братья упрашивали дядю остаться ночевать.

— Да уж очень много я вам хлопот наделаю, — ответил он. — Семен мой ведь должен оставаться, затем лошади, на которых я приехал вчера, затем Ленточка и двое саней. Оно можно было бы и отпустить Семена, да один я не сумею ее запрячь. Нужно спросить, благополучно ли он ее водил.

Дядя, без шапки, вышел на крыльцо, а за ним, несмотря на протесты мамы, выбежала и я. После комнатного света во дворе показалось ужасно темно, и только через полминуты можно было различить человеческую фигуру и стройный силуэт лошади.

— Ну что, — окликнул дядя, — остыла она?

—Кажись, остыла.

— Теперь поставь ее в конюшню и ни воды, ни корму не задавай, пока я не скажу.

— Ладно, нешто я не понимаю.

— А если понимаешь, тем лучше.

Мы снова вернулись в комнаты. Показалось ужасно тепло. Вечером долго играли в лото. Мне и здесь везло. Я начала с гривенником и выиграла два рубля сорок копеек. Мы досидели до двенадцати часов ночи. Наконец, мама запротестовала и начала говорить о том, как вредно поздно ложиться спать.

Дядя Саша тоже согласился с этим и сказал, что завтра уедет до зари и опять приедет только в сочельник на тройке, которой будет править Семен, а сам отдельно в маленьких санках, запряженных Ленточкой.

Мама ответила:

— И отлично сделаешь, что долго не явишься, ты мне всю публику разбаловал, у них теперь вторая четверть на носу, нужно учиться, а то с двойками выйдет Рождество.

Затем все разошлись по своим комнатам. Я не могла уснуть. Долго били часы и слышался из гостиной богатырский храп дяди. Когда я проснулась, ни его, ни его лошадей, ни Ленточки уже не было. С тоской пошла я в гимназию. Две недели до роспуска протянулись невыносимо долго. И жила только мыслью о праздниках и о поездке на хутор.

Однажды, мне приснилось, что мы с дядей едем на Ленточке и она понесла нас, но не было чувства страха, наоборот, я испытала огромное наслаждение, ни с чем несравнимое…

Наступило и двадцать второе декабря день свободы. И получила аттестацию с такими отметками, что можно было подумать и о медали. У братьев было плоховато, — особенно по языкам, и мама даже пригрозила им, что не отпустит к дяде. В сочельник ждали мы его с великим нетерпением. И даже случайно зашедшая ко мне в гости моя подруга, Осташева, заразилась общим настроением, подбегала к замерзшему окну, дышала на стекло, протирала его носовым платком и кричала:

— Едет, ей Богу, едет!..

 

III.

Ровно в полдень послышались бубенчики и отворились ворота. Мы все бросились на крыльцо. Вслед за тройкой, гордой поступью и совсем покойно шла Ленточка, которой правил дядя. Начались крики радости. Было решено, что сегодня дома мы обедать не будем, а только немножко позавтракаем капустой с подсолнечными маслом и селедкой с хлебом. Мама всегда говорила, что в этот день до восхода первой звезды и совсем не полагается есть.

Я готова была два дня ничего не есть, только бы ехать. Дядя рассказывал, как долго Ленточка не хотела его слушаться, как поломала две пары оглобель и чуть не убила Семена, но теперь лошадка стала неузнаваемой, только с места слишком горячо берет, а затем все пятнадцать верст идет ровно и быстро, и почти не утомляется.

— Беда, что вот Семена она не возлюбила и не хочет слушаться, запрягаться не дает, — добавил он.

Мама поглядела на дядю, затем на меня и сказала:

— Ты, Леночка, во всяком случае не поедешь на этой сумасшедшей лошади, хотя она и считается твоей.

Я чуть не расплакалась, как маленькая девочка, но дядя подмигнула. мне и я все поняла. Когда лошади отдохнули, мы начали одеваться. Бедная Осташева с такой завистью смотрела на наши сборы, что я не вытерпела и сказала:

— Знаешь что, поезжай и ты с нами… А?

Я чувствовала и знала, как ей нравится мой старший брат Володька и знала также, что взаимности ей не дождаться. Милая Осташева уныло пропела:

— Я бы и рада, да вот, что скажет мама.

