Молодые

I.

— Ничего опасного нет, ничего органического… Устали, нервничаете, надо отдохнуть, освежиться, — говорил доктор Бурун, маленький смуглый человечек, с живыми карими глазами и типичным лицом южанина, — молдаванина или грека, а может быть караима. Таких лиц много на юге России.

— Вы в этом уверены? не скрываете? — переспрашивал тучный пациент, глубоко вдавивший грузной массой своего дряблого желтоватого тела покрытое простыней кресло.

В голосе еще слышалось некоторое беспокойство, но глаза уже приняли обычное выражение лениво-вялой усталости, такое подходящее ко всей этой мягкой фигуре, к большому бородатому лицу с крупным мясистым носом.

— Вполне уверен, — с улыбкой ответил доктор: — есть, конечно, лишнего жиру, и чувствуется, что вы не спортсмен, боитесь гимнастики, моциона, холодной воды, — все это, конечно, сказывается; но организм прекрасный, прочно сколоченный. При другой жизни могли бы быть атлетом.

— Все дело, значит, в нервах?

— Да как вам это сказать? Нервная система у вас, в сущности, тоже в порядке: заметных отступлений от нормы нет. Все как полагается у нас в России к сорока годам.

Глаза пациента выразили изумление.

— Значит я здоров?

— Продолжайте, продолжайте, — весело заговорил доктор Бурун: — прошу вас, не стесняйтесь. Позвольте, я сам вам скажу, что вы теперь думаете. Вы думаете, — если так, то мне придется пойти еще к другому доктору, потому что этот, очевидно, ничего не понимает. Он уверяет, что я здоров, а у меня бывают такие сердцебиения и такая страшная слабость, я иногда еле-еле хожу и неспособен ни к какой работе, меня все раздражает и волнует, я готов разрыдаться и иногда действительно рыдаю, я боюсь темноты и вздрагиваю во сне. Ведь так вы думаете, уважаемый Евгений Петрович? Верно я вам говорю?

Пациент добродушно улыбался, с трудом пристегивая вокруг шеи низкий накрахмаленный воротничок, несвежий и немного размокший от жары.

— Но я говорю вам вполне искренно и с полным сознанием верности диагноза говорю: вы совершенно здоровы. Только, не имея должного закала в прошлом, вы просто к сорока годам уже далеко не тот, каким были прежде. Разве вы когда-нибудь думали и заботились, чтобы возможно дольше сохранить свою юность? Разве вы, — человек образованный, известный писатель Евгений Опалимов, — применяли к себе хотя бы самые необходимые, самые элементарные понятия о гигиене? Вы давно простились с природой, со всяким подобием физического труда, еще студентом просиживали бессонные ночи в душных коморках, полных табачного дыма, за праздными, головоломными спорами. Вы привыкли работать по ночам, поддерживая свое внимание крепким чаем и крепкими папиросами. Вы привыкли спать когда попало — то утром, то днем, то вечером, урывками, с кошмарами и головной болью. Когда вы стали много зарабатывать, то стали объедаться, засиживаться в ресторанах, угощать женщин, стали много пить шампанского и ликеров, стали играть в азартные игры в клубах. Верно я говорю? Так я говорю?

— Верно, — протянул Опалимов, — даже очень верно.

— Я ведь хорошо знаю, как вы всегда жили. Я все ясно вижу. Но ваше природное здоровье, подлинно богатырское, выдерживало. А вот теперь больше не выдерживает. Неправильная жизнь вам теперь не по силам. Усталые нервы дают себя знать. Ни папироса, ни крепкий чай, ни алкоголь больше не помогают. На всякое насилие, на искусственное подбадривание организм отвечает сердцебиением, полной разбитостью. Вам надо начинать сначала, — медленно себя укреплять определенным режимом, моционом, ваннами, по возможности восстановлять, что утрачено. Я вам дам соответствующие указания. Но это, конечно, на будущее время. А теперь, сейчас, — вам необходимо воспользоваться этим летом и пожить несколько недель вдали от города, от своих обычных забот, на чистом воздухе, в зелени. Вы сразу себя почувствуете лучше.

