Ловкий Башмачник

(Святочная сказка).

I.

За два дня до Нового Года в башмачной мастерской герра Шнура работа кипела на славу; начиная с самого почтенного старика-хозяина и кончая подручным мальчуганом, Ульрихом, — все были по горло заняты работой, — потому что требовалось выполнить многочисленные заказы непременно ко дню праздника.

Вдруг герр Шнур оставил работу.

— Ганс, — сказал он, обращаясь к своему первому мастеру: — а ты хорошо помнишь срочный заказ г. бургомистра — сафьяновые ботинки для его супруги, башмачки для фрейлейн и туфли, расшитые жемчугом, для него самого? Помнишь-ли ты, что все это должно быть готово к новому году, т. е. через два дня, о чем он особенно просил меня лично? Ты, Ганс, знаешь, что я никому кроме тебя не могу доверить такого серьезного заказа. Ты, Ганс, — слава и гордость нашего заведения к великой досаде всех наших врагов, в особенности, завистливого Шинкельмана; только ты один и способен угодить такому требовательному и капризному заказчику, как наш бургомистр. А ведь ты знаешь, чем это пахнет, — угодить, или не угодить бургомистру!..

И Шнур при этом, мечтательно закрыв глаза, глубоко-глубоко вздохнул.

— О, да! — продолжал он, снова принимаясь за работу и постукивая молотком в такт словам, как бы подтверждая их непреложность: — тогда лучше прямо закрывай лавочку и уезжай куда-нибудь подальше отсюда. Вот что!..

Ганс улыбнулся и уверенно сказал:

— Будьте покойны, мейстер, я рук своих не пожалею, а уж выполню к сроку заказ; хотя я и не знаю, каким образом успею с ним: ведь, я только-только сейчас принялся за него.

Старик в ужасе всплеснул руками.

— Только сейчас?.. Ганс, что ты со мною делаешь!..

И герр Шнур даже выронил работу из рук и чуть сам не упал с чурбашка.

— Ганс, — умоляющим голосом, чуть не со слезами продолжал он, минуту спустя: — проси у меня чего хочешь, но только исполни этот заказ, слышишь?.. Иначе ты погубишь меня, потому что… (тут Шнур понизил голос, чтобы только один Ганс мог его слышать)… — Шинкельман давно уже ждет удобного случая, чтобы воспользоваться каким-нибудь моим несчастием или оплошностью и затоптать меня в грязь. А если и г. бургомистр возьмет сторону Шикельмана против меня, — тогда совсем пропащее дело!..

Ганс улыбнулся и повторил с тою же уверенностью.

— Я уже сказал вам, будьте совершенно спокойны на этот счет, мейстер, я уж вас не выдам!..

— О, Ганс, я давно уже от всего сердца люблю тебя, но если ты исполнишь это, — тогда… о! тогда ты будешь мне вместо родного сына!..

И добрый старик даже прослезился при этом.

II.

Хотя в двух-трех словах, но нужно сказать, кто был этот коварный Шинкельман, почему так не любил его Шнур и постоянно ждал от него разных неприятностей.

Лет десять тому назад Август Шинкельман был любимый ученик герра Шнура, который звал его: «du, mein lieber Augusthen». Он отличал его от всех прочих учеников и обращал на него особенное внимание во время занятий, потому что Шнур опытным глазом и тогда же увидел, что из мальчика выйдет толк; своим терпением, добросовестностью и природными способностями Шинкельман подавал большие надежды сделаться в недалеком будущем отличным мастером. И Шнур таил в душе мысль выдать в последствии за этого любимого ученика свою единственную дочь, Лотхен, и передать им затем свою мастерскую, которая была самая лучшая в их родном городе. Он не хотел, чтобы так хорошо поставленное им дело кончилось бы с его смертью, и уже заранее мечтал о громадной вывеске, на которой аршинными буквами будет написано:

«Шнур и Шинкельман».