— А мы ее и спрашивать не будем, напишем записку и отошлем с Маланьей, что ты осталась у меня на два дня…

— А вдруг…

— Ничего не вдруг, еще с таким шиком проедем мимо вашего дома…

Моя мама заявила, что сама с нами не поедет, — осталось еще много предпраздничных хлопот по хозяйству, но если завтра дядя пришлет за ней лошадей, тогда с удовольствием… Осташевой она тоже посоветовала не спрашивать дома, и обещала сама послать туда записку.

— Ах!.. как хорошо, ах, ах! — бормотала Осташева и радостно вздыхала. Для нее нашлась пара моих старых валенок и лишний платок. Мороз был порядочный. Уже в передней я шепнула Осташевой:

— Зиночка, милая, сделай мне одно удовольствие, садись пока с дядей в саночки, чтобы мама видела, а когда выедем из города, тогда переменимся. Ладно?

— Конечно, конечно…

Я даже завизжала от восторга.

Загромыхали бубенчики и подъехал сначала Семен. Целой гурьбой ввалились мы в огромные ковровые сани. Затем, села рядом с дядей Зина Осташева. Мама стояла в дверях и, кутаясь в платок, кричала:

— Смотри же, Александр, с тобой едет чужое дитя, не убей.

«Недолго поедет чужое дитя», подумала я.

Даже перекрестилась.

Когда миновали дом Осташевых, я оглянулась и помахала ей платком. За городом снег был чистый, голубой, и воздух как шампанское. Пофыркивали лошади. Когда переехали через мостик, я без церемоний ткнула в спину Семена и крикнула:

— Стой, стой, стой!

Он едва осадил разгорячившуюся тройку. За моей спиной дышала Ленточка.

— Ну, перебегай скорей, не бойся, в валенки не наберешь, — кричал дяди.

Я выпрыгнула из саней и чуть не столкнулась лбом с Осташевой. Ленточка не хотела стоять и делала попытки схватить губами Володину шапку. Когда я села возле дяди и мы снова двинулись вперед, он ни слова не говоря, потянул за правую вожжу, обогнал тройку и шепнул мне:

— Теперь, Леночка, держись…

Воздуха, засвистал в моих ушах. Через пять минут тройка отстала от нас на полверсты. Я оглядывалась назад и видела, как Семен вынимает кнут, но потом и этого видно не стало.

В лесу дядя сказал:

— Смотри, чтобы ветка по глазам не хлестнула, замотайся платком.

Стрелой влетела Ленточка во двор через открытые ворота и вся в мыле остановилась у крыльца.

— Ну, ты иди хозяйничай, а я сам должен ее распрячь.

Тройка въехала еще минут через десять. Дядя успел передать лошадь конюху и радостно встречал всех. Я никогда раньше не видала у него таких счастливых глаз. Кухарка и девушка Феня гремели в столовой ножами и тарелками. Во всем доме казалось особенно светло, уютно и тепло. Весело горел и трещал в кабинете камин. Здесь был беспорядок и валялись на полу конфетные бумажки и веревочки. В следующей комнате, которая служила одновременно и спальней, и гостиной, и мастерской, поблескивала украшениями елка. На дворе уже стемнело, и дядя решил, что следует сейчас же садиться обедать, потому что на небе светились уже не одна, а целых три звезды. И по совести говоря, аппетит у всех быль огромный. Приготовлено было всякой еды человек на пятнадцать. Необыкновенно вкусными показались мне постные щи с осетровой головой и хрящами, а на сладкое был рис с вареньем. Володя набросился на заливную рыбу, только одна Зина ела мало, беспомощно улыбалась и робко говорила:

— Я, кажется, отморозила себе щеку, — и смотрела на Володю, которому было не до того.

Когда убрали со стола, дядя на минутку затворил двери и поднес спичку к зажигательной нитке, которой была обвита елка, вся усыпанная асбестовой ватой.

Началась раздача подарков. Мне достались коньки, о которых я давно мечтала. Володе балалайка, Васе ящик с красками, а Зине Осташевой хорошенький плюшевый несессер. Затем, все пробовали петь, но из этого ничего не вышло.

 

IV.