— Вы меня отправите, конечно, в один из курортов?

— Нет, нет, зачем же? Лечиться вам в сущности нечего. Поезжайте себе без всяких обязательств, без необходимости вовремя встать, пить какую-нибудь воду, потом полчаса шагать взад и вперед. Поезжайте, куда хотите, на юг или на север, что вам больше нравится, в усадьбу к знакомым, в пансион или в гостиницу, у моря или над озером. Лишь бы был покой, воздух, и поближе к природе. Здесь на севере много таких укромных пансионов. Старайтесь ничем не тревожиться…

— Легко ли? — отозвался Опалимов: — в нынешнее-то время!

— Трудно, — конечно, трудно, но старайтесь… Побольше сидите под солнцем, поменьше читайте газет. О личных своих делах совсем не думайте. Катайтесь в лодке или верхом. Не любите? боитесь? Ну, так удите рыбу, сажайте цветы… А то познакомьтесь с соседями. Следите за чужой жизнью, — это интересно и полезно для писателя. И часто поучительно. Разрешаю даже немного увлечься, поухаживать: очень отвлекает внимание от болезненных ощущений.

— Рецепты смутные, — тяжело вздохнул Опалимов: — я предпочел бы, откровенно говоря, чтобы вы мне просто выписали разных микстур и таблеток, чтобы я мог по-прежнему волноваться окружающей жизнью и неутомимо работать у письменного стола и засиживаться в клубе за ужином и за картами. Да и куда теперь поедешь? Так не хочется уезжать из столицы в эти исторические минуты. И досадно, и стыдно обрекать себя именно теперь на какое-то растительное прозябание.

— Что же делать? Вы сейчас инвалид, — заметил доктор.

 

II.

Защищенная стеклом галерея гостиницы выходила на самое озеро. Оно широко расстилалось тут же внизу — светлое и холодное — с живописными ярко-зелеными островками. Между редких сосен сбегала по камням узкая и крутая дорожка прямо к пристани. Чувствовалась прохлада севера с его бледным небом и нежною зарей.

Но в галерее было тепло, даже душно. Опалимов сидел за столиком у закрытого окна с отдернутой желтой занавеской и лениво перелистывал потрепанный номер какого-то иллюстрированного журнала. Он только что сюда приехал с вечерним поездом и спустился в столовую поесть и выпить чаю. Публика, собравшаяся за ранним ужином, была неинтересная: все больше дети с боннами и толстыми неряшливыми мамашами, почти не причесанными и еле одетыми, несколько некрасивых малокровных девиц и две-три старушки. Опалимов окинул комнату своим лениво-усталым взглядом и стал. рассматривать рисунки.

— Однако здесь будет изрядно скучно, — подумал он: — пожалуй не просидеть и двух недель.

Он повернулся к озеру.

— А вид красивый… Есть очарование севера. Природа именно хороша, когда в ней чувствуешь стиль, идею. Как в архитектуре, — нельзя смешивать стили. Посадите сюда вместо этих убогих сосен какие-нибудь роскошные южные деревья, — не подойдет, испортит всю картину. Ведь только взглянуть на воду и на небо, на свежую зелень островов, на розовато-серые камни, — и уже как-то становится холодно, прохватывает дрожь, ощущаешь дыхание севера, сырость этих водных просторов. Значит картина написана мастерски… Значит, она хороша, если дает такое сильное впечатление одним только зрительным восприятием.

По озеру, направляясь к пристани, легко и быстро скользила лодка. Широкими взмахами вел ее умелый, сильный гребец; ярким пятном алела на корме фигура женщины.

