Маленькая автобиография

I.

Решил я оглянуть
Моей суровой жизни путь.

Явилась строчка, а за ней –
Другая повести моей.

Начало сделано, а там
Я записал, что вспомнил сам.

Я рос в селе, где жизнь проста,
Где не зевали без креста.

А если кто в тоске зевнет,
На рот тревожно крест кладет.

Чтоб вдруг в его простую грудь
«Он» не пробрался как-нибудь,

Кого считали сатаной.
Случится горе – «он» виной.

Его ругают и бранят,
Что портил «он» детей, ягнят.

Вселялся в женщин и овец
И их закруживал в конец.

Лишь только ведьмы, колдуны
Друзьями были сатаны.

Куда ни глянешь, ни пойдешь,
Везде ты что-нибудь найдешь.

Там проклят дуб, а там овраг,
Виновен в том все тот же враг.

В кресте спасение одно,
Крестили дверь, трубу, окно.

Водой кропились двор, кожух,
Кропились стадо и пастух.

Кропились пашня, луг и лес,
Но все-таки был силен бес.

Среди людей был страхом он
В моем селе, где я рожден.

От нуди этой, иль с тоски
Частенько дрались мужики.

В разгульный день от кабака
Никто не шел без синяка.

А как играла жизнь со мной,
Моей нерадостной весной,

О том не буду вспоминать.
Терпеть нужду учила мать.

Я верил ей, жизнь молча нес,
Как цепь несет покорный пес.

Нельзя не верить было ей,
Единой спутнице моей.

II.

Село, кабак, навозный двор,
Гроза села – Пахомка-вор.

Хотя лошадок берегли,
Пахома тоже, чем могли,

Винцом поили иногда,
А он грозился им всегда:

«Смотри, лошадок уведу,
Со мной не вздорь, а то беду

Узнаешь ты. Пахом сердит,
Не забывает он обид.

«Я вор недобрым, добрым друг», –
Так говорил Пахомка вслух.

И он, как бес второй в селе,
Всегда ходил навеселе.

Потом Анчутка домовой,
Косматый леший, царь лесной,

Кликуша, ведьма, дурачок,
Колдун угрюмый старичок.

В овине, бане, на гумне,
О них рассказывали мне.

И я боялся темных мест,
Не верил, что поможет крест.

III.

Отец – портной, в деревнях шьет,
А мать рожает каждый год.

И так родилось у ней
Не меньше двадцати детей.

Я нянчил братьев и сестер,
Смотрел за ними, чистил сор,

Стирал пеленки, мыл полы,
Оладьи пек им и блины.

Но смерть суровой к ним была,
Она малюток стерегла

И от ее сухой руки –
Вода святая, угольки

Не помогали, клали в гроб,
Их отпевал Василий поп.

Горели свечи алтарей,
Я плакал с матерью моей,

Отец молчал, смотрел с тоской,
Слезу украдкою рукой

Смахнет и скажет: «Крепкий будь,
Умрем и мы когда-нибудь».

И вот от счета двадцать три
Остался я и две сестры.

Отец устал, устала мать,
Отец – работать, мать – страдать.

IV.

Когда мне было десять лет,
В шубенку теплую одет,

Иду я в школу в зимний день,
Сугробы выше, чем плетень.

В морозном воздухе дымок,
Как молоко парное, тек.

Когда он плыл в лучах зари,
Он тлел, как тлеют алтари,

И под прозрачной пеленой
Он разрывался бахромой.

Я шел с котомкой на боку.
«Нужна ли школа мужику», –

Не раз говаривал отец,
А мать твердит: «Иди, малец,

Узнаешь грамоту, мой сын,
И мир покажется иным».

Зима прошла, я стал читать,
Утешил тем родную мать.

Отец же дав мне пятачок,
Сказал – «Читаешь, как дьячок,

Теперь учись владеть иглой»,
И взял он шить меня с собой.

Я стал с отцом на путь труда,
Читал я редко, иногда.

Перепадет пятак, бегу
Купить, чтоб книгу про Ягу.

За много зимних, скучных дней
Прочел всех ведьм, богатырей,

А Руслан, Полкан с Бовой
Моей владели головой.

Хотя и был я не драчун,
Но Змей Горыныч, Карачун,

В моей душе будил он гнев
И я с ним дрался, словно лев.

V.

В селе родном жил Агафон,
Считался всех мудрее он.

Чудак, бессребреник, аскет,
Душой мечтатель и поэт,

Он был бездомен, одинок,
И, как камыш сухой, высок.

Халат его всегда был худ,
А также весом чуть не в пуд.

Мечтать любил в лесу, в лугах,
Весной в траве, зимой в снегах.

Бродил столетний тот старик,
Любил он нас иль так привык

Придет, кивнет нам головой,
В углу поставит посох свой.

На конек сядет и рассказ
Начнет причудливый для нас

Про Гогу, Могу, мертвеца,
Про грех великий чернеца.

Про то, как заяц под кустом
Питался травкой и листом,

О том, как страшный Сатана
В смоле всех грешников варил.