Решили одеться и идти гулять в сад. Так и сделали. Блестел иней на деревьях, поскрипывал снег под ногами. Неполный месяц блестел и сияли восторгом глаза Зины Осташевой, возле которой шел Володька.

Мы с дядей отстали.

— Какая чудесная ночь, — сказал он, — посмотри, сколько звезд.

— Да, хорошо вам здесь жить, — сказала я.

— Хорошо-то хорошо, да уж очень одиноко, — произнес дядя другим, невеселым голосом и добавил: — а странное дело. лег пятнадцать я не чувствовал этой тяжести и как будто привык, а в последнее время вот опять тоска начала давить… Эти две недели скверно себя чувствовал, только и развлекала Ленточка, хорошая лошадка… Ну, а если бы в неумелые руки попала, пропала бы и она, и тот человек. Я все лаской с ней: сахару кусочек дам, по шее поглажу, еще очень любит сухарики. Ну, а Семен, тот с кнутом подходит, и ничего из этого не выходит. Придется или другого человека взять, или самому ходить за ней.

Дядя Саша помолчал и снова добавил:

— Если стоить еще для кого-нибудь жить на свете, так только для Ленточки и для Леночки.

Радостно прозвучали эти слова в моих ушах и чуть встревожили сердце.

— А, впрочем, сейчас хорошо и слава Богу, — сказал дядя, взял комок снега и ловко бросил его прямо в шею Зине Осташевой. Она завизжала и как потом призналась, чуть не умерла от страха.

Примеру дяди последовал и Володя, и запустил мне в лицо огромным снежком так, что потом долго болел нос и я боялась, как бы на утро не распух.

Мы прошли по расчищенной дорожке на пруд и побежали по крепкому льду.

— Завтра будем на саночках спускаться, пока мама не приедет, — сказал дядя: — а то еще, чего доброго, запретит.

На следующий день все встали рано, выпили кофе с горячими сливками и отправились на пруд. Дядя вез одни санки, а Володя другие. Горка, с которой мы спускались, была довольно крутая. На санки можно было сесть только вдвоем. Зина ни за что не соглашалась спуститься, а когда увидела, что впереди сел Володя, посмотрела на меня и тоже села. Дядя нарочно пустил их изо всей силы вниз.

— Пускай летят, сказал он мне… — Я за мамой уже послал Семена и приказал ему, чтобы назад потише ехал.

Дядя посмотрел на меня и улыбнулся.

— Ужасно ты мне напоминаешь мою покойную жену, когда она была в таком возрасте. Ну, а, впрочем, нечего отставать от компании, садись на санки, едем вдвоем.

Я никогда не думала, что ощущение будет таким сильным, только во сне иногда снится, будто так стремглав летишь вниз. Я инстинктивно обняла шею дяди руками. Санки обо что-то стукнулись и опрокинулись. Я больно ударилась затылком и на секунду потеряла сознание. Когда очнулась, дядя крепко держал меня правой рукой за талию, а левой прикладывал к затылку снег.

Как ни бодрилась я. но пришлось вернуться в комнаты.

Видно было, что дядя за меня крепко испугался, давал мне нюхать нашатырный спирт, советовал лечь и целовал руки. Но, слава Богу, к приезду мамы я совсем оправилась. И я, и дядя строго запретили мальчикам и Зине Осташевой рассказывать об этом. Потом, чтобы убедить маму, что Ленточка совсем безопасная лошадь, дядя запряг ее и в присутствии мамы несколько раз объехал вокруг двора и шагом, и рысью, затем посадил меня и со мной объехал два раза. И мама увидела, что лошадка совсем не бешеная. Я дала Ленточке кусочек сахару и поцеловала ее в бархатную мордочку. Не хотелось на следующий день уезжать и очень даже. Только и радостно было, что сидеть рядом с дядей и править этой чудесной Ленточкой.

В конце концов мама убедилась, что ездить на Ленточке не страшно, а особенно если правит ею дядя. За время праздников я побывала на хуторе еще два раза. Володя и Вася не очень туда стремились. Их больше тянуло на каток, где играла военная музыка и бывало много барышень.