Лодка шла с такой быстротой, что уже скоро Опалимов мог хорошо различить их туалеты. Он был в сером пиджаке без шляпы, высокий, худощавый с длинными руками, она — в пунцовой вязаной кофточке, плотно облегавшей тело, и в какой-то пестрой повязке на голове. Мужчина сидел спиною, а лицо женщины казалось молодым, — свежее, жизнерадостное, с белокурыми волосами, выбивавшимися из-под повязки.

Он ловко причалил к берегу и, бросив весла, встал во весь рост — жилистый и долговязый — и, закачав лодку, широко шагнул на пристань. Она прыгнула уверенно и легко, хотя оказалась, несмотря на изящество фигуры, женщиной довольно крупной и немного полной в стане.

Опалимов следил, как они быстро подымались по крутой дороге между соснами — игривые и резвые, окрыленные молодостью и жизнерадостным здоровьем. Мужчина шел впереди, шагая длинными ногами, с тем удобным наклоном корпуса, который изобличает опытного ходока по горам. Он часто оборачивался к ней, и она отвечала веселой, оживленной улыбкой, почти такая же проворная на этом круто вьющемся подъеме, почти от спутника не отстававшая. В трудном месте, где надо было прыгнуть вверх с камня на камень над самой водой, он ей протянул руку, и она ловко скользнула над обрывом, мелькнув своей яркой кофточкой и белой юбкой.

Минут через десять они вошли в столовую и сели за маленький стол довольно далеко от Опалимова на другом краю галереи, но так, что он их хорошо видел.

Оба были молодые, веселые, и о чем-то горячо разговаривали, ни на кого не обращая внимания, занятые только друг другом. Мужчина — очень высокий и юношески худой — был решительно некрасив, с крупными и неправильными чертами лица, особенно резкими благодаря отсутствию бороды и усов; вероятно, поэтому слишком заметно выдавался рот с длинными зубами. Женщина казалась очень привлекательной: округло-нежная в очертаниях тела, свободная и легкая в движениях. Опытным взглядом человека, который видел женщин, Опалимов отметил сразу умение одеваться и врожденное изящество, отметил искусство за собою следить, бросить нужный налет пудры на слегка загоревшее лицо. Рот был в меру румян, и самый необходимый тонкий штрих успел скользнуть по ресницам и оттенить глаза.

Опалимов вообще любил женщин, — скорее впрочем, как художник, без намерения сблизиться. Может быть, такое отношение выработалось потому, что на успех он никогда не рассчитывал, стеснялся своей наружности — тяжелой и совсем не героической. Он был достаточно умен, чтобы не обольщаться женским вниманием к своей щедрости, и давным-давно перешел на роли приятелей и ласковых доброжелательных покровителей. Но он искренно любил женское общество, любил туалеты и духи женщин, весь их аромат и все аксессуары их жизни, любил вдумываться в их настроение и душевный склад.

Личная его судьба сложилась тускло, без захватывающих мгновений. В годы студенчества — гнетущая бедность, почти нищета, помешавшая кончить университет; понемногу удалось пристроиться к одной из больших газет и здесь из грамотного репортера выработался в несколько лет не очень талантливый, но не глупый и наблюдательный писатель Опалимов, рассказы которого охотно печатались. Два сборника имели успех в публике, а в особенности понравился роман «За кулисами столицы» — несомненно, бульварного пошиба, но с сильно написанными отдельными страницами. Хороший доход дала одна из пьес, нехитрая, незатейливая, но нравившаяся актрисам и умело скроенная, репертуарная.

Опалимов рано втянулся в сутолоку столичной жизни, стал своим человеком за кулисами театров, в ресторанах и в клубах. С душою женственно-мечтательного склада, со скептическим умом и вялой волей, он жил изо дня в день, из ночи в ночь, неудовлетворенный и скучающий, ничем особенно не заинтересованный, работая без системы, ради денег, разрушая здоровье и бодрость духа вечным недосыпаньем, азартной игрой от скуки, без увлечения, долгими ужинами и пьянством в кабаках со случайно попадавшимися женщинами. Из него бы вышел, вероятно, хороший семьянин, но жизнь пошла другой дорогой, — и он остался одиноким.

