На берегу Невежиса

Под Паневежисом, на левом берегу реки Невежис, стоит полуразрушенная хатка. Буйный весенний ветер скрипит покосившимися дверями, вихрем проносится через выбитые стекла. Из полуобрушившейся трубы по утрам не поднимается веселый дымок. Заросла густой травой тропинка, ведущая к входу. Кустики травы появились и на подгнивших ступенях крыльца. Лишь воробьи залетают в пустые окна, без умолку чирикают над рамами, где свили себе гнезда, да любопытные трясогузки, сидя на ветке, заглядывают в окна, словно хотят спросить: а где же хозяева?

Много лет подряд жил в этой неказистой хатке старый пильщик Александрас Златкус с женой Аготой и сыном Повиласом. Когда наступала весна, его сосед Адамонис, тоже живший на хуторе Палюконисов, подходил к хатке, покуривая старую обгоревшую трубку, говорил задумчиво:

— Что, сосед, не пора ли нам в путь?

И Александрас собирался в дорогу. Он снимал со стены широкий, наточенный еще с осени, острый, как бритва, топор, брал пилу, в которой всю зиму от нечего делать подправлял зубья. Агота собирала на дорогу немудреную провизию. И пильщики уходили до самой осени.

Они шли от хутора к хутору, ища работы. У кого просохли на дворе бревна и надо распилить их на доски, кому надо поставить новый дом, у кого много живности на дворе и надо поставить новую конюшню или свинарник? Они не брезгали никакой работой, лишь бы заработать немного денег на зиму. И хотя их хорошо знали во всей округе, хотя всегда находилась для них работа, но заработки были так малы, что всё равно денег не хватало и до половины зимы.

Зимой старой Аготе приходилось изворачиваться, чтобы хоть как-нибудь прокормить мужа и сына до весны. Весной легче: как-нибудь вырастет что-нибудь на грядках вокруг дома, можно и без хлеба прожить. А то и даст кто-нибудь в долг до осенних заработков.

Но вот подошла весна, а старый Адамонис не пришел, его уже не было в живых.

Впервые почувствовал Александрас всю тяжесть прожитых лет. Горы досок распилили они с Адамонисом, пожалуй, сотни домов, конюшен и свинарников построили. И вот одного работника уже нет в живых. Получил он за все свои труды узкую тесовую домовину. Да и сам Александрас согнулся под тяжестью лет. Вот точит он на крыльце свой топор, и не так уже ходит оселок в руке, и не видят старые глаза, достаточно ли остро лезвие, пальцем приходится щупать. Да, прошли годы…

Агота, тяжело вздыхая, посматривала на мужа. Где же он теперь будет искать себе компаньона? Да и кто из пильщиков захочет взять его себе и пару, уж больно стар стал ее Александрас. Но она не стала заводить этот разговор, так как видела, что и без того он удручен. Сколько лет прожито, а не нажили они ничего, кроме вот этого топора, пилы да тесла.

Вокруг дома показались первые проталины. По ним прыгали скворцы, ища себе пищу. В кустарнике у реки пробивались подснежники. Потом на Невежисе начался ледоход. Пришла весна, и надо было собираться в путь-дорогу.

Златкус еще раз проверил пилу, развел несколько зубьев, подправил их напильником. Что-то и пила стала больно узка, уже много лет всё стачивал он ее и стачивал.

Приведя в порядок весь свой нехитрый инструмент, Златкус сказал сыну:

— Пойдешь со мной. Тебе уже шестнадцать лет, пора и за дело браться, — и, посмотрев на жену, добавил: — Оно и денег больше будет, не надо на двоих делить.

Но старая Агота только вздохнула. Какой же мастер из ее сына, разве сравнить его со старым Адамонисом? А у Александраса и топор в руках едва держится. Нет, не заработать много денег таким пильщикам. Но, как бы то ни было, она собирала их в дорогу. И они ушли, сын — весело напевая, отец — тяжело таща ноги по весенней грязи.

Дошли до окрестностей Пасвалиса. Здесь было много богатых хуторов, и работа нашлась. Кому надо было поставить новые ворота, кому отремонтировать покосившийся за зиму дом, кому построить новый свинарник. Не то, чтобы это была завидная работа, но всё же лучше, чем сидеть без дела. Отец с сыном работали с рассвета до темноты, но зато, когда темнело, они могли и поужинать досыта и поспать. Нет, на такую жизнь не приходилось жаловаться. Обычно они заканчивали работу в субботу, и хозяева с ними расплачивались.