От выезда из города и до самой усадьбы дяди Саши Ленточка всегда бежала ровною рысью. Она хорошо знала дорогу и не требовалось даже управлять вожжами. Минута в минуту мы делали расстояние в пятнадцать верст в один час, и если не было сильного мороза и ветра, то хорошо говорилось, особенно искренно.

Больше всего дядя любил говорить о человеческом счастье. Иногда он вспоминал свою покойную жену, но никогда не называл ее по имени, а говорил так:

— Знаешь. Леночка, уже на второй год женитьбы я знал, что она скоро умрет, или что-нибудь случится нехорошее, потому что мы были слишком счастливы… Помнишь легенду об историческом Поликрате, как он, чтобы не лишиться своего счастья, выбросил драгоценный перстень, а у меня не было такого перстня. Ты знаешь, когда ей было тринадцать лет, а мне двадцать я уже любил ее. Я дарил ей те книги, которые считал хорошими. Когда я поступил в университет, она перешла в четвертый класс и я устроил так, что меня пригласили в качестве репетитора. Она не была пустой девочкой, но больше всего любила лошадей, быструю езду, простор и хорошие зимние дни. Одним словом, все то, что любишь и ты…

— Да, и это все тоже крепко люблю, — сказала я и задумалась, стараясь себе представить образ покойной жены дяди.

Долго молчал и дядя, но видно было, что думает тоже о ней. Когда мы подъезжали к хутору, дядя произнес голосом человека, вдруг решившего трудную задачу:

— Да, да, конечно, я сам воспитал ее, сделал такою, как хотел, и потому нам так хорошо жилось. Но ты знаешь, она не сразу согласилась быть моей женой и как это случилось я тебе расскажу потом, а пока скажу, что с тобой, Леночка, с первой говорю об этом вслух. Даже моей сестре, твоей матери, я никогда и намеком не выдал, как мучился. Я до сих пор не понимаю, почему остался жить… Ну, да об этом потом… После…

Я слушала его голос и мне показалось, что это говорит уже не дядя Саша, а другой человек, очень близкий мне, что его правая рука, обнимающая мою талию, рука не дяди, а мужчины, в котором еще не потухло желание любить и быть любимым.

Боялась самой себе верить и стеснялась.

Я заметила, что в комнатах, и особенно у себя дома, дядя был гораздо молчаливее, чем во время поездок, но здесь говорили его глаза… И то, что они говорили, радовало и тревожило меня.

Я сидела у него в кабинете, перелистывала альбом с открытками и думала об одном: скорей бы опять назад, в саночки, глядеть на синеющую перед вечером долину, видеть стройное тело Ленточки и слушать его голос.

 

V.

Я заметила, что для меня было неважно, что именно говорит дядя, и самое большое впечатление делают не слова его, а тембр голоса.

В этот день с утра он где-то бегал по хозяйству, смотрел, как перековывают лошадей, затем продавал овес каким-то двум приезжим чуйкам. Мы тронулись в обратный путь, когда уже совсем светил молодой, серебряный месяц. Он был справа. Я подумала, что это хороший признак.

Весело бежала Ленточка. Я ожидала, что дядя будет продолжать рассказывать о своей жизни. Но он молчал. Когда мы выехали из леса и до города оставалось всего две версты, я почувствовала, как рука дяди Саши крепче обняла мою талию. Его усы коснулись моей щеки и горячие губы прикоснулись к моими губам. И умирать буду, не забуду я этого поцелуя…

Мною овладела та чистая, светлая любовь, которая случается в жизни один раз.

Все мое существо говорило, что нет греха в этом взаимном тяготении. После праздников мы редко виделись, — обыкновенно в субботу или в воскресенье дядя Саша приезжал к нам, чтобы взять меня покататься на Ленточке.

Чем дальше в лес, тем больше дров.

Без него я страшно скучала. Но он требовал и просил, чтобы я училась больше и как можно лучше. Я старалась. Время проходило незаметно.

Хорошие сны мне снились. Для меня самым дорогим было сознание, что дядя Саша говорит со мною, как со взрослой. И говорит так искренно, как никогда и ни с кем.

Особенно врезались мне в память его слова, когда мы однажды шагом возвращались в города на утомленной Ленточке.