Опалимов внимательно следил за появившейся парой. Ему сразу стало веселее, точно нашлось подходящее и приятное занятие. Женщина ему нравилась: это был стиль в его вкусе, — холеная, думающая о своей наружности. С зоркостью опытного наблюдателя, он быстро отметил большой их интерес друг к другу: она как будто немного рисовалась перед этим молодым человеком, с каким-то искусственным изяществом пила и ела и играла глазами, — но отношения между ними были, без сомнения, выяснены, только выяснены, вероятно, недавно. Так, следя, решал Опалимов: их глаза как-то особенно смеются, встречаясь; что-то игриво-дерзкое есть в ее движениях, а в губах проскальзывает чувственное нетерпение, точно вот-вот они оба сорвутся с мест и станут там, за этой стеною, неистово целоваться. И у него есть в манере говорить какая-то уверенная и радостная настойчивость, и она иногда смотрит уж очень ласково и очень покорно. Конечно, это влюбленные и, конечно, — только недавно счастливые.

Опалимов так долго и пристально на них смотрел, что, наконец, это ему показалось неудобным. Правда, они его не замечали, но, кажется, на соседних столах уже обратили внимание: чего этот толстый господин так смотрит? Он взялся опять за журнал и опустил глаза, но рисунки были уже известны, газеты внимательно прочитаны еще в дороге, рассказ попался какой-то ужасно скучный, и он поневоле снова следил за понравившейся ему молодой женщиной и ее счастливым спутником.

 

III.

Опалимов выходил из опустевшей столовой в половине одиннадцатого. Он чувствовал себя усталым, как и обыкновенно, в последнее время, но не надеялся, что сумеет так рано заснуть.

А между тем делать было решительно нечего. Сквозь стекла галереи вползали туманные сумерки, и там не оставалось ни души. Он уже поужинал и съел две порции простокваши и еще выпил три стакана чаю, и все-таки было только половина одиннадцатого. Выйти гулять — холодно и неуютно, да он и не был особенным любителем прогулок.

— Надо привыкнуть рано ложиться, здесь все так делают, здесь утром должно быть хорошо, — думал он, хотя перспектива сейчас лечь в постель не казалась ему особенно привлекательной. Он боялся нездоровья, сердцебиения, — новая, незнакомая комната представлялась неудобной, несимпатичной.

Но все-таки он пошел наверх.

Около одной из дверей в коридоре, у седьмого номера, он узнал на стене серый пиджак высокого молодого человека. И тут же были выставлены очень длинные и тяжелые темно-рыжие башмаки американского фасона и еще песочного цвета дамские туфли обличавшие маленькую и изящную ногу.

— Комната общая, — подумал Опалимов, и мысль об этих людях, об этой счастливой молодой паре опять захватила его внимание.

Какая прелестная, какая очаровательная на вид женщина! И как она влюблена в этого долговязого господина. Сколько было призывности в ее взгляде, когда она встала первая из-за стола и, по-видимому, сказала, что хочет подняться к себе. А он глупо засмеялся в ответ, надменный и самодовольный, показывая длинные зубы и кривя свое неправильное лицо с глубокими складками кожи от худобы. Нет, он решительно ее не стоит!

Опалимов вошел в свою комнату. Там было почти темно, потому что от самого окна начинался сосновый лес, — не было ни одной свободной с видом на озеро.

Он зажег свет и закурил, опустив штору. В комнате было чисто и уютно, — светлая деревянная мебель и открытая на ночь широкая кровать с свежими простынями и ярким одеялом.

— Как им хорошо здесь по соседству, — подумал он: — какое счастье быть так любимым.

Кто это такие? Молодые-ли — в первые недели своего радостного сближения, резвые, как дети, и влюбленные, как взрослые? Но она не казалась ни очень уж юной, ни, главное, — вчерашней робкой девушкой. Нет, если уж молодая, то, во всяком случае, или вдова, или разведенная. А гораздо вернее — тут какая-нибудь преступная комбинация.