И вдруг все эти сладкие мечты добродушного старика рушились совершенно неожиданно. В конце десятого года, когда Шинкельман, давно уже вышедший из учеников, искусно работал в мастерской Шнура, поддерживая своею работой славу ее хозяина, — он в один прекрасный день решительно заявил, что уходит от Шнура с тем, чтобы открыть свою собственную мастерскую.

— Неблагодарный!… — воскликнул до нельзя пораженный Шнур, глядя во все глаза на своего выученика: — куда ты пойдешь? Останься. Разве тебе здесь плохо? Уже недолго, и ты, быть может, будешь здесь полным хозяином… Я себе ничего не прошу, кроме угла и куска хлеба…

Но Шинкельман был непоколебим в своем решении: на него напало какое-то удивительное упрямство; и на все уверения Шнура он отрицательно качал и головою.

— Нет, мейстер, довольно я уже поработал на вас, — говорил он; и с тем простился и отошел от места.

Вскоре после того он, действительно, открыл большой магазин и при нем обширную мастерскую на одной из лучших улиц города; на огромной вывеске его значилось:

«Башмачник Шинкельман, бывший главный мастер Шнура».

Ему сразу же повезло, Бог знает, почему; быть может, оттого, что он красиво, на столичный манер отделал свой магазин, — что пришлось по вкусу публике, любящей разные новинки и блеск; быть может, потому, что сам он был черезчур услужлив и предупредителен со своими покупателями и не жалел слов, превозноси себя и свое искусство, унижая и высмеивая старого Шнура: как бы там ни было, но в короткое время ему удалось отбить многих заказчиков от прежнего хозяина.

С этих пор последний не мог даже имени Шинкельмана слышать, чтобы не выйти из себя и не разразиться градом упреков по адресу своего бывшего мастера.

— О! вот змееныш, которого я вскормил на груди! — восклицал Шнур время от времени, вспоминая прошлое. — «Ho, Gott sei dank, что так скоро раскрылись мои глаза и я не сделал еще более крупной и не поправимой ошибки, выдав замуж за него мою бедную Лотхен!…

Эта вражда была до того заразительна, что и мастера и подмастерья обеих мастерских находились в таких же враждебных отношениях.

III.

Рано стемнело в этот день и мастера разошлись по домам; молотки, устав стучать, угомонились и прилегли отдохнуть, куда попало; иголки, шила уткнулись носами в табуретки, собираясь вздремнуть малую-толику, а вместе с ними и другие мелкие инструменты, сшитые и недоконченные башмаки и туфли. Ганс тоже побежал домой закусить, обещая вернуться, не мешкая, и тотчас же снова приняться за работу до глубокой ночи. Шнур не стал удерживать его, потому что знал, что если Ганс обещает что-нибудь, — непременно сделает.

Ганс быстро побежал на самую окраину города, по другую сторону оврага, который пересекал их город на две части. Он начал уже спускаться по склону оврага к мосту, перекинутому через реку на дне, — как вдруг услышал чьи-то стоны и хрипение. Он остановился и прислушался. Стоны раздавались близко, со дна оврага, от моста.

Ганс бросился вниз по дороге и, добежав до моста, увидел y самой реки лежащего ничком человека, без всяких признаков жизни.

По глубокому снегу бросился он к нему, повернул его на спину… Это был Шинкельман. На лице и руках его была кровь; платье во многих местах было разорвано и окровавлено. Правая рука и нога как-то беспомощно болтались; очевидно было, что Шинкельман упал с вершины оврага и, при падении, сломал себе руку и ногу.

Глядя на взбудораженный снег вокруг него, на обрывки упряжи и обломки саней, Ганс мгновенно понял, в чем дело: Шинкельмана понесла лошадь и на этом месте выбросила его из саней.

Первым делом Ганс, стер с лица несчастного кровь, стал приводить его в чувство; он тер ему виски, прикладывал снег к голове, пускал в рот талого снегу. Мало-по-малу несчастный пришел в себя и, недоумевая, оглянулся вокруг; лицо его приняло выражение глубокого изумления, когда он увидел над собою добродушное лицо Ганса; он хотел сказать что-то, но мучительная боль заставила его страшно застонать, и он беспомощно опустился на снег и снова впал в глубокий обморок.

