Меч и лира

     Сказка.

Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть бойцом.
                                Н. Некрасов.

I.

В полдень июльский горячий, когда задыхались
Лес и поляны от ласк зажигающих солнца,
Лист не шуршал и дремала волна в упоеньи,
Отрок беспечный играл у опушки зеленого бора.
Смело, как векша, свободы дитя, на косматые ели
Бойко взбирался, смеясь и ликуя, один без призора.
Так, утомившись, заснул он под елью тенистой
В мягкой, душистой траве…
                               Волшебница леса подкралась
Тихо, как сон легкокрылый; взяла осторожно
В руки сонливца и в сказочный замок свой дальний
Птицы быстрее умчала…
                               Лениво ресницы
Он разомкнул — и глазам своим долго не верил;
Крик изумленья в груди очарованной замер!
Он увидал себя в чудном, залитом сияньем,
Райском саду. Величавые купы деревьев
Странных, невиданных форм, с золотыми плодами,

К светлым потокам душистые ветви склоняли;
Яркой, цветной чешуей прихотливо мелькая,
Рыбок стада веселились в серебряной влаге;
Чашечки чудных цветов, что не снятся и в грезах,
Полные меда, стыдливо повсюду качались
На стебельках горделивых; над ними-ж, как пчелки,
Роем проворным колибри вились золотые…
Все было тихо, как в храме, и дивно, как в сказке!
В сердце какие-то сладкие струны дрожали,
Полные грусти неясной; знакомое что-то,
Невозвратимо былое из мрака всплывало…

II.

И вспомнил дом он, старый барский дом.
Под окнами печально воет вьюга,
Взметая снег, и в темной чаще леса
Ей плач волков голодных отвечает…
Но в спаленке уютно и тепло.
Чуть светится лампадка пред иконой,
Колебля тени робкие кругом,
И женский взор, мечтательный и грустный,
К ним устремлен. Припав к груди родной,
Он слышит трепет сердца дорогого;
И слышит он, как серебристый голос,
Любимый голос, в сумерках пугливых,
В тиши ему нашептывает сказки
Про фей добра, золотокудрых фей,
Про дивные чертоги их и битвы
С могучими и злыми колдунами…
Потом… Потом какой-то сон ужасный:
Звучит в дыму торжественное пенье,
Протяжное, унылое; проходят
В печальных ризах черные попы
И белый гроб с малиновым покровом,
В волнах цветов, куда-то вдаль несут…

И снова дни, и вечера и ночи,
Но, ах! без сказок и без милых ласк.
Лишь за стеной сердито плачет вьюга,
Да чей-то коготь у дверей скребет…

Он тишину томительную помнит,
Гнетущий мрак, над всеми в этом доме
Кошмаром злым висевший без конца.
Пугливой мышкой через зал пустынный
Он пробирался в темный уголок,
Где старый шкаф стоял уединенно,
И груды книг в тяжелых переплетах
Валялись, позабытые, в пыли.

Да, в том шкафу таинственном, наверно,
Жил мрачный дух: каких рассказов грустных,
Тревожных снов он нашептал ребенку!..
Увы, не знал угрюмый, бедный демон
Тех сказок чудных, сказок золотых
Про добрых фей, волшебниц синеоких!
Он говорил, что в мире нет чудес,
Что есть лишь зло да ненависть тупая,
Что страшно жить, любя добро и свет!

III.

Нет, они есть, милосердные, добрые феи, —
Их это светлый чертог, их лазурное царство:
Миг — и исполнится все, что пророчили сказки!

Яркою молнией мысль проблеснуть не успела
Трепет неясный промчался по темным аллеям:
Гордые кроны склонили покорно деревья,
Чашечки роз, как под вихрем незримым, гнулись…
Быстро зажмурясь, как зайчик трусливый, прижался
К ложу из пышных цветов перепуганный мальчик.
Но не гроза пронеслась, не чудовище злое
Смертью грозило ему: кто-то любящий, добрый
Тонкой рукою кудрей его мягких коснулся…
Сердце его размягчилось мгновенно; он поднял
Взор, отуманенный влагой, — и дрогнул, в восторге!
Вся — доброта и любовь, вся — красота и величье,
Женщина с видом царицы, в алмазной короне,
В белой и легкой, как дым, драгоценной одежд,
Тихо склонилась, как мать, над его изголовьем,
Жалость светилась во взоре лазурном, лучистом,
Длинные косы рассыпались золотом пышным,
Грудь белоснежную вздох беспокойный приподнял…
С криком восторга, смеясь и рыдая от счастья,
Руки вперед он простер к дорогому виденью:
«Ты-ль это, ты-ль, ненаглядная, милая мама?..
О, наконец, я с тобой навсегда, неразлучно!»

Нежно-тоскующим взором взглянула прекрасная фея,
Чуть улыбнулась — и, ласки и кротости полный,
Сладкий, как звон серебра, грустный, как шепот дубравы,
— «Да, это я!» — отвечал ему голос знакомый.