— Знаешь, Леночка, — сказал дядя: — на этом свете не все справедливо. Мужчины счастливее. Вот, например, каждая женщина живет только один раз, а порядочная, как мне кажется, и любит только один раз, а затем все то, самое дорогое, что было, для них больше не повторяется. Посмотри на твою мать: она моложе меня, а кажется старше, и знает она, наверное, что не течет река обратно и что прошло то безвозвратно… Так думал я и о себе. Но моя река потекла обратно… С тобой я иногда переживаю то же, что переживал и с покойницей женой, когда был женихом. Попросту говоря, бываю счастлив. Спасибо тебе, милая…

Дядя нежно поцеловал меня в левый глаз.

Бывала и я счастливой, как, вероятно, уже не буду вновь.

Однажды я сказала ему:

— Не знаю, что будет впереди, но мне кажется, что нет такой силы на свете, которая бы могла отнять тебя у меня и меня у тебя.

— А помнишь, Леночка, сказку о перстне Поликрата?

— Хочу ее забыть, — ответила я.

Сжалилась судьба и над Осташевой. На катке Володя увидел, что Зина храбро катается с гор и на льду выделывает фигуры не хуже его. Вероятно это обстоятельство заставило его переменить свое равнодушие на самое нежное внимание.

Они часто стали возвращаться из гимназии вместе. Я ни о чем не спрашивала ни Зину, ни Володю, но видела, что лица теперь у них другие, чем прежде. Изменилась, должно быть, и я сама. Как-то утром, когда я причесывалась перед зеркалом, мама сказала:

— Ты. Леночка, растешь не по дням, а по часам, и на вид тебе не шестнадцать, а восемнадцать…

И только улыбнулась. Наступил великий пост, а с ним пришла и весна. Печально звонили колокола, а вся душа моя радовалась. Бывало мне стыдно идти в церковь с такою радостью. Нашу гимназию распустили для говенья. Когда на исповеди священник спросил меня, какой из грехов я считаю самым тяжким, я хотела ответить: любовь к дяде Саше, но ответила только: «не знаю». Лгать мне не хотелось и в этом отношении греха я за собой не чувствовала.

Была только одна печаль: все дороги так разгрязило, что ни в санях, ни в шарабане невозможно было кататься. Но время побежало еще быстрее. Близились экзамены. Нужно было работать. На Страстной у нас уже выставили зимние рамы и можно было ходить без калош. Два-три дня выдались почти жаркие и дорога на хутор подсохла. Я раз только проехала с дядей на третий день праздника в шарабанчике. Но это было совсем не то, что на санках.

Радостно пели жаворонки, а нужно было думать о том, что осталось выучить целых десять билетов по физике. Из всех предметов я больше всего любила физику, здесь, но крайней мере, все было видно и во время опытов я не скучала. Но математика иногда приводила меня просто в отчаяние. Эти задачи о двух курьерах, выехавших из точки А и из Б, остались для меня непонятными навсегда и казались ненужными…

Наши экзамены затянулись до половины июня. За это время ни разу нельзя было поговорить искренно один на один с дядей. Володька и Зина Осташева тоже зубрили. И, слушая песню соловья через открытое окно, нужно было думать о курьерах, которым я от всей души желала никогда и никуда не доехать.

В день последнего экзамена со мной чуть не сделалась истерика от усталости и от злости на все наше начальство.

Аттестат у меня вышел неважный, со многими тройками, и это мне казалось величайшей несправедливостью. Медали получили зубрилки, которые во веки веков не могли бы понять того, о чем мы разговаривали с дядей.

Начальница с усмешечкой спросила меня:

— Ну, что же, вы в восьмом классе будете, или с вас довольно и семи?

— Буду и в восьмом, — коротко ответила я.

— Ну, желаю вам веселиться на каникулах…

 

VI.

Веселиться я не веселилась, но счастлива бывала, — только теперь поняла, что веселье и счастье это не одно и то же. С великим трудом, но дядя Саша в конце концов выучил Ленточку ходить шагом. В шарабане не было так удобно, как в санках, но разговаривалось не хуже, впрочем, иногда я и дядя пять-шесть верст ехали молча и думалось мне, что если бы он не купил этой милой лошадки, то не было бы и нашего счастья.