Сумерки быстро сгущались; темная ночь обложила черными тучами все небо; мороз к ночи крепчал. Нужно было, как можно скорее перенести Шинкельмана домой и подать первую помощь, иначе дело могло принять дурной оборот.

Не долго думая, Ганс через силу поднял больного на плечи и, крепко обняв его, медленно стал подниматься из оврага.

Это было тяжелое восхождение, — но Ганс так был занят мыслями об этом случае и несчастном положении Шинкельмана, и о том, что ему прежде всего делать, что почти не обращал внимания на это, хотя пот струился с него ручьями, и он едва переводил дыхание от усталости.

V.

А пока Ганс карабкается из оврага, скользя и спотыкаясь по снежному насту, позвольте мне сказать несколько слов о нем.

«Странный человек — этот Ганс, чудак, но добрый малый!..» — говорили в один голос все, хорошо знавшие Ганса.

«Славный бурш!.. Правда, — ein wenig fehlt ihm etwas im Kopf, — но, не смотря на это, он прекрасный мастер!..» — отзывался о нем герр Шнур и при одном воспоминании о Гансе уже добродушно улыбался.

И сам Ганс сознавал, что он далеко «не семи пядей во лбу» и пороху не выдумает, но не печалился об этом и никогда не обижался, когда ему намекали на что-нибудь подобное. И за это качество его все очень любили и ни y кого не являлось желания дразнить его и зло насмехаться над ним.

Он жил с матерью и сестрой, которых кормил и одевал своим мастерством, да сверх того еще откладывал малую-толику на всякий случай, про черный день и сестре на приданое, — почему пожилые люди нередко ставили его в пример всей прочей молодежи; а последняя любила его за то, что он был превеселый малый, славно пел и танцевал; позволял шутить над собою, сколько душе было угодно, и к тому же был щедр на угощение друзей.

Уже два года самостоятельно работал он у Шнура и не только вполне заменил ему Шинкельмана, но положительно превзошел его своею тонкой и чистой работой, аккуратно исполняемой; в этом даже сознавался сам гордый, недосягаемый Шинкельман, — сознавался с болью в сердце:

— Чего нельзя отнять, так нельзя, — говорил и он, — но Ганс удивительно хороший мастер, каких редко в столице отыщешь!..

Ганс положительно не знал себе соперников, и первые франты города непременно требовали при заказе, чтобы на них шил именно Ганс. А городские щеголихи даже и слышать ни о ком другом не хотели, так сумел Ганс угодить им. Бургомистр, который раньше всегда выписывал себе обувь из Берлина, жене и детям, теперь твердо заявил, что вполне доволен Гансом, и, что, пожалуй, скоро Берлин приедет к нему в город заказывать башмаки.

Напрасно коварный Шинкельман, старался сманить Ганса от Шнура: Ганс был тверд и непоколебим, говоря при этом: «Зачем? Мне и здесь хорошо!..» и пожимал плечами, как человек, непонимающий, чего от него требуют.

И вот тогда, — это случилось полгода назад, — Шинкельман пошел на то, что стал распространять слухи, будто Ганс околдовал своих заказчиков; будто ему помогают во всем духи, и что раз ему удалось подсмотреть, как вечером Ганс сидел однажды в мастерской за работой, а рядом с ним, — маленький, лохматенький домовой, который помогал ему, поправлял свечу, кроил что-то, услужливо подавал Гансу то то, то другое. А так как Ганс кроме того, что работал хорошо, чисто и аккуратно, обладал еще необыкновенною быстротою, то и в этом Шинкельман усматривал вмешательство того же домового.