IV.

— «Я, мать твоя… Но знай: ничто моя любовь
Пред волею судьбы; мы вновь должны расстаться.
Ты — сын земли, и к ней вернешься вновь
           В бою за правду подвизаться.
«Придет пора — и ты, дитя, поймешь
И сладость жертв, и радость битвы вечной
И сам на жертвенник великий принесешь
           И сердца кровь, и пыл сердечный.
«Но по душе пройдет немало гроз
До той поры: кипучей жаждой счастья
Зажжется сердце, жаждой сладких слез,
           Горячей ласки и участья.
«Любовью к женщине, как сказочным огнем,
Ты вспыхнешь весь… отдашься мукам страстным…
И будешь ты глупцом, и будешь ты рабом,
           Блаженным будешь и несчастным!
«Потом… Да, лишь потом, когда остынет кровь,
И бурной юности смирятся заблужденья,
Когда почувствуешь, что разум может вновь
           Свои предписывать веленья,
«Тогда познаешь ты иного бога власть,
Иной тоски огонь неугасимый,
Святой любви к стране своей родимой
           Неумирающую страсть.
«В ночной тиши, и в шуме дня, и вечно
Перед тобой являться станет он,
Печальный образ, — милый бесконечно.
           Неосязаемый, как сон.
«С улыбкой горькою застывшего терпенья,
С мольбой в очах, в лохмотьях нищеты…
И будут кротостью любви и всепрощенья
           Светиться все его черты.
«Прощенье в голосе, прощенье в каждом слове…
Но ты… Язык иной в тебе заговорит,
И эта женщина без плоти и без крови
           Тебя на битву вдохновит!
«Охвачен ярости могучею волною,
Наивен, как дитя, и, как герой, велик,
В священном трепете, как лев, готовый к бою.
           Издашь ты мщенья грозный клик!
«То будет клик годами зревшей муки,
Отрада — жертве, ужас — палачу…
И скажешь ты, ломая гневно руки:
           О, мать моя, я отомщу!
«— О, где враги твои? Скорее мне, скорее
Их имена… Я их низрину в прах!
Без искры жалости, самой судьбы вернее,
           Настигну всюду, — в городах,
— В полях, за пиршеством, во сне и ли работой… —
Но только клич твой бранный прозвучит,
И в глубине души навек порвется что-то, —
           Враг, точно коршун, налетит!
«Он налетит, как вихрь в пустыне сонной,
С богохуленьями, с угрозой на устах,
С глухими воплями… Нахлынет, непреклонный,
           И уведет тебя в цепях!
«Он окружит тебя холодными, как гады,
Стенами погреба, где ночи без зари,
И скажет голосом, в котором нет пощады:
           — Умри!!»

V.

Фея умолкла… Ребенок, дрожащий от страха,
Голову скрыл на груди ее в складках воздушного платья.
Вдруг что-то влажное, теплое, — нежно, как капля
Первого в мае дождя — лба его тихо коснулось…
Снова, еще и еще…
           Плачешь ты, плачешь? О чем же?
Ты не сама ли учила — как сладостна жертва,
Рабство позорно, борьба за свободу прекрасна?
— «Да, — отвечала поспешно волшебница, — знаю…
Но если-б знать и тебе, что скрываю на сердце!
Сколько — ах! сколько их, пылких, отважных душою,
Я проводила в ту даль, из которой обратно
Не возвращает судьба… На кровавую сечу
Шли они все, как на радостный пир, улыбаясь!
Я же — о, что я могла? Лишь молиться украдкой,
Муку и гибель предвидеть, да сетовать праздно…
Где они, дети мои?!»
           И она зарыдала, страстно
Сына опять обняла…
           — «Знаю, роптать бесполезно:
Слезы мои и мольбы ты сейчас же забудешь,
Вырастешь — в битву пойдешь, удержать я бессильна.
Все, что могу я, — оружие выбрать любое
Я предоставлю тебе; но спешить ты не должен.

VI.

«Есть грубый меч… Вот — скорбный путь борца
Тут вечный зной, тут лишь волчец бесплодный,
Да острый терн торчать на почве голой,
И что ни шаг — опасность или жертва.
С мечем в руке, со знаменем в другой,
Со взором, устремленным к светлой цели,
Ты грудь оденешь, как броней, бесстрастьем,
Покинешь кров родной, очаг любимый
И на алтарь свободы понесешь
И жар души, еще не утоленный,
И крепость мышц, и силу воли гордой,
И правый гнев, и правую любовь!
Но вам, борцам, скитальцам без приюта,
Не видеть нив цветущих Ханаана:
Роскошный плод работы многотрудной
Дано вкусить лишь дальнему потомку.
Без жалости и без следа поглотит
Пучина жизни ваши имена…
Но верь, мой сын: когда не призрак — счастье,
Не сон пустой и на земле возможно
Оно лишь здесь доступно человеку.