И думалось еще, что не только каждый человек, но каждая лошадь, и собака, и кошка имеют свою судьбу и ни одно существо не живет на этом свете даром, а так или иначе принимает участие в жизни, а иногда и в смерти всех тех, возле которых живет. И не зря Ленточка попала именно к дяде.

В конце июня мы, как и зимой, поехали к нему целым семейством. Была с нами и Зина Осташева, почти не разлучавшаяся с Володей. Чтобы угодить любимому, она выучилась грести, и с раннего утра оба пропадали на лодке. Отдыхала и мама. Вася в сарае строил какой-то аэроплан, а я лежала в гамаке и читала, или разговаривала с дядей.

Он часто повторял, что на следующий год необходимо поступить на курсы в  Петрограде, и я соглашалась, но при мысли, что придется расстаться с ним, самым близким, на целый год, мне делалось холодно и я уже ненавидела Петроград, в котором еще не была.

В душную июльскую ночь привиделся мне нехороший и тяжелый сон: иду я в поле и вижу впереди темную точку, которая все увеличивается и приближается; наконец, ясно мне, что это лошадь, смотрю внимательнее и вижу Ленточку, прыгает она ко мне на трех ногах, а правую подогнула и нет на ней копыта, сочится кровь…

Больше ничего не приснилось, но впечатление получилось страшное и никому не хотелось говорить об этом сне, особенно дяде. Утром я взяла большой кусок хлеба, присыпала его крупной солью и отнесла Ленточке.

Ровно через неделю была объявлена мобилизация и для людей, и для лошадей, и когда к дяде пришел сотский с какой-то бумагой, я никак не думала что дело может касаться Ленточки, заметила только, как дядя Саша покраснел и у него задрожали руки.

Когда выяснилось, что нет способов выручить Ленточку, я чуть с ума не сошла и во всем доме точно был покойник.

Даже Зина Осташева вдруг потускнела.

В газетах о войне было очень мало, но зато очень много ходило самых глупых и нелепых сплетен. Мама вздыхала и говорила, что если война разгорится, то будут брать и ратников ополчения.

— А ты, ведь, ополченец, — добавляла она и с грустью глядела на дядю Сашу.

— Я и сам пойду, — не дожидаясь призыва, — отвечал он: — нельзя было разобрать, — шутит дядя Саша или правду говорит, но я не допускала и мысли, что это возможно и думала только о судьбе Ленточки.

Когда за ней пришли какие-то люди, я убежала в свою комнату, легла и накрыла голову подушкой. Не пошла и не хотела видеть, как это произойдет.

Я пришла в себя, когда дядя осторожно снял с моей головы подушку, потом сказал:

— Ну, и набрались они страху, пока вывели ее со двора, там был с ними какой-то вахмистр. так он уже хотел отказываться, одного чуть-чуть не убила, а другой отлетел шагов на пятнадцать…

— И ты, ты не сумел воспользоваться тем моментом, когда вахмистр хотел ее забраковать, — закричала я, — уходи от меня…

В эти моменты я снова решительно ничего не понимала. Не могла удержать слез, рыдала и стонало само горло, шею давило и всю меня трясло. Кругом суетились, приносили воду и лавровишневые капли, но ничто не помогало. В первый раз в жизни я переживала такое потрясение. Чуть успокоилась к вечеру. Милые Зина и Володя не отходили от меня. Зина пожимала плечами и нараспев говорила:

— Ну, все же она лошадь, только лошадь, как же можно так убиваться.

Я ничего не отвечала. Милая девочка и не подозревала, сколько было связано моих счастливых дней и часов с этой лошадью. Дядя Саша молчал. Он все понимал.

На другой день я, мама, Зина и братья переехали в город. Затем началось непонятное: точно характеры у всех изменились. Володя решил, что бросит гимназию и поступит вольноопределяющимся. Зина бегала по всяким комитетам и подавала прошения в общины для сестер милосердия. Я чувствовала себя совсем больной и разбитой. Мучило меня еще и то, что чуткий и отзывчивый дядя, всегда самый близкий из всех близких, — не приезжал.

Вместе с Ленточкой, точно навсегда, ушло и мое счастье.

Дядя явился только через месяц, загорелый, небритый и странно у него как-то блестели глаза.