И в голове писателя Опалимова, пока он раздевался и укладывался в постель, собирая все необходимое на ночной столик, — часы, бумажник, папиросы, спички, — постепенно развивалась и слагалась целая романическая история. Совершенно ясно, что они давно ждали этих мгновений полной свободы, что это впервые им удалось всецело отдаться своему чувству, счастью, которое ловилось урывками и украдкой.

О! эта женщина — она многое знает. Она была развращена еще своим мужем, в свое время тратившимся на француженок и кокоток и пожелавшим потом купить это молодое, прелестное тело. Она пошла за него не совсем против воли, — ее обольщало и богатство, и отчасти даже нравился этот тонкий седеющий развратник, умевший умно говорить и волновать своими спокойно-бесстыдными глазами. Теперь это уже почти развалина, она сама допивала последние дыхания его жизни, и он больше ни на что не годен. Но он сварлив, зол и богат, — только к счастью боится смерти. Его удалось выпроводить с домашним врачом куда-то на юг, в санаторию, и вот она — в объятиях любовника. Любовник совершенно случайный, — дальний родственник мужа, имевший доступ к ним в дом, молодой, сильный спортсмен, вовремя подвернувшийся, впервые ей давший нормальную любовь здорового мужчины и впервые получающий от нее утонченные ласки искусно подготовленной любовницы.

Они, конечно, не могли поехать ни в одно из посещаемых мест и нарочно выбрали эту глухую гостиницу на севере среди леса, где нет никого, кроме чахоточных девиц да детей из очень среднего, незнатного круга. Как они теперь счастливы, как упоены друг другом!.. Ловите, ловите, дети, эти драгоценные минуты самозабвения, — они так мимолетны…

Увлеченный своей пылкой фантазией, Опалимов забыл о собственном самочувствии и заснул легко и незаметно.

Но спал плохо, постоянно просыпаясь, не понимая, где он находится. Только уже утром окончательно освоился и еще долго дремал, так что спустился в столовую поздно, когда уже там никого не было.

Новые газеты пока не пришли, и он поневоле решил пройтись после чая вдоль озера.

Было уже, вероятно, больше двенадцати, когда Опалимов медленно подымался обратно, направляясь к гостинице. Его томила жара, и он почти на каждом шагу останавливался, снимая шляпу и отирая пот. А дорожка вилась длинным, отлогим подъемом почти все время под солнцем между согретых камней и не дававших тени сосен. Тяжелая мгла лежала на озере, и очень сильно пахло соснами.

Дорожка вдруг свернула налево в высокие кусты, откуда слышались веселые молодые голоса. И Опалимов неожиданно вышел на залитую ослепительным светом площадку, где играли в теннис.

— Против Георгия Фомича не могу, — кричал толстый здоровенный мальчишка лет тринадцати или больше, весь запыхавшийся и красный.

— Плэй! — раздался отчетливый, резкий голос, и Опалимов увидел по ту сторону сетки долговязого спутника прелестной дамы, всего белого от башмаков до головы, который четким взмахом вдруг засвистевшей ракеты пустил над самой сеткой страшный в своей стремительности мяч.

Но красный мальчишка ловко его отбил, и между ними завязалась ожесточенная борьба.

Тут только, окончательно выйдя из за кустов, Опалимов заметил и ее — вчерашнюю незнакомку. Она стояла у самой дорожки возле скамейки и следила за игрой, укрываясь от солнца ярко-зеленым зонтиком.

— Браво, Джорджи, — громко сказала она после какого-то удачного удара. Голос был звучный и сильный.