Этот поэтический рассказ пришелся очень многим по вкусу. Люди любят унизить кого-нибудь, забросать грязью при случае, хотя бы это был их недавний любимец; так неудивительно, что Ганса, вскоре после того, стали старательно обегать суеверные заказчики, особенно считающие себя добродетельными людьми, и многие из них только от того и ушли от Шнура к Шинкельману, что серьезно уверяли, будто башмаки, сшитые Гансом, нестерпимо жмут им ноги, как бы широко он не сшил их, что доказывает прямое сношение Ганса с духами, которые этим вымещают на них свою бессильную злобу.

VI.

Ганс между тем трудился за двоих, напрягая все силы, чтобы нс упасть вместе со своею ношей, хотя ноги подкашивались под ним от усталости. Наконец, он выкарабкался из оврага; но тут силы окончательно оставили его, и он присел около лежавшего на снегу Шинкельмана.

Той порою шел мимо какой-то прохожий, и Ганс стал уговаривать его помочь ему перенести Шинкельмана; но прохожий отнекивался, говорил, что его ждет сейчас неотложное дело; тогда Ганс предложил ему талер за услуги, и незнакомец охотно отложил неотложное дело в сторону и согласился помочь Гансу.

Вдвоем они быстро, без особого труда, подняли и перенесли домой Шинкельмана, хотя это было довольно далеко. Потом Ганс побежал за доктором….

А что же делают ботинки, заказанные г. бургомистром?

Один доктор отговорился трудно больным, которого лечил; Ганс побежал к другому и за два-три талера уговорил его пойти осмотреть больного. Дорогою, по совету доктора, проходя мимо аптеки, Ганс запасся бинтами, ватой, гипсом и т. под. предметами, — что могло понадобиться при перевязке. Ганс истратил на это все свои деньги до последнего гроша, впрочем в то время ему было не до того, чтобы думать о таких пустяках… Потом, пока доктор делал больному перевязку, Ганс раза два сбегал в аптеку, то за тем, то за другим…

А ботинки г-на бургомистра?..

……Потом надо было сбегать известить сестру и брата Шинкельмана, и затем, — так как оба оказались занятыми по горло, — Ганс остался сидеть с больным, которого действительно никак нельзя было оставить одного на произвол судьбы; а мастера, получив жалованье, давно уже разошлись по домам, следовательно, и на них нечего было рассчитывать, как, и на единственную прислугу, старуху-кухарку, которая еще накануне сама расхворалась и ушла к какой-то родственнице.

Между тем y Шинкельмана начиналась сильная лихорадка и бред. Надо было беспрестанно сменять компрессы на голове. которые он в беспамятстве сбрасывал; давать ему то лекарство, то питье; удерживать его, когда, в бреду, он рвался и метался на постели.

И чудак Ганс не отходил от больного ни на шаг, забывши все на свете, кроме наставлений доктора, — и так охотно ухаживал за больным, с такою любовью и терпением, как-будто это был самый близкий человек ему…

А ботинки?.. Заказ?..

VII.

Да, ботинки терпеливо ожидали между тем Ганса, — одна полусшитая, другая только скроенная, — чинно дожидались своей очереди, помещаясь на подоконнике; что касается до туфель и башмачков для фрейлейн, то они не только не были начаты, но существовали еще только в одном воображении у Ганса. А Ганса все нет и нет.

— Was soll dass bedeuten?.. — недоумевал Шнур, который в аккуратность Ганса верил больше, чем в свое собственное существование: — он непременно обещал придти сегодня и работать дольше обыкновенного, уверяя, что ничто не задержит его!..

Но вот уже сумерки. Шесть часов, семь, восемь…

Ужин… Ночь!.. А беспечного лентяя Ганса все нет, как нет.

— Неблагодарный!.. Он хочет снять с меня голову!.. Остался всего на все только завтрашний день… Будь у него 20 рук, и то ему невозможно управиться с работою к сроку!.. — стонет герр Шнур в отчаянии.

Ночь прошла. Наступило утро последнего дня. Опять застучали молотки, раздались смех, шутки, разговоры, а Ганса все не было; он положительно точно в воду канул.

