Мать (Рассказ Владимира Опочинина)

I.

— Ну, вот видите, — я и пришла… вы цените?

— Елена Платоновна, дорогая!..

Он не знал, где и как ее усадить, пододвинул маленькое кресло и боялся ей помочь, взять от неt зонтик, перчатки, боялся ее смутить и обидеть прикосновением.

— Подымите вуаль, — робко попросил он, не зная, что говорить.

— Нет, пусть так останется, — мне как-то неловко все-таки…

Она вкрадчиво засмеялась, совсем тихо и коротко. Но села в предложенное кресло, просто и уверенно, слегка откинувшись назад и вытянув ноги.

Даже под вуалью темнели ее ресницы.

— Мне было трудно прийти, Борис Львович… но я и сама хотела с вами говорить наедине и серьезно. Из-за одного вашего вчерашнего каприза я бы не пришла сегодня.

Взволнованный и смущенный, он стоял перед нею — высокого роста, красивый молодой человек, с тонкими чертами лица и волнистыми, немного длинными волосами.

— Елена Платоновна, простите ради Бога. Я не помню, не смею помнить всего, что говорил вам вчера вечером. Когда я узнал, что вы почти невеста…

— Ничего, я не сержусь, — перебила она, — вы видите, что я даже пришла к вам, я исполнила ваше желание… теперь я у вас… в вашей власти… — Она засмеялась опять также вкрадчиво, затаенно, как и раньше.

— Но будем говорить серьезно, Борис Львович… Сядьте здесь, против меня и слушайте… Да не смотрите на меня так. Сядьте…

— Что же тут удивительного, что я могу выйти замуж? — Она подняла брови, немного прищурив глаза.

— Разве эта возможность вам никогда не приходила в голову? разве это, наконец, повод, чтобы требовать от меня объяснений, требовать меня к себе?..

— Елена Платоновна, — умоляюще произнес он.

— Да я и не сержусь, нисколько не сержусь… Мне только интересно знать, что руководило вами. Давайте, будем искренни до конца, чтобы не осталось недоговоренного, чтобы и в будущем мы могли быть друзьями. Я вам нравилась? Да, конечно, нравилась, потому что иначе вы не ходили бы к нам, не искали бы встреч со мною… И я увлекалась вами, — вы это знаете… И говорила вам это, и допускала нашу близость…

Она остановилась на мгновенье и поднесла руку к глазам и медленно ее отвела. Глаза были почти закрыты, но она двинула головой и открыла глаза, почти испугав его слишком внезапным, даже под вуалью блеснувшим взглядом.

— Но серьезного, требующего жизни за жизнь, в наших отношениях, кажется, ничего не было. По крайней мере, я так думала, и не могла думать иначе… если б и хотела…

Она понизила голос, но не отрывала пристальных глаз, каких-то особенно вкрадчивых, немного подведенных, с неестественно черными ресницами.

— Иначе не могла думать… И прекрасно знала, что у вас целая жизнь и помимо меня… Вы любите свое дело, все эти ваши заводы, дороги и компании… у вас, говорят, большие замыслы, вы идете к богатству… Должны быть, конечно, и женщины, — вы красивы, молоды и свободны… Вся ваша манера себя держать со мною, какая-то неуверенность, почти рассеянность, она говорила мне ясно, что это все так, между прочим… ну, как легкий дым приятной сигары, а настоящая-то ваша жизнь, конечно, там, совершенно в стороне от меня…

Он сделал движение, дернулся встать.

— Подождите, Борис Львович, дайте мне кончить, не перебивайте. Так я думала, так и сама решила смотреть. Вы ведь знаете наше нелепое положение барышень, знаете, что нам нужно выходить замуж. У вас — ваши дела и планы будущего, у нас — довольно однообразный удел: замужество. И есть человек, будущее с которым меня не отталкивает… Вопрос еще далеко не решен, Борись Львович, — я даже жалею, что вчера вам сказала, но так может случиться. Что же тут удивительного? И с какой стати вы стали требовать, чтобы я пришла к вам, молить об этом свидании, как о чем-то жизненно-важном, почти угрожать мне?..