Когда мы остались одни, я спросила:

— Что с тобою было?

— Ничего, занимался уборкой хлеба.

— Но и в прошлом году была уборка хлеба, а ты был не такой. Я тебя даже не узнала…

— Ну, что ж, значить, богатым буду…

 

VII.

Ине было в его голосе прежней ласки и теплоты. И целый день он молчал, сидел в маминой комнате, пил чай и шелестел газетами. Только перед ужином прошелся по гостиной и когда увидел меня, произнес:

— Там, на западе, ужас, что такое происходит и стыдно мне, сильному и здоровому, чувствовать себя сытым и счастливым.

— А что же надо делать? — спросила я.

— А вот то самое, что делают соседи, когда видят, что на их улице загорелся дом.

Я поняла, и не стала больше ни о чем спрашивать. В этот день дядя Саша забыл попрощаться со мной.

Я числилась в восьмом классе, но в гимназию не ходила. Мучилась ужасно и не хотелось жить. Собиралась поступить в сестры милосердия, но чувствовала, что из этого ничего не выйдет и медлила.

Восьмого сентября был праздник и снова приехал дядя, такой же небритый и хмурый. Со мной поздоровался ласково, но коротко, потом ушел к маме в комнату и затворил за собой дверь. Там они о чем-то долго говорили и спорили, И вышли оттуда оба встревоженные.

За вечерним чаем молчали.

Дядя Саша почему-то даже не допил своего стакана и пошел запрягать лошадь, он приехал в шарабанчике без кучера. Старый мерин Воробей стоял спокойно. Я, как всегда, помогала и застегнула обе пряжки на вожжах. В сарае было темно, хотя светила луна. Дядя Саша подошел ко мне, крепко стиснул мою голову и поцеловал три раза меня в губы.

— Ну, прощай, моя ближайшая из близких, а может быть и до-свидания, еще заеду…

Я все поняла, но ни о чем его не спросила и не заплакала, когда дядя Саша выехал со двора.

В следующий раз я увидала его в солдатской одежде, которая ужасно молодила дядю. Он был гладко выбрит, усы подвернул немножко вверх, ходил взад и вперед задумчивый, позванивал шпорами и что-то насвистывал.

Должно быть у меня было очень печальное лицо. Дядя Саша поглядел на меня, постарался улыбнуться и спросил:

— Ну, что, у тебя настроение три с минусом?

— Да, — ответила я.

Он подошел ближе и обнял меня за талию, сказал:

— А у меня в души полное равнодушие и такая вера в судьбу, какой до сих пор еще не было. Я совсем не боюсь будущего и не потому, что я храбрец, а потому, что знаю, что никто не господин своей судьбы. Наверное, знаю. Вот что, Леночка, я уж маме говорил, я сделал завещание и если бы судьба оказалась ко мне не милостивой, то половина всего, что принадлежит мне, будет твоей, а братьям вторая половина, они мужчины здоровые и сами себя пропитать сумеют.

Губы мои как-то дернулись и вероятно сложились в моментальную грустную улыбку.

— Мне без тебя ничего не нужно, — сказала я, и убежала в наш крохотный садик.

Провожать его на станцию железной дороги я не поехала, боялась, что опять разревусь, а мама и братья ездили, и когда вернулись, то рассказали, что дядя Саша был все время спокоен и даже шутил и ругал самого себя за то, что не записался в добровольцы тогда же, когда взяли и Ленточку.

Писать часто не обещал.

Я выслушала рассказ мамы и вспомнила любимую легенду дяди Саши о перстне Поликрата. Мне казалось, и кажется, что дядя Саша вернется, но уже совсем другим человеком и того, что было, никогда больше не будет.

Я училась, читала, вышивала какое-то полотенце, но делала все, как автомат.

В конце октября я опять увидела тот же сон: приближающуюся ко мне на трех ногах Ленточку. Правая передняя была без копыта, из обрубка капала кровь… Я проснулась и подумала, что, вероятно, все так с ней и случилось на самом  деле, и милой Ленточки уж нет, и не будет никогда, как не будет моего счастья…

Лукоморье. Второй альманах рассказов. Птг.: Типография Товарищества А. С. Суворина «Новое Время», 1917

Добавлено: 22-03-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*