— Боже мой!.. Что же мне теперь делать?.. Эти туфли должны были на веки упрочить славу моего образцового заведения; так как заказ ведь был отдан за три дня до срока, и никакой башмачник у нас не взялся бы за такую ответственную работу… А я взялся!.. Я надеялся на этого изверга Ганса… О!.. ему и в аду не выдумано достойной казни!.. Да, теперь Шинкельман почти достиг своей цели и убил меня наповал… О, Ганс, Ганс!.. Несносный Ганс!.. Где же ты, где?..

— Здесь, герр Шнур!.. Здравствуйте!.. Извините, что обманул вас и немного замешкался!..

— И он еще смеется!.. Каково!.. это уже оскорбление!.. Впрочем, я теперь, кажется, понимаю в чем дело, — с горечью в голосе сказал Шнур, опустив голову на грудь: — на тебе сказывается влияние Шинкельмана. До меня дошли уже слухи кой-о-чем!.. Тебя вчера видели у него… что ты делал там?.. Да, этого я не ожидал от тебя, Ганс!.. не ожидал, да!..

И тут, герр Шнур разразился громовою речью против Ганса и Шинкельмана, против своей горемычной судьбы, и говорил об этом в продолжение четверти часа, без передышки.

VIII.

— Столько упреков, столько горьких слов и такая досада!.. К чему все это, мейстер?.. Ганс сказал, — Ганс, стало быть, и сделает!.. Вы только себя напрасно расстраиваете для праздника!.. — весело произнес Ганс, тряхнув головой и беспечно улыбаясь, после того, как покорно выслушал до конца гневную хозяйскую речь. И при этом он с таким самоуверенным видом принялся за работу, что герр Шнур как-то вдруг сразу совершенно успокоился и уверился в том, что Ганс к назначенному времени непременно окончит свой урок.

— Ну, ну, хорошо, Ганс, не сердись на меня, старика, — миролюбиво сказал он, сразу повеселев и хлопая его по плечу: — на меня нельзя сердиться!..

Теперь, глядя на спокойно улыбающееся лицо Ганса, сам старик стал невольно склоняться к всеобщему убеждению, что Ганс имеет кое-какие делишки с невидимыми духами: очевидно, что он теперь именно рассчитывает воспользоваться их услугами, оттого-то он так самоуверен и весел.

Ну, что-ж пускай они ему помогают; лишь бы товар не испортили, — а Ганс-ли, они-ли будут работать, — это для меня безразлично!.. — глубокомысленно решил Шнур и совершенно успокоился на этой мысли.

Но он не подозревал главной причины веселости Ганса, который только что узнал от доктора, что Шинкельману много лучше вчерашнего, и что опасности никакой нет. Но, согласитесь сами, кто же бы мог подумать, что чудак Ганс будет радоваться выздоровлению своего противника и насмешника, как нивесть какой радости?..

IX.

В 7 часов вечера Шнур распустил своих мастеров. У Ганса был готов только один башмак.

— Еще целых пять осталось, — со вздохом прошептал герр Шнур и поспешил удалиться из мастерской, заперев за собою крепко-на-крепко дверь. Он благоразумно рассудил, что нужно дать возможность духам беспрепятственно собраться на помощь к Гансу. Затем, боясь, как бы кто-нибудь из домашних ненароком не потревожил их, Шнур приказал Лотхен и своим домашним одеваться по-праздничному, оделся и сам и отправился к своему старому товарищу, портному Вурст, встречать Новый год.

Отчасти Шнуру было немножко жутко оставаться дома, он даже искренно пожалел Ганса, запирая за собою дверь:

— Бедный Ганс! — сказал он: — ты сам виноват… но я думаю, что и они тебя любят и не сделают тебе зла!..

Но слушайте, слушайте, что произошло тогда…

X.

Только что захлопнулась дверь за хозяином, Ганс глубоко вздохнул и сказал:

— Итак, сегодня я принужден встречать новый год за работою, один одинешенек. Это скучно. Бедная мама, бедная сестра, — и им тоже скучно, мы ведь никогда не разлучались в этот день!… но что делать!.. Времени даром терять нечего; живо за работу!.. чур! не развлекаться. Как никак, впереди у меня еще целая ночь, времени много, успею!,..