— Елена Платоновна, дорогая… простите меня… — Он стал на колени у ее кресла и взял ее руку двумя руками.

— Простите меня, я не имел, конечно, права так говорить с вами. Но услышать, что я вас навсегда теряю, было, мне слишком горько… Какой угодно ценой хотел я получить это свидание, увидеть вас совсем наедине, сказать то, что боялся сказать раньше, выслушать от вас всю правду…

Она смотрела на него внимательно, пожалуй, ласково, немного подняв брови, как будто удивленная. Он действительно говорил с необычной легкостью, видимо, хорошо зная и глубоко чувствуя вперед все, что хотел сказать ей.

— Вы ошибаетесь, Елена Платоновна. Мое отношение к вам совсем не то, каким вы его считаете. Я хотел только ближе и дольше узнать вас, чтобы решиться заговорить по-другому. Во мне была, конечно, неуверенность, но не в своем чувстве, а в вашем. Немного смелое, далеко зашедшее кокетство — вот что, мне казалось, руководило вами. Но вместе с тем не покидала меня какая-то надежда… что-то светлое жило в душе, освещая мне завтрашний день. Да, я верил в возможность действительной привязанности в будущем. И потому таким роковым ударом прозвучали ваши вчерашние слова… Что я стал говорить вам, я право всего не помню… Ведь это был смертный приговор самым дорогим и заветным, самым затаенным моим мечтам… Спасибо, спасибо, дорогая, что вы все-таки пришли ко мне, спасибо за участие, за доверие, за откровенность, за желание расстаться друзьями, объясниться…

Он склонился к ее креслу, опуская голову ей на колени. Но она, вдруг вырвала от него руку и порывисто обеими руками охватила его голову и откинула ее назад и совсем близко, засматривая в глаза, прошептала у самых его губ:

— Милый мой, дорогой…

И сама первая бросила его и вся дернулась, к спинке кресла, закрыв глаза руками, и как бы случайно подняв к шляпе вуаль. Он потянулся за нею, к ее открывшимся, полураскрытым губам…

Но через мгновение она оторвалась от него, выскользнув из его объятий.

— Это безумие, — прошептала она: — оставьте меня, это жестоко.

Она стояла, ища глазами брошенный зонтик.

— Оставьте меня, если только хотите, чтобы хватило еще сил уйти отсюда…

— Нет, вы не уйдете, вы останетесь здесь со мною, и я сам провожу вас домой, и сам буду говорить у вас дома, просить, чтобы вас навсегда оставили у меня… Другого исхода я не вижу, не допущу…

— Сядьте, мой милый мальчик, успокойтесь… Это я во всем виновата… Но видите — уже почти отошла, почти покойна… вы видите?.. Неправда ли — мы еще поговорим с вами обо всем: сегодня вечером, завтра, послезавтра?.. Я ведь сама хочу этого… Поверьте, я не пришла бы к вам, если-б уже решилась окончательно… если-б не любила вас… — прибавила она едва слышным, уже снова взволнованным шепотом.

 

II.

— Ах, Леля, Леля, стара я теперь стала… трудно жить…

В гостиной было полутемно: только круг света бросала на стол и соседние кресла высокая лампа под шелковым абажуром. При таком освещении комната казалась прилично убранной: были и тяжелые портьеры, и какие-то картины на стенах, и массивная люстра. Но цветная скатерть на столе и обивка кресел свидетельствовали под светом лампы о большой ветхости всей обстановки. Обивка местами почти совсем протерлась, скатерть лоснилась и была запачкана.

— Трудно жить, — повторила со вздохом сидевшая у стола женщина, с гладко зачесанными почти седыми волосами, с усталым и каким-то потемневшим лицом. Черты его были резки и правильны, но щеки отяжелели и казались дряблыми, под глазами темнели припухлости, и только черные глаза смотрели зорко и внимательно.