Заслышав шаги, она повернула голову и взглянула на Опалимова из-под навеса зонтика, немного щуря глаза. Она была очень привлекательна, свежая и нежная, вся в белом, но при ярком дневном освещении Опалимов сразу заметил и по коже на щеках и по морщинкам сощуренных глаз, что ей уже во всяком случае за тридцать. Это было несомненное впечатление. Да и фигура у нее далеко не девочки, несмотря на очень короткую юбку.

Играли в теннис четверо: еще один худощавый юноша и некрасивая девица в полосатой юбке, бронзовая от загара. Опалимов сел передохнуть в стороне под сосной, где было немного тени. Лучше всех, конечно, играл спутник прелестной дамы: его мячи ложились, почти касаясь сетки, а сам он со своими длинными ногами поспевал всюду и отбивал буквально все удары.

— Нет, с Георгием Фомичом невозможно, — жаловался опять окончательно изнемогавший толстый мальчишка, который единственный пытался с ним бороться.

— Ловко бьет, — подумал Опалимов, — и хоть бы что: на самом припеке, да еще без шляпы. Попробовал-бы я, — и он невольно улыбнулся, следя за быстрыми, уверенными движениями неутомимого игрока, — такой вот не наживет ни ожирения, ни расстройства нервов.

Он видел, с каким интересом следила за игрой дама из-под своего яркого зонтика, как ее волновали, как искренно нравились ловкость и сила ударов.

— Браво, браво, Джорджи! — несколько раз повторила она.

Заходя в гостиницу, Опалимов стал расспрашивать швейцара о живущих в седьмом номере. Узнал только, что это г. и г-жа Брук, которые приехали с неделю тому назад из Петрограда.

 

IV.

С Георгием Фомичом Брук Опалимов познакомился очень скоро. Он как-то сидел над скалистым обрывом у озера, и ветер сорвал вниз его газету, завертев там на дорожке. Он растерянно смотрел перед собою, когда неожиданно появился внизу Брук и, в два-три прыжка поднявшись по камням, подал газету Опалимову.

— Вы все не можете расстаться с политикой, — улыбаясь, сказал он: — а я по возможности не читаю.

Тут только впервые заметил Опалимов, что, несмотря на свою моложавость и на проворство движений, Брук далеко не юноша: привычно складывались морщины во время улыбки, и глаза, даже улыбаясь, смотрели вдумчиво и серьезно.

Через несколько дней Опалимов узнал всю историю интересовавших его людей, так как они хорошо познакомились и часто бывали вместе. Догадки его оказались совершенно неверными.

С величайшим изумлением услышал Опалимов, что Бруку уже тридцать семь лет, что он моложе его самого только на два года. А ведь какая легкость осанки, какое юношеское сложение! Так плавает и играет в теннис, что не угонится за ним ни один мальчишка.

Прелестная дама — его жена, с которой он обвенчан уже пятнадцать лет.

Брук — англичанин, но попал в Россию еще малолетним ребенком и говорит по-русски совсем свободно, почти без акцента. Отец его — Томас Брук — служил на одном из уральских заводов, а потом был долго управляющим имений — сначала на Волге, затем в Польше. Это роскошные имения известного польского помещика Адама Поневецкого, умершего несколько лет тому назад.

Молодой Джордж окончил образование в Англии. Он технолог по специальности и вернулся к отцу в Польшу, где работал на одном из заводов. Тут-то и произошло его сближение с младшей дочерью пана Адама — Марией. Должно быть, она была очень нежна и хороша двадцатилетней девушкой и, вероятно, очень избалована и своевольна, — любимица старика. Конечно, отец не хотел, и слышать о таком браке, — это само собой разумеется, — конечно, были пережиты очень тревожные дни и ночи. Даже Томас Брук требовал отъезда сына, — но молодые люди на своем настояли.

Опалимов, со своей писательской фантазией, себе очень ясно представлял их тайные свидания где-нибудь в оранжерее или у прудов старого парка, их переписку с помощью доверенной Стефании, может быть даже похищение, — об этом ему подробно не рассказывали. Но, во всяком случае, смелая, своевольная Мария вышла замуж за своего избранника, за молодого Джорджа, — решительного и энергичного, который был так не похож на предлагаемых ей претендентов, скучных в своей утонченной светскости, развращенных и противных.