— Вряд-ли! — послышался слева слабый-слабый голосок.

Ганс вздрогнул от неожиданности и оглянулся. Около него стоял какой-то маленький человечек, ростом не более аршина, растрепанный, неуклюжий, как медвежонок; лица не было видно из-за кучи спутанных густых волос; только быстро бегавшие глазки, как угольки, горели из-за нависших густыми прядями волос.

— Кто ты, дядя? — спросил Ганс, внимательно оглядывая с ног до головы позднего, непрошенного гостя.

— Домовой, — просто ответил старичок.

— А, вот кто! — пробормотал Ганс и спокойно принялся за работу: — вас-то я хорошо знаю, потому что много слышал еще в детстве от бабушки, как вы бродите по ночам!

Старичок внимательно смотрел между тем на его работу и покачивал головою.

— Не успеешь, Ганс, — сказал он наконец твердым и уверенным тоном; — невозможно одному успеть.

— А, может быть, успею, — ответил Ганс, несколько смущенный его уверенностью.

— Ну, где там! Много-ли времени до утра осталось? — пустяки.

— Что же делать-то! — с досадой пробормотал Ганс: — надо все-таки постараться. Тут дело не шуточное, — не бросить же его… Буду работать… сколько сработаю, то и ладно!..

И пальцы его забегали еще быстрее; иголка, молоточек, шильце — так и замелькали у него в руках; казалось, все эти вещи сами прыгали к нему в руки, словно хотели всячески помочь, услужить ему.

Домовой долго смотрел на это и, наконец, весело рассмеялся.

— Прыгают! — сказал он, и, помолчав немного, продолжал: — один ты не кончишь работу. Но, скажи на милость, зачем ты потерял даром целый вчерашний вечер и нынешний день? Ты возился там с каким-то больным, как говорили у нас в мастерской, — охота была!… Сам виноват, вот теперь зато и горюешь!..

— Вот уж нет, неправда. Есть о чем горевать! — горячо воскликнул Ганс: — небось, Шинкельман так и замерз бы или кровью изошел, если-бы во время не подать ему помощи. Да непременно так и случилось-бы; потому что время было позднее, а место там глухое. Да и такие люди есть, которые просто мимо пройдут, и не посмотрели бы на него. А теперь он здоровехонек!..

Домовой покачал головою и сказал:

— Люди считают тебя, Ганс, недалеким, а я тебя все-таки очень люблю.

— Спасибо, — пробормотал Ганс, в смущении закрепляя нитку.

Вдруг домовой рассмеялся и захлопал в ладоши от радости.

— Чего ты?

— Слушай, Ганс, — весело заговорил он, — я хорошую штуку придумал, — я сию минуту сюда своего друга позову, такого же домового, как я. И мы с ним тебе поможем. Уж я у вас который год брожу по ночам, пригляделся ко всему.

Он захлопал в ладоши и тотчас же из-за порога двери вышел такой же точно домовой, только ростом чуть-чуть пониже.

— А, — сказал Ганс, — так вы вот где живете?.. Вот почему через порог не здороваются, чтобы не поссориться!..

— Само собой разумеется!.. Ну, живо за работу!

Усмехаясь смотрел Ганс на домовых, как они поспешно надевали на себя передники, как с серьезным видом уселись на чурбашки и в такт застукали молоточками.

В ту-же минуту он почувствовал, что башмак выскальзывает у него из рук; он наклонился за ним и увидел, что башмак провалился под пол и летит куда-то вниз, вниз.

Ганс вскрикнул от испуга, вскочил с чурбашка и, не слыша криков домовых, которые успокаивали его, бросился за башмаком следом в отверстие на полу, вниз головой…

XI.

Это была уморительная гонка! И не будь Ганс так встревожен в эту минуту, он, наверно, от души посмеялся над самим собою.