В полутьме у противоположной стены сидела молодая девушка в чем-то светлом, как будто легком, белея на темном фоне обоев. Оттуда шел нежный весенний аромат приятных духов. И хотя нельзя было ясно рассмотреть ее лица, но невольно и эти духи, и этот белый цвет, и что-то молодое и женственное в самой позе, в очертаниях — давали впечатление силы, свежести и красоты.

— Ты уж не маленькая, Леля, и можешь меня понять, — говорила старуха: — приходится тебе самой немного задуматься над своим будущим. Свою жизнь — я всю положила, чтобы вас устроить… Ведь когда умер твой отец, я осталась с четырьмя девочками на руках, почти совсем без средств, сама молодая и неопытная. Старшей — Кате — не было еще четырнадцати лет… Но я понимала свою ответственность, Леля…

Она глубоко и тяжело вздохнула.

— Очень горько было искать помощи. Пусть меня судит, кто может, кто нашел бы другой исход… Но я жила только для вас… и выбирала не тех людей, кого хотела сама, а тех, кто был нам нужен… И я умела так себя держать, что ничего вам не испортила…

Она остановилась на минуту, как бы вспоминая что-то.

— Много горьких дней переживала я, Леля, но вы, мои дети, вы никогда не знали нужды… И всех твоих старших сестер, всех, тебе известно, — я ведь сама выдала замуж… Сама устроила им судьбу, которой каждая позавидует… Ах, Катя, Катя, которая знать меня теперь не хочет! A ведь кто ей нашел Алексей Палыча? Кто ей тогда же сказал: смотри, Катя, держись, — будет он большим человеком!? Кто почти заставил Алексея Палыча жениться? Теперь она сановница, теперь ей не до матери, — не подходит мать, почти компрометирует… Да мне и не нужно, — была бы лишь счастлива!.. А Лиза? Кто Лизу окончательно устроил? Небось, по заграницам теперь разъезжает, обеспечена, веселится… А кто ей ее собственное состояние выхлопотал? Кто этого купчину проклятого женил и через месяц его за дверь выставил, и заставил обеспечить жену, и каждый грош у него выторговывал?.. Лиза даже не пишет ничего, — совсем мать забыла… Да Бог с ней! Пусть только денег всех не растранжирит и голодной не останется… Ну, Наденька, ту — сама знаешь — пристроить было куда труднее: маленькая, невзрачная, кривобокая… И в кого это она уродцем таким выползла!.. А все-таки пристроила и ее, не так, разумеется, ну, а все-таки… Это ты сама хорошо помнишь, своими глазами видела, Илью Егоровича студентом помнишь. Бедный он был, оборванный, все по урокам бегал. Я его звала, приглашала, кормила, — так понемножечку и с Наденькой сблизила. А теперь учитель гимназии, и на хорошем счету, и пожалуй, инспектором скоро будет, и за уроки хорошо получает. Я детки у них, сама знаешь, славные. И Наденька уж непременно всегда и забежит, и проведает, и к празднику с подарком, и с поздравлением. Но сама она в деньгах нуждается, едва концы с концами сводит…

Старуха закашлялась, утомленная, видимо, своей длинной речью.

— Ах, Леля, Леля, тяжелые подходят дни, — заговорила она опять, как только отошла немного: — от прежнего что осталось, все уже теперь прожито. И людей тех больше нет, и я уже старая совсем… Да мне-то самой что нужно? Продам себе рухлядь эту, какая есть, — она обвела рукой комнату, — и устроюсь где-нибудь в каморке… Тебя мне, голубушка, жаль… Как же это я дочку свою любимую не пристроенной оставлю?.. Слушай ты меня, Леля, хорошенько выслушай…

Она остановилась и глубоко вздохнула, видно, собираясь с силами, чтобы еще много говорить.

— Знаю я, Леля, моя девочка, что дороже всех ты стоишь. Гораздо дороже своих сестер. И никогда я тебя не неволила и не торопила. Сама ждала для тебя какого-нибудь случая совсем особенного, — как в сказке, царевича заморского ждала. Да где их взять то, царевичей? Кругом и простых людей все меньше и меньше становится… A ведь тебе, Леля, двадцать шестой год пошел. Еще подождешь немного, и поздно будет: вовсе свое время прогадаешь и просидишь. Была бы я моложе, деньги были бы, сумела бы я найти тебе подходящего человека. А теперь, Леля, день ото дня все хуже. Боюсь за тебя, да и жить дальше нечем…

У старухи были на глазах слезы и голос ее дрожал.