Адам Поневецкий был умный человек и обожал младшую дочь. Он, разумеется, простил и обласкал молодых, когда понял бесцельность сопротивления. Что же делать? Госпожа Брук, так госпожа Брук, — если угодно Провидению. По крайней мере, будет окуплено личным счастьем, здоровой семейной жизнью и здоровым потомством, да еще разумным хозяйством без разорения, — это, пожалуй, куда лучше судьба, чем украшать отсыхающую ветвь какого-нибудь уже давно дуплистого аристократического дерева.

И Джордж оправдал надежды. Получив за женою хорошее приданое, он привел в порядок все ее дела и сам стал во главе большого доходного завода. Как раз за участь этой дочери старик Поневецкий был, умирая, вероятно, всего спокойней. У них двое детей, — два сына, из которых старший сейчас в Англии, воспитывается в одном из колледжей.

— С младшим Мэри все не хочет расстаться, — сказал Брук, — а между тем его придется послать: там умеют воспитывать людей…

Но война совершенно изменила их положение.

— Мне писали, что вырублен наш чудный парк, — с горечью жаловалась Мэри.

Завод уже давно в руках немцев. Его здания были наполовину разрушены, врагами захвачены все огромные поместья Адама Поневецкого. Брук ездил с женою в Англию, по своим делам, но там неожиданно записался добровольцем в армию. Это было внезапное решение под влиянием нахлынувшего настроения и ненависти к немцам. Он всегда любил всякий спорт и стал учиться авиации, но неудачный полет еще неопытного пилота — и Брук упал, получив ушибы и сильное сотрясение. Так и не пришлось встретиться с этими проклятыми пруссаками.

Он еще и сейчас не вполне оправился от падения, утомляется и чувствует иногда головную боль, но все-таки он уже здоров и годится для работы. Ему удалось наладить одно важное дело, и участие его в войне будет теперь гораздо полезнее, чем в роли авиатора: это большой завод в России, приспособленный для военных нужд, которым он будет руководить.

Сейчас у него оказалось три недели свободных, которыми он воспользовался для последнего отдыха. Даже младшего сына оставили на даче у ее сестры, чтобы не чувствовать никаких обязательств. Здесь очень хорошо над озером: много солнца, простора, — вода и лес, а дышать соснами так полезно. Они с женой целые дни на воздухе, — то в лодке, то за теннисом, то гуляют, даже бегают в лесу: есть там красивые обрывы, и тропинки удобны. Они наслаждаются своей свободой совсем как дети, — позволив себе почти не читать газет, не говорить о политике.

— Нервам нужен полный отдых, — добавил Брук, — а там придется много работать, может быть снова, устраивать свою судьбу. Жизнь так бежит, прямо вырывается от вас. Ну, да мы оба молодые.

В его глазах действительно загорелся какой-то живой, совсем юный огонек, и сколько доверия, сколько уверенности в нем чувствовалось в ее взгляде, поднятом на него с гордым любованием. Недаром Опалимов принял его за юношу, а их отношения были так любовны и так свежи, что они вместе могли, правда, показаться только-только сошедшимися. Но как далеки были былые догадки от того, что пришлось встретить в действительности, как ложен был весь его тонкий анализ, все пристальные наблюдения.

— Да, вы, конечно, еще молодые, — подтвердил Опалимов.

— Молодые во всех отношениях, — подумал он: — точно вчера повенчанные. A ведь почти одних лет со мною, и шестнадцатый год живут вместе… Теперь разорены, и почти об этом не говорят, не жалуются… Только что упал, разбился, получил нервное сотрясение… А теперь беззаботно играет в теннис, состязаясь с подростками, и не читает газет. Действительно отдыхает свои три недели… Вот где надо учиться молодому поколению…

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 22-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*