«А это — лира, мирный путь певца.
Нет крови здесь, нет шума ярых браней!
Я дам тебе цветы, и перлы для венца
И сладкий гул рукоплесканий.
В созвучья слов живых волью волшебный яд,
Гармонию небес и страсти все земные…
Они, как звук трубы, над миром прозвучат,
Как меч, пронзят сердца людские!
Но стук меча умрет и звон трубы умрет,
Как бури краткий шум, как всплеск минутный моря,
Твоей же лиры стон пройдет из рода в род,
Пока лишь слышны стоны горя!
Ты будешь маяком в беззвездной вышине…»

           — Так лиру-ж мне! Родная, лиру мне! —
«Постой, дитя, не все я досказала!
Какой ценой получишь ты ее?»
           — Ценой всего! Свободы, жизни мало —
Возьми и сердце, счастье, все!..

VII.

Фея ни слова в ответ… Только бледные губы
Дрогнули тихо, да, сдвинулись тонкие брови…
Образ прекрасный вдруг начал тускнеть и мешаться —
И, как в вечернем тумане, асе разом исчезло.
Мальчик от сна пробудился… Как прежде, лежал он
В мягкой, душистой траве, под косматою елью,
В полдень июльский горячий, когда задыхались
Лес и поляны от ласк зажигающих солнц;
Лист не шуршал, не пели бессонные птицы.
Бойко вскочил он и начал резвиться и прыгать.
И ничего он не помнил — ни феи прекрасной,
Ни ее чудных владений, ни грозных пророчеств!

VIII.

Прошли года, как пестрый, смутный сон,
И все сбылось, что предсказала фен.
В погоне юности за призраками счастья
Любил он женщин; был блаженным и несчастным,
Безумцем и рабом… Но сердце в тишине
Не уставало плакать и томиться,
К чему-то рваться и чего-то ждать.
В чаду страстей и жарких наслаждений
Он позабыться жаждал хоть на миг
И не умел; как будто вспомнить что-то
Порой хотел… Какой-то милый образ
Уже мелькал пред ним в чертах неясных —
И ускользал тотчас же, горьким стоком
В больной душе тихонько прозвучав…
Когда же кровь в нем бурная остыла,
И холод мысли страсти пыл сменил,
Тот призрак грустный, сердцу дорогой,
Стал навещать его печаль все чаще,
Яснее все рисуясь и яснее, —
И редкий гость стал другом неотлучным.
То образ родины, страдалицы святой,
Его очам испуганным явился…
Он зарыдал, увидев кроткий лик,
Истерзанный нуждою и кручиной,
Увидев кровь ее глубоких ран!
Он закричал о мщении!..
                     И что же?
Вдруг ощутил, что мстителем суровым
Ему не быть, что для волнений битвы
Он робок и бессилен, как дитя…
Он услыхал — там, где-то, в глубине
Своей души — борьбу и тайный ропот,
Немолчный спор двух страстных голосов.
Там что-то плакать и стонать хотело,
Там что-то муками такими надрывалось,
Какие прочим смертным незнакомы…
Он слов искал, чтоб хоть поведать дружбе
Страдальческую повесть, но — увы!
Никто не мог понять загадки странной,
С ним разделить печаль его святую:
Кто звал его актером, кто — безумцем…

           И жажда песен душу обняла!

IX.

Светлыми шли перед ним вереницами
           Братья и сестры, друзья, —
С ясной улыбкой, с веселыми лицами
           Шли, свои муки глубоко тая.
Перед толпою враждебною, дикою
           Смело свой крест на Голгофу несли
В гордом сознаньи, что битву великую
           Долго и честно вели…
И, как архангел отверженный,
           Бледный, в толпе он стоял.
Вопль, через силу удержанный,
           Душу томил и терзал,
Жег, как у друга украденный
           Жизни заветнейший клад;
Полз к его сердцу холодною гадиной
           Самопрезрения яд!..

X.

           Но недолго в муках знойных
           Он томился в тишине:
           Горький плач напевов стройных
           Пролетел по всей стране!
           Звуки мести и упрека
           Он в сердца, как нож, вонзал,
           В тьму неправды и порока
           Искры света заронял;
           Часто с силой чародея
           Грубой властвовал толпой,
           Щеки лютого злодея
           Орошал живой слезой…
           Но порой смолкали звуки —
           Он в пустыню убегал.
           Там с отчаянием руки
           Бесполезные ломал,
           Рвался к жертве многотрудной
           И рыдал, рыдал в тиши,
           Проклиная дар свой чудный,
           Мир отнявший у души!

Январь.

П. Я. (П. Якубович-Мельшин.) Стихотворения. Том I. Шестое издание. СПб.: Книгоиздательское Товарищество «Просвещение». Типо-литография Товарищества «Просвещение», стр. 47-59, 1910

Добавлено: 28-11-2019

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*