Башмак, как живой, метался из стороны в сторону, ловко уклоняясь от преследования; а Ганс, обезумев, раскрыв широко руки, гонялся за ним по пятам; порою он уже совсем схватывал его, но тот опять ловко выскальзывал у него из рук и, молодцевато постукивая каблучком, вдруг взвивался куда-то вверх и заливался серебристым смехом над измученным Гансом.

— Ах, Ганс, милый Ганс, бросьте башмак, ну его!.. Не уйдет он от нас… Дайте-ка мне лучше напиться, горит у меня в груди, жар!.. — раздался вдруг чей-то голос.

Ганс оглянулся и ударил себя по лбу.

— Ах, я глупый! — вскрикнул он: — гоняюсь за этим несносным башмаком, а бедному Шинкельману некому воды подать!..

И тут он увидел лежащего вблизи на постели Шинкельмана; он, подошел к нему и подал питье; потом намочил водою голову и осведомился, как чувствует себя больной.

— С вами, Ганс, хорошо, очень хорошо!… — произнес Шинкельман: — но мне очень жаль, что вы так-таки не поймали башмака… Знаете что? — я достаточно окреп, — побежимте за ним, милый Ганс, быть может, вдвоем нам скорее удастся поймать его!

И с этими словами он схватил его за руку, и они побежали. Тут только Ганс заметил, что они с Шинкельманом — уже не прежние люди, а маленькие духи, мохнатые с головы до пят.

— Ах, герр Шинкельман, герр Шинкельман, посмотрите только, какие мы с вами смешные!..

— Мы с вами, словно дети, Ганс, оттого мы так и веселы и беспечны!.. Ведь, правда, из-за того, кто из нас раньше поймает башмак, мы не будем ссориться и подставлять друг другу ножку? Да? На свете есть ведь что-то получше и повыше самого хорошего башмака, который рано-ли, поздно-ли износится и будет выброшен!..

— Ах, есть что-то, герр Шинкельман, есть что-то хорошее!.. Вот у меня сейчас на сердце так хорошо, так светло и спокойно, как никогда раньше не было. А между тем я ведь сегодня сижу один в мастерской и за работою встречаю Новый год… И все-таки я доволен, что вышло так хорошо, как я и не предполагал!..

— Ганс, — сказал Шинкельман, — но вы не сердитесь на меня?.. Вы простили мне все те небылицы, которые я распускал про вас, стараясь запятнать ваше имя и отнять у вас заработок?

— Ей Богу, я это уже все решительно забыл. Да и стоит ли, герр Шинкельман, сердиться-то? Я вот и то и на хозяина и на вас дивлюсь, право. Ну, скажите на милость, из-за чего вы враждуете друг против друга?..

Шинкельман понурил голову.

— Я, Ганс, первый виноват… Я обидел старика… Но сознаться в этом открыто гордость мне не позволяла.

— Помиритесь с ним, Шинкельман. А? Давайте все вместе жить дружно!.. Ей Богу, это так хорошо будет!..

— Я бы рад, но…

— Без всяких «но»!… А Лотхен вы забыли?… Ведь Шнур за вас ее выдать хотел, а вы…

Шинкельман вздрогнул и покраснел.

— Я слышал, что герр Шнур прочит ее за вас, мой добрый Ганс, и что…

— Этого не будет, герр Шинкельман, не будет!.. Я — недалек, я — прост; но, когда надо, Ганс на аршин под землю видит и многое очень хорошо понимает!.. Я знаю, отчего фрейлен Лотхен и похудела и побледнела за последнее время; отчего она всегда ходит такая грустная, задумчивая… Да. точно, она и меня немножко любит и жалеет, и ничего не имеет против меня… Но позвольте Гансу распорядиться своею судьбою, вашей и Лотхен, которая горячо любит вас и постоянно думает о вас. О! фрейлейн Лотхен!.. Где вы?..