— Леля, моя девочка… знаю, что не совсем по тебе партия, а все-таки не упусти ты инженера этого, что к нам ходит. Хотя молодой, а будет из него толк, — я в людях понимаю… Устроишься с ним, а там сама увидишь: и другие люди попадутся… Только хочет ли он жениться, Леля?..

Старуха зорко блеснула взглядом.

— A ведь нравишься ты ему, я вижу — очень нравишься. Так уж возьмись за него, Леля, — вызови на откровенность… ближе к нему подойди… а там и я приду на помощь… Хоть так сначала попробуй: скажи, например, что замуж выходишь, — он человек простой, кажется, — податливый…

— Ах, Леля, Леля, разве такого жениха ты стоишь? да что поделать? Сама ты не маленькая, — пора о себе заботиться, ведь мать то старая… Уж как бы ты меня успокоила, если бы с ним теперь устроилась… Послушай меня, Леля, подумай — нет кругом никого другого…

Старуха опять закашлялась тяжело и грузно, вся в слезах, и заерзала на кресле, ища носовой платок.

— Вот он, — сказала девушка, быстро вскочив и подавая, его матери.

— А вот и мой ответ на все, что ты говорила…

Она положила на стол записку, писанную крупным мужским почерком.

— Вот твои очки, там на альбоме, — прибавила она.

Старуха стала читать:

«Дорогая моя Леля, моя милая, ненаглядная…

«Сегодня вечером никак не могу быть у тебя… вызван по делу, которое теперь важно для нас обоих. Завтра в два часа приеду говорить с твоей мамой, как ты хотела. Подготовь ее немного, если удастся. Целую тебя, дорогая, в глаза, в губы, вспоминаю, люблю…

Твой Борис».

 

III.

— Это все само собою… а есть у нас, по-видимому, и другой план.

— Какой же?

— Наша несравненная Елена Платоновна ведет, по-моему, собственную свою линию. Эта линия еще совпадает покуда с интересами ее мужа, или, вернее, еще настолько не определилась, что муж нам покуда нужен…

— Вы думаете, значить, что близок момент, когда мужу будет предложен мундир с пенсией?

— Близок он, или далек, а только мы его ждем и, по-видимому, торопим…

— Все, что вы говорите, для меня очень важно. Ведь вы знаете, что я явился сюда, получив письмо Бориса Львовича из Лондона. Пишет он так. Наше дело налаживается. На англичан производит большое впечатление, что в числе организаторов такой видный политический деятель, как Костромин. Они ведь судят по-своему. Если приедете сами, все устроится сразу. Но раньше заезжайте к жене — она около Сан-Ремо — там вы увидите и Гольденцвейга и лорда Рокленда. Переговорите с ними и приезжайте… Но как же теперь быть, если Елена Платоновна уже нам не друг, а враг?

— Я этого не говорил. Я только советую вам торопиться, раз уж финансист и общественный деятель обращается в практическом вопросе за советом к художнику. А впрочем, движения души это действительно область эстетики. Художник их читает и в выражении глаз, и во всей мимике. И я вам искренно советую не пугаться моих слов и скорее ковать, благо атмосфера кругом раскаленная… Взгляните на это море, на это небо, такое густое, сочное, землю так и распирает, чего-чего из нее не повылезло… A какие ночи теперь! сладострастье!.. Немудрено, поэтому, что и солидный банкир и даже чопорный лорд уже совсем готовы растаять около давно их подогревавшей своим волшебным огнем русской чаровницы…

— Но кого же из двоих хочет монополизировать Елена Платоновна?