Тогда Александрас спешил в сельскую лавочку, покупал бутылку водки.

— Наш брат, пильщик, от рюмочки не отказывается, — говорил он, протягивая сыну стаканчик, и подмаргивал, как бы говоря: «А хорошо мы, все-таки, живем с тобой, Повилас!»

От Пасвалиса они брели к Сокаю, потом переправлялись через реку Мушу, там еще больше было зажиточных хуторов. Иногда и дом поручали им построить. Все знали старого Златкуса и только порой спрашивали:

— А где же твой друг Адамонис? Помнишь, вот этот сарайчик вы с ним складывали?

—  Помер Адамонис! — говорил, вздыхая, Александрас. — Зато вот у меня новый работник подрос.

Так ходили они от хутора к хутору всю весну, лето и осень до самых поздних заморозков. Поднимали на козлы толстые бревна, набивали на них линию натертой углем веревочкой и потом пилили — один, стоя внизу, другой — наверху. Пила с визгом врезалась в дерево, стружки засыпали лицо и глаза, но обильный пот тут же смывал их. Главное, находилась работа, значит, и зиму они как-нибудь проживут.

А Златкене, оставшись дома одна, возилась по хозяйству, обрабатывала огород, сажала картофель, свеклу, пропалывала их, окучивала, а потом, собрав урожай, сидела у окна и ждала своих.

Так шли годы. Сын возмужал, стал взрослым работником. А отец всё больше дряхлел. У него захватывало дыхание, когда надо было поднимать бревна на козлы. И пила неровно ходила в его дрожащих руках. Поэтому доски получались не прямые, как стрела, за которые раньше похваливали его хозяева, а кривые, неровные. Теперь хуторяне боялись доверять им хорошую работу, давали распилить бревна поплоше, на постройку какого-нибудь сарайчика, да и то корили старого пильщика, а порой и ругали за нерадивость. Обидно было ему слушать такие попреки, да что поделаешь, когда возразить нечего: и впрямь доски получаются кривые, как ни старается Повилас направить пилу.

Заработки всё падали, и никак теперь не перебиться даже до середины зимы. Тогда Александрас с Повиласом уходили на дальние озера, на рыбный промысел. Нелегок был хлеб рыбака, куда тяжелей, чем хлеб пильщика! Они нанимались к богатым рыботорговцам. За один лит и за килограмм мелкой рыбешки надо было целый день мокнуть в ледяной воде. Казалось, холод доходит до костей, и ночью под овчинами не согреться. А на водку даже и по субботам не хватало денег, ведь дома их ждала голодная Златкене.

Наступила весна 1940 года. Казалось, она не принесла ничего нового. Отец с сыном, как всегда, собрали свой нехитрый инструмент и отправились по хуторам. Но одни хозяева уже подрядили пильщиков, другие предлагали самую нестоющую работу, которой и хватало всего на два-три дня.

Так и шли они, отец с сыном, от хутора к хутору. Бывало, встретится красивая девушка, бросит мимоходом взгляд на Повиласа, но он только вздохнет, потому что кто же пойдет за такого бедняка замуж?

Так дошли они до Жеймеляйского тракта.

И здесь неожиданно выпала им настоящая работа — распилить целый штабель бревен на доски. Только очень низкую плату предложил хуторянин. Да ведь ничего не поделаешь, если бродить без дела от хутора к хутору, то совсем ничего не заработаешь.

Сын стоял наверху на козлах, отец — внизу. Александрас изо всех сил старался, чтобы пила не вихляла в стороны. Если они хорошо распилят бревна, может быть и другие соседи дадут им работу.

Вдруг у Повиласа пила пошла совсем вкось.

— Что с тобой? — удивленно и в то же время встревоженно крикнул снизу отец. — Опилки в глаз попали?

Но сын уже выпустил пилу, он показывал рукой на тракт.

Александраса очень удивило, что рука у сына, у такого крепкого мускулистого парня, вздрагивает. Это всего после нескольких часов работы! Нет, в его годы отец мог работать без устали хоть несколько суток подряд. Александрас не сразу обернулся в ту сторону, куда показывал сын, он всё еще задумчиво смотрел на руку сына.

— Погляди, отец! — взволнованно выкрикнул Повилас.