Давно дед умер, сказки же
Порой встают в моей мечте.

Не я их выдумал, сложил,
Их дал мне тот, кто прежде жил.

VI.

Отец был в брачном деле строг,
Он не любил иных дорог,

Он верил правде лишь одной:
Сын будет мужем, дочь – женой.

И все должны детей иметь,
Чтоб род не мог наш умереть.

Хотя не знатен был наш род,
Не вел от Рюрика свой счет,

Но я впоследствии открыл,
Что до Адама род наш был.

Он был, не знаю, как и где
В огне ли, солнце, иль звезде.

Никто из нас не быть не мог,
Раз что-то есть, то есть и Бог.

Есть жизнь, есть тайна бытия,
А в ней весь мир, а в мире Я.

Отец мой думал: – «Лично мы
Жить в поколениях должны».

Мне двадцать лет, на мне хомут,
Довольны все и внука ждут.

Случилось так, моя жена
Сравняться с мамой не могла.

Родилось десять и конец,
Всех внуков вынянчил отец.

И где бы только дед не сел,
А внук к нему уже летел.

Послушать сказку о яге
И покачаться на ноге.

Уж внуки в школе, дед слепой
Сидел один, качал ногой.

Нога ходила, как часы,
Дед что-то пел себе в усы

И думал, может быть, о том –
Во внуках стал бессмертен он.

Где жизнь цветет, там смерти нет,
Так говорил частенько дед.

Он ждал спокойно смерти час
И как огонь степной угас.

Ушли к Адаму старики
Без страха, стойко, без тоски.

А ночь сменялась новым днем
На сельском кладбище немом,

Где громоздясь в неровный ряд,
Кресты о прошлом говорят.

А жизнь, как тонкая игла,
Точая миги, в даль текла.

VII.

Отец был мудр, внушил он мне
Любовь могучую к семье.

Я для семьи лишь только жил,
Мечтал и с книгами дружил.

На полке книжной у меня
Росла писателей семья.

Явились: Пушкин, Вальтер-Скотт,
Упрямый Брюсов, нежный Блок,

Скиталец, Горький, друг степей,
Пленил ум радостью своей,

Раздольем диких вольных рек
С великим словом «Человек».

Толстой мыслитель, чародей
С пытливой зоркостью своей.

Его я с детства полюбил,
Его идеями я жил,

Стремился к правде, в высь летел
И вместо мяса редьку ел.

Потом Тургенев, Сологуб,
Поэт колдующих причуд,

Гомер, Руссо, Ренан, Бодлер,
Сократ, Спиноза и Вольтер,

Христос и Будда, Магомет,
Вникал в их правду много лет.

Великой истины слова
Моя вмещала голова.

Сижу с работой на катке,
А книги тут же в уголке,

Беседу с ними я веду,
Живу, как будто бы в бреду.

Когда от чар очнулся я,
Чужой мне сделалась семья.

Жена с молитвой у икон
Считает тысячный поклон,

Молила Господа вернуть
Меня на старый верный путь.

Святой крещенскою водой
Спасти хотела разум мой.

Махнул рукой, сказал, – «Молись,
Но будь правдивой, не бранись,

Лампад твоих не потушу,
Лишь об одном тебя прошу:

Не нарушай мечты моей
Упрямо с верою своей».

Она молилась, я читал,
Порою что-то сам писал.

Писал я тайно, дневник вел,
Бумаги много перевел.

Случилось так, не мог сберечь,
Всю эту кипу бросил в печь.

И надо мной тогда легла
Тоска безликая, как мгла,

Взяла мой ум в свои тиски,
Искал я выход из тоски.

Мой дух бурлил, искал ответ, –
Весь мир со мной, – ответа нет.

Искал я цельности во всем,
А мир на части раздроблен.

Он здесь со мной в страницах книг,
У каждой книги свой язык.

Один твердил: «Люби и пой», –
Другой же звал на смертный бой:

«Во имя правды, мятежа
Войдем в дворцы для дележа».

Твердил так Маркс, Кропоткин то ж,
Твердил Бакунин, словно еж.

«Одну волну сменит волна,
Добру и злу одна цена», –

Сказал так Ницше и умолк.
А я вощу для петель шелк

И думу думаю: – «Как быть,
Чтоб раздробленность мира слить.

Иль нам найти не суждено
«Я» мировое, «Я» одно.

А может спор и эта брань
Одна из граней мира грань.

И все, что борется, живет,
В конце концов свой путь найдет.

Ведь льются реки с разных стран
В один великий океан.

Когда от вспышек мятежа
Сотрется древняя межа,

На новый выйдут люди путь
И все единое поймут.

Один язык найдут тогда,
Понятный всем язык труда».

Когда все это я понял,
То вновь все бережно принял.

Мир раздробленный в сердце слил
И по иному полюбил.

И всем наставникам своим
Послал своё спасибо им.

г. Ставрополь, 1926 г.

И. Н. Карякин. Между двух зорь. Петропавловск: 2007

Добавлено: 05-06-2017

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*