— Что вам надо, Ганс?.. — раздался нежный голос и перед молодыми людьми появилась стройная, красивая девушка, нарядно одетая, веселая, оживленная.

— Ах, фрейлейн, вы пришли как раз кстати!.. — вскрикнул Ганс: — давайте вашу руку и вы, Шинкельман, тоже!..

— Ганс, что вы делаете?.. Ведь вы разрушаете свое собственное счастие?..

— Ганс, ах, милый Ганс, что вы?..

— Я знаю, что я делаю!.. — кричал в восторге Ганс: — но какая досада, что нет самого герра Шнура!..

— Здесь я, Ганс!..

И, казалось, — из тумана вышел герр Шнур. Он тоже улыбался и ласково протягивал руки счастливой чете.

— Ах, — воскликнул Ганс, — я, кажется, вижу чудесный сон!.. неужели это все только во сне?.. Но я устрою тогда все это и на самом деле… Ах!..

Башмак в эту минуту ударил его каблуком изо всей силы по лбу. Ганс бросился на него, навалился грудью и барахтался на земле, стараясь крепко ухватить его за носок.

—Не уйдешь!.. Уж теперь, брат, не уйдешь!.. — бормотал Ганс, стискивая руками скользкий, как лед, башмак и открывая понемногу глаза…

— Ганс!.. Ганс!.. Ты спишь!.. — раздался над ним громкий, отчаянный голос герра Шнура.

Ганс вскочил, как встрепанный, и остановился в глубоком изумлении перед рассерженным хозяином.

— Но, герр мейстер, за меня… работают… домовые…

— Что?.. что?.. Несчастный, в своем ли ты уме?.. От г. бургомистра пришел посланный за заказом, а ты спишь и, словно в бреду, бормочешь какую-то нескладицу!..

XII.

Ганс обвел комнату пытливым взглядом. На окне, рядышком, стояли два башмака, расшитые жемчугом туфли и дамские ботинки.

— Вот вам ваш заказ, мейстер!.. — проговорил Ганс, указывая на окно и сам недоумевая над этим странным происшествием больше, чем герр Шнур, который никак не мог придти в себя от изумления.

— Ганс, милый Ганс!.. — мог вымолвить он только, обнимая своего мастера.

Потом он схватил башмаки и туфли, завернул их в бумагу.

— Ты — труженик!.. Ты редкий мастер, Ганс, — сказал, наконец, Шнур, — И ты, мало того, что ухаживал за ним, отдал еще ему весь свой заработок!.. Однако, об этом после, надо отослать башмаки!.. Кстати, с Новым годом, Ганс, с новым счастьем!

— Возвращайтесь скорее, мейстер, сюда мне нужно с вами поговорить об одном важном деле… Я являюсь к вам сватом, герр Шнур!

XIII.

В том, что Ганс водится с духами, после этого случая уже никто не сомневался. Рассказывали по поводу этого такие небылицы, украшая их собственною фантазиею до грандиозности восточной сказки, — что, наконец, сами рассказчики начинали сомневаться в верности своих слов.

Но товарищи Ганса понять не могли одного странного обстоятельства, а именно, почему это Ганс, с тех пор, как сблизился с духами, стал работать еще усерднее и усидчивее. Почему он не давал себе отдыха, положительно изводя себя на работе, по-просту не сваливая всей работы на духов, которым это ничего бы не стоило; и когда они, мучимые любопытством, спрашивали его об этом, он, смеясь, говорил:

— Я их, милые, приглашаю только при спешных заказах…

И он работал, работал за троих, оставаясь прежним, честным, трудолюбивым и веселым Гансом…

Уж не в этом ли заключалось именно то, что принимали за нечто сверхъестественное и недосягаемое лентяи и дармоеды?..

Ловкий Башмачник. Святочная сказка А. Федорова-Давыдова. Библиотека «Детского чтения». Второе издание редакции журналов «Детское Чтение» и «Педагогический Листок». М.: Типо-Литография Русского Товарищества печатного и издательского дела, 1901

 

Добавлено: 27-11-2016

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*