— Вы все требуете точных и категорических определений… A где их взять? Перед нами развертывается жизнь, очень многообразная, сложная, — конечные итоги нам не известны самим… Впрочем, я готов вас познакомить, если хотите, с основными условиями задачи. Но, — повторяю, — решение еще не найдено. A условия таковы. С одной стороны — Борис Львович. Вы его знаете. Человек энергичный, и с ним, конечно, не пропадешь. Деньги он делать умеет, в особенности при нашем содействии… Но Борис Львович — это все-таки средство, а не венец тщеславных исканий. Не мировая слава и не американское богатство. Остановиться на нем нельзя… Возникает поэтому другая категория условий. Среди них лорд Рокленд — персона, несомненно, очень серьезная. Богатство — одно из первых в Европе, общество, родня, к тому же вдовец. Но туманное пятно заключается в том, что лорд Рокленд, несмотря на всю свою страсть, жениться, по-видимому, не намерен. Во всяком случае, это еще требует завоевания — долгого и упорного. А мы нетерпеливы. Да и самые планы на будущее у нас далеко не выяснены. Вы знаете, например, чем все последнее время обольщалась Елена Платоновна? Карьерой знаменитой артистки. Но так как мы не поем и на сцене не подвизались, то остается только искусство форм и пластики. Мы и бредили какой-то усовершенствованной пантомимой будущего. Ведь обыкновенный балет нам тоже не по силам, а так — разнообразные телодвижения, в туалетах и без оных. При этом страстная музыка, фантастические декорации, которые, к слову сказать, уже поручены вашему покорному слуге — небезызвестному художнику Лукоянову. Но для такого плана нам нужен, конечно, и собственный театр, и всемирная реклама, и жизнь в Париже. Вот тут-то и выступает вперед милейший господин Гольденцвейг. Он, конечно, все устроить сумеет и пожалуй даже возьмется, но… О, это но — еще совсем новое, и вы о нем едва ли слышали… Скажу вам шепотом, что мы сами, кажется, немного влюбились.

— Да что вы? не может быть!

— К сожалению, может. Я, как художник, обладаю большой зоркостью…

— И пожалуй даже ревнуете?

— Пожалуй и ревную, но опять-таки в пределах палитры, как художник, как придворный живописец ее светлости. Елена Платоновна любить не должна: это портит тип, стирает контуры и путает краски… А главное — мне досадно, досадно за все наше будущее… Елена Платоновна на этот раз ничего не видит и не хочет слушать. Она серьезно готова думать, что нашла самое подходящее. Боюсь неверных шагов…

— Да кто же этот новый герой!

— Вывеска: граф Виаделли.

— Итальянец?

— По-моему, даже и не Румын. Красив — это правда, но никакой породы. И в графство его я нисколько не верю. Да вы его увидите сами: он сюда ежедневно приезжает.

— Богат?

— Обманывает. Живет широко, говорит о своих поместьях. Но по всей повадке — типичнейший авантюрист. Сам хочет к Елене Платоновне пристроиться: считает ее очень богатой и окружающих людей учитывает, учитывает ее уменье властвовать. Меня только не переносит и — скажу с гордостью — боится! Елена Платоновна ему верит и, по-видимому, очень не прочь сделаться графиней. Но попомните мое слово: придется еще прочесть в газетах, что некто, выдававший себя за графа Виаделли, на скамью подсудимых попал… Лишь бы поскорее, пока нас это еще не слишком касается…

— А вы то сами разве навсегда за границею поселились?

— Колорит здесь лучше… да и законтрактован. Придворный художник, как вам уже известно. Прошлой весною в парижском салоне обратил общее внимание! известная русская красавица — так и говорили. Для будущих выступлений имя уже создано… Только вот прохвост Виаделли…

В это время по ступеням террасы спускалась в сад, где сидели собеседники, сама Елена Платоновна, высокая и очень стройная, в светлом летнем костюме, вся свежая и благоуханная. Ярким золотом блеснула ее прическа под лучом горячего солнца, и мягко защурились внимательные глаза, оттененные очень темными ресницами.

— Monsieur Костромин, я так рада… муж мне уже писал… А вы с моим Лукояновым оказались старые знакомые?..

 

IV.

