Малыш и бутылка

(Святочный очерк)

К ночи под Новый год поднялась сильная метель, и снег повалил такими крупными, мохнатыми хлопьями, точно он хотел совершенно укутать весь город, всю землю, как ватой; это ему почти удалось, и скоро все улицы были занесены глубокими сугробами, в которых тонули и прохожие, и проезжающие; не забыл он плотно укутать и ночного сторожа, Чмырева, на, углу глухого переулка; напрасно Чмырев прохаживался взад и вперед, ежился, отряхивался, топтался на месте, — снег от него не отставал и падал на него новыми и новыми хлопьями…

«У-у-укутаю… у-у-укутаю!.» — сердито завывал ветер, вылетая с снежною пылью из переулка и набрасываясь на ночного сторожа; он забирался к нему под башлык, в рукава и все гудел: — «у-укутаю»!..

— Брр!.. — бормотал ночной сторож, поводя плечами и поеживаясь: — ну, погодка!.. Ну, морозец…

И он прокряхтывал к большому удовольствию ветра, который, точно собравшись с новыми силами, еще звучнее завывал; «у-укутаю!»..

Никогда еще Чмырев не был в таком угрюмом и сердитом настроении, как в эту новогоднюю ночь.

Еще бы, и было от чего!

Начать с того, что у него дома лежала больная жена, которая расхворалась тотчас же после смерти их единственного сынишки, семилетнего Леши; этого мальчугана они до безумия любили, баловали всячески; он их идолом был… И вдруг такое наказание, — отнял его Бог у них. А тут еще нехватка в деньгах…

И ходит ночной сторож по сугробам, сердитый на всех, и на все, и тоскливо, и жутко у него на сердце.

— О-ох, горе мое!.. Не глядел бы ни на что!.. Тошнехонько!..

«У-у-укутаю», — воет ветер.

И лучше бы! Тихо, спокойно под снегом, мягко, знай, лежи себе, полеживай!..

На углу переулка приветливо, хотя и тускло светятся окна с замороженными, занесенными снегом стеклами мелочной лавочки. До Нового года еще далеко, часа три осталось.

Беспрестанно лавочка разевает дверь и то проглатывает, то выпускает на улицу кого-нибудь, и только жалобно визжит при этом дверной блок; — «Ви-и-и-и, — дескать, мочи нет… и-и-и!»..

И на веселую освещенную лавочку сердито и недружелюбно смотрит сторож.

«Ишь. — думает, — тепло там, людно, весело!.. Ждут, не дождутся Нового года, веселые всё, довольные! А ты тут мерзни!.. Брр!..»

«Ви-и\-и!».. — завизжала в эту минуту дверь, и на улицу выскользнула какая-то крошечная, еле заметная черная фигурка. Она прошла шагов пять, и вдруг раздался звон разбитой посуды и вслед за тем — громкий плач ребенка.

————

Чмырев насторожился и, нахмурившись, сердито посмотрел на плачущую фигурку: — «Что, мол, за беспорядки?»… Потом он, от нечего делать, лениво сошел с притоптанного на снегу местечка и подошел к лавочке. «Дескать, постой, озорник, — задам я тебе знатную таску! Будешь ты меня, негодный, помнить ужо!..»

Какой-то мальчик, лет 7, не больше, — «чисто Леша мой», — подумал при этом Чмырев, — стоял, прислонясь к стене, закрыв руками заплаканное лицо и, едва переводя дыхание от рыданий, неутешно плакал; у ног его лежали осколки зеленоватой бутылки, из которой масло вытекло и широким пятном обозначалось на снегу.

Чмырев наклонился к мальчугану.

— Ты чего, малыш, рюмишь? — спросил он.

— Масло…разлил, — пробормотал сквозь слезы мальчуган; — скореича велели назад ворочаться… я и побег… а теперь боюсь идтить… не пойду… пришибут!..

Чмырев посмотрел на него и покачал головою; потом вздохнул я сказал:

— Ах, ты, горький, горький!.. Скажи на милость, какой грех случился!.. И как это тебя угораздило, малыш?..

— Выскользнула… горлышко-то склизкое… а руки-то окоченели!..

— А как тебя звать-то, горький?

— Алеша.

— Ах, ты, ласковый!.. Поди ты, горе какое!.. Бедушки!..— И, говоря это, Чмырев шарил по всем карманам долго-долго, пока не вынул какой-то серебряной монетки и обломок баранки.

— На, Алеша, поди… купи там!.. Утрись, не плачь, касатик!.. Так-то!..

И он, довольно крякнув, снова зашагал на свое место. Еще сильнее сыпался снег, еще злее завывал ветер свое «у-у-укутаю», и лавочка по-прежнему беспрестанно взвизгивала: — «ви-и моченьки нет, ви-и»… А Чмырев ничего этого не замечал, — стоял и усмехался под седым усом:

— Ишь, малыш, шустрый какой!.. Алеша, говорит, звать! Чисто, — мой Леша!.. Эх, горемычный, масло разлил!.. Хе!..

Зимние сумерки. Рассказы, сказки и стихотворения. М.: Издание типо-литография В. Рихтер, 1902

Добавлено: 31-07-2016

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*