Александрас, наконец, медленно повернул голову. Ничего интересного не ожидал он увидеть: старик считал, что всё уже перевидал он на своем веку.

Ну, что еще может случиться на старом Жеймеляйском тракте? Проедет богач в хорошей коляске или, быть может, промелькнет автомобиль какого-нибудь предприимчивого коммерсанта, решившего заглянуть в эти глухие места.

Старый Александрас поглядел на тракт, но снизу ему ничего не было видно.

— Ну, что там? — спросил он ворчливо, думая, что лучше бы поскорей, распилить бревна, может быть, еще наклюнется какая-нибудь другая работа.

— Люди идут… С красным флагом…

— С красным флагом? — недоверчиво переспросил старик.

Давно уже он не влезал на козлы. Но тут не вытерпел, протянул сыну руку, и Повилас помог ему взобраться наверх.

Они стояли рядом на толстом бревне и смотрели на идущих по тракту людей.

Под яркими солнечными лучами горел маленький красный флажок, укрепленный на гибком тонком древке. Люди шли не спеша, торжественно. Сразу было видно, что это такие же бедняки, как Александрас с Повиласом. Куртки их были щедро покрыты разноцветными заплатами, а женщины были в домотканных платьях.

— Красный флаг… — словно не веря самому себе, проговорил отец и добавил: — Сбегай, Повилас, узнай, что там.

Новости в эти места доходили не скоро. Поговаривали, что в Каунасе произошли перемены, но какие, толком никто не знал. В городе никому бывать не приходилось. Газет тоже никто не читал. Если кто-нибудь из богатых хуторян и выписывал газету, то, понятно, он не стал бы рассказывать беднякам о каких-то переменах. И вдруг — красный флаг…

Старый Златкус еще хорошо помнил семнадцатый год, когда, казалось, начинается совсем другая жизнь. Отобрали тогда у них эту жизнь богачи. И вот она будто бы и возвращается, полыхает маленький красный флажок на старом Жеймеляйском тракте. Полыхает флажок, и загорается надежда в груди старого Златкуса. Быть может, опять пришло счастье. Хоть на старости лет придется увидеть его. А Повилас молод, для него может начаться совсем другая жизнь, такая, какая начиналась в семнадцатом году.

Повилас не заставил себя долго уговаривать, он проворно спрыгнул с бревна и побежал к тракту.

Александрас видел, как сын на ходу разговаривает с каким-то стариком. И другие люди оборачивались к Повиласу, что-то ему объясняли. Александрас заметил, что все прохожие возбуждены, размахивают руками. А старый Златкус знал своих земляков, обычно они были скупы и на слова, и на жесты.

— Землю идут делить! — выкрикнул Повилас, возвращаясь к отцу. — Говорят, народ взял власть в свои руки. Везде делят землю. И в Сокае уже выделили беднякам наделы.

Старик неторопливо слез с бревна, они снова взялись за пилу. Но пила сегодня удивительно медленно ходила в их руках. И отец, и сын думали о те переменах, что должны произойти в Литве.

Они распилили несколько бревен, когда Александрас вдруг решительно крикнул сыну:

— Хватит, Повилас, пошли, — вытащил из бревна пилу, поднял с земли топор, сказал, взмахнув им в сторону избы Иодвалькиса. — Довольно мы на них поработали. Другие теперь времена пошли, Повилас. — И добавил озабоченно: — Как бы там дома не начали без нас землю делить! — И подмигнул сыну.

По дороге Александрас всё время рассказывал Повиласу, какая жизнь начиналась в семнадцатом году. Повилас слушал эти рассказы и раньше. Но прежде казались они ему чем-то вроде сказки. Да и старая Златкене опасливо махала рукой и говорила:

— Тише, Александрас, как бы кто не услышал!

Она косилась на окна, хотя трудно было подумать, что кто-нибудь может стоять под окнами их одинокой избушки.

А теперь Повилас сам видел, как люди шли получать землю, и красный флажок призывно трепетал над ними.

Когда они пришли домой, старая Златкене испугалась.

— Что это у вас случилось? В самую рабочую пору вернулись. Неужто нигде больше работы нет?

— Не нужна нам больше их работа! — решительно сказал Александрас и махнул рукой. Он даже выпрямился, словно помолодел, и глаза его заблестели по-молодому. — Довольно мы на них работали. Теперь на себя будем работать! Народ взял власть в свои руки, мать!

И он принялся рассказывать, как шли люди по Жеймеляйскому тракту получать землю, отнятую богатеями у бедноты в восемнадцатом году.

Старуха долго ахала, поджимала губы, щурила глаза, и всё не могла, как следует, сообразить, что же такое случилось на самом деле, почему это мужчины в самый разгар работы пришли домой? Ну хорошо, они видели людей, которые шли получать землю. Но ведь на хуторе Палюконисов никто не раздает беднякам землю. Мало ли что происходит в других местах. Нет, Палюконис свою землю не отдаст! Да и что толковать о будущем наделе, когда в доме нет ни гроша, а надо жить до следующей весны.

Она просила, чтобы ей рассказали всё сначала, и всякий раз недоверчиво качала головой. Нет, всё это сразу никак нельзя было понять.

И все же Палюконису пришлось отдать часть своей земли.

Осенью Златкус получил надел. К нему словно сразу вернулись молодые силы. Он без устали работал на своем поле, пахал, боронил, сеял.

Однажды, когда они вместе с Повиласом работали на поле, послышался нарастающий шум, скоро он превратился в непрерывный гул. Вдоль Невежиса, по проселочной дороге, мчались советские танки, и яркие красные звезды горели на их броне. Повилас проводил их долгим взглядом и потом тихо сказал:

— Знаешь, отец, я тоже хотел бы служить в Красной Армии.

Старый Златкус ничего не ответил. Он проводил танки любовным взглядом, они оберегали границы Литвы.

Но Александрасу не хотелось, чтобы сын уходил от него. Только ведь настала пора, когда можно работать на своем поле.

А поле это обещало богатый урожай. Златкусу казалось, что никогда еще так пряно не пахла влажная от осенних дождей земля. И никогда, это уж он мог сказать наверное, не была она так тщательно обработана: каждый комок земли старик сам разминал своими узловатыми пальцами, не доверяя ни плугу, ни бороне.

Но Повилас зимой все-таки ушел, ушел в военное училище.

Старикам не пришлось зимой голодать, им дали ссуду. Они с жадным нетерпением ждали весны, ждали, когда на их поле взойдут первые всходы. А потом они соберут урожай. Первый свой урожай, за который никому не надо кланяться. Будет свой хлеб, которого хватит до следующего урожая. Когда приедет в гости сын, напекут они для него пирогов.

Но не сбылись эти мечты. Пришел июнь 1941 года, пришел в артиллерийской канонаде, в пожарах, в гуле рвущихся где-то за Паневежисом бомб.

На Литву хлынули фашистские орды.

— Наши еще вернутся! — говорил Златкус своей старухе, которая непрерывно плакала, не имея больше никаких вестей о сыне.

Однажды в их избушку пришел кулак Палюконис. Он избил старика Златкуса и, угрожая револьвером, прогнал его не только с надела, но даже из старого домика, в котором Златкус с женой прожили всю жизнь.

Александрас оставил жену у дальних родственников, а сам взял своих старых друзей — пилу, топор и тесло — и пошел по старым, много раз исхоженным дорогам. Может быть и попадется какая-нибудь работенка, не с голоду же умирать.

Но работы не было. Все хозяева знали, что Златкус получил надел на земле кулака Палкжониса. И теперь кулаки называли его коммунистом, гнали от своих домов, натравливали на него собак, грозили позвать жандармов.

Бывало, что его избивали, когда он осмеливался заглянуть в знакомый двор и спросить, нет ли работы.

— Всю жизнь возле нас кормился и на наше же добро позарился! — кричали ему вслед.

Старик познал горькую нужду. Бывало, только какой-нибудь бедняк пожалеет его, поделится последней краюхой хлеба. Но такому бедняку не то, что нечего строить, а и покосившийся дом залатать нечем.

Так и ходил старый Златкус от хутора к хутору, потеряв всякую надежду получить работу. Пробовал податься на дальние хутора, но и там кулаки не верят, не хотят и во двор пустить.

Случалось старику иногда проходить по дороге мимо своей избушки.

Крыша ее прохудилась, окна были выбиты, дверь скрипела под напором ветра на поржавевших петлях.

Поселиться здесь старик не решался. «Кулак злее собаки! — думал он. — Убьет или выдаст жандармам!»

Александрас проглатывал подступивший к горлу ком, глядя на родное гнездо, где провел всю жизнь, где родился у них с Аготой сын. Как ни бедно, но все-таки они здесь жили, надеясь на лучшие времена, и радости иногда бывали в этом маленьком домике. А теперь, на старости лет, ни кола, ни двора, хоть подыхай на дороге, как собака.

И все же, старик не сдавался. Он верил, что должна вернуться Красная Армия и с ней вернется Повилас. Он знал, что Повилас бьется сейчас с врагом. Не таков его сын, чтобы сложить оружие. И глаза старика вспыхивали, и в сердце его жила жажда мести.

Не из такого теста был сделан старик, чтобы раскиснуть.

И он дождался счастливых дней. Он слышал, как всё приближается грохот орудий. Он видел, как бегут на запад гитлеровцы, бросая не только награбленное добро, но и пушки, и автомашины, и винтовки, и даже танки. И он дождался того часа, когда на дороге снова показались краснозвездные танки, такие, какие они видели с Повиласом у Невежиса.

По знакомой дороге направился старик на родной хутор, куда столько раз гнала его тоска по дому. Обошел свою ветхую избушку, нет, совсем плоха она стала. Много домов поставил и отремонтировал он за свою жизнь, но нет теперь у него сил, чтобы восстановить этот дом.

Александрас присед на покосившиеся ступеньки, закурил старую потрескавшуюся трубку. Сизый дымок повис в воздухе. Старик сидел, понурив голову. Не мог он придумать, с чего же теперь сызнова начинать жизнь.

Раньше хоть избушка была, а теперь ничего нет. Согнулась спина, ослабели руки, и некому теперь ему помочь. Ушел Повилас в армию, ушел и не было о нем больше ни слуху, ни духу. Будь сын вместе с ним, можно было бы поднять эту хатку, переложить бревна, заново навесить дверь и окна, перекрыть крышу. Но самому ему это всё не под силу.

Послышались неторопливые шаги. Старый Златкус поднял голову.

К нему приближались двое мужчин. Старый Златкус знал их, они жили на соседнем хуторе и всегда тоже бедствовали так же, как и он.

Соседи подошли, осторожно присели на прогнившее крыльцо, закурили, неторопливо повели разговор. Дома обоих были сожжены. И вот они задумались: а что, если им повести хозяйство сообща? Где жить? Они об этом уже тоже подумали.

И не только подумали, но и потолковали с одним товарищем, приезжавшим из города. Почему бы им не поселиться на усадьбе Палюкониса? Если они поведут хозяйство вместе, им отдадут эту усадьбу. Не согласится ли Златкус работать вместе с ними?

Эта мысль Александрасу очень понравилась. Поселиться на усадьбе Палюкониса, который с револьвером выгнал всю семью Златкусов из родного дома? Об этом стоило подумать.

Но он ответил не сразу, уж очень непривычна была мысль поселиться вместе с незнакомыми людьми и вести с ними сообща хозяйство. Всю жизнь мечтал Златкус о своем наделе, о своем хозяйстве. А теперь выходит и то, да не то. Конечно, все они будут хозяевами, но все же надо еще подумать.

Соседи не торопили его с ответом. Они еще покурили, поговорили о всякой всячине, потом попрощались, кинув будто ненароком:

— Так подумай, Александрас.

Когда они скрылись из виду на проселочной дороге, Златкус не выдержал и пошел на усадьбу Палюкониса.

Она пустовала, кулак удрал с гитлеровцами. Златкус обошел весь двор, осмотрел и дом, и хлевы, и конюшню, потом посидел на скамейке у ворот, хитро щуря глаза. Почему, в самом деле, не остаться им здесь хозяевами?

Довольно похозяйничал Палюконис, а ведь всё здесь добыто не его трудом, а трудом Златкуса и других, таких же бедняков.

Распушил Златкус седую бороду, еще раз по-хозяйски обошел все постройки и сам для себя произнес небольшую речь.

— Мы — люди не гордые! — сказал он, подмаргивая куда-то в пространство. — Если решил Палюконис оставить нам свою усадьбу за все обиды, что причинил, то придется согласиться. А то мой домик совсем завалился, да и соседям жить негде. Так-то повернулись дела… — Он помолчал и добавил: — А если вернется Палюконис, что ж, не прогоним, пусть живет в хлеву. — И он сам рассмеялся этой мысли.

Старик сходил к родственникам за своей Златкене.

Так и поселилось несколько бедняцких семей на