— Голубушка, Авдотья Васильевна, — от Лели, от моей милой Лели письмо получила… Вот-то радость неожиданная!..

Старуха вся дрожала, глубоко взволнованная, и слезы текли по ее темному, морщинистому лицу.

— Да сядьте вы, Анна Афанасьевна, успокойтесь, воды выпейте…

Сквозь узкое заставленное окно маленькой комнатки едва просачивался тусклый свет умирающего зимнего дня. В углу перед образами, мигая, горела лампада, но от этого не было уютнее в тесноте бедной неприглядной обстановки. Комната была завалена каким-то старьем, совершенно ненужными вещами и тряпками, пахло затхлостью и кухней. Можно было сразу и безошибочно сказать, что это собственное помещение квартирной хозяйки, дешево предлагающей комнаты и обеды.

— А я уж к вам, Авдотья Васильевна, радостью такой поделиться. Не сидится в своей каморке, поговорить хочется…

— Говорите, Анна Афанасьевна, говорите, я завсегда вас с удовольствием слушаю.

— Эх, голубушка, — не знаете вы моей Лели, не видели ее… А если бы только видели! красавица какая и умница…

— Что вы, Анна Афанасьевна? столько вы рассказывали: совсем, как живую ее перед глазами вижу.

— Так разве бедный простой инженер ей подходящая пара? Разве не мучилась я, что сама же ее еще замуж выдавала?.. Но я всегда верила в Лелю, Авдотья Васильевна. И когда она за границу уехала и совсем мне писать перестала, а я все в церковь ходила, да за нее Богу молилась, — и тогда у меня уверенность в душе не пропадала: выйдет моя Леля в люди, не погибнет даром, найдет себе достойное… Слава тебе Господи, — старуха перекрестилась: — письмо то какое, Авдотья Васильевна, счастье какое!..

— Пишет моя Леля, что с мужем разойдется наверно, и что опять замуж выходит. Она ведь теперь все с князьями и с графами, да с лордами английскими время проводит. Такие люди знатные и богатые, что весь мир их знает, в газетах об них пишут… И вот за графа-то итальянского Леля моя и выходит…

— Итальянского? Хорошо ли это, Анна Афанасьевна? Ведь чужой человек, не русский… Кто его там знает? Итальянцы — они все больше музыканты…

— Ну что вы, голубушка? Какой музыкант! Граф, богатый помещик. Имений, домов по всему миру накупил. И в Лелю влюбился, не отходит… Есть у нее, правда, и другие женихи, да этот и знатнее, и богаче, и вижу я — Леле очень нравится…

— Значит, и вы уедете от меня, Анна Афанасьевна. Наверно и вам, какой ни на есть, дом теперь подарят…

— Эх, голубушка, — где им там за границей об старухе-то думать. Да и не нужно мне дома никакого, все равно в могилу скоро ложиться. Лишь бы лечь спокойно, за детей не бояться… Были бы счастливы! — Она перекрестилась.

— A мне-то самой, что нужно! Спасибо, Наденька вам за мое содержание платит. Она бы и к себе взяла, да Илья Егорович не хочет. Мы с ним всегда ссоримся, не могу я видеть, как он дочерей своих воспитывает, — в учительницы, что ли, их готовит… A Леле где-ж обо мне думать? У нее жизнь большая, — нас с вами и не видно… И то все-таки — вспомнила, перед новым-то шагом в жизни письмо матери написала…

Старуха задумалась, остановившись зоркими черными глазами на мигающем огне лампады.

— A хотелось бы все-таки повидать графа этого самого… Что за человек такой, в самом деле? Уж не влюбилась ли, сохрани Бог, Леля, моя девочка? Ведь тоже молода, обо всем одна думает, на себя полагается…

— Позвольте, Анна Афанасьевна, погадаю я вам, — вот и карты уж у меня разложены…

— Что карты ваши, матушка? болтовня одна бабья, глупая… Там бы быть возле дочери! уж ошельмовала бы я Итальянца этого проклятого, если и вправду шарманщиком окажется!..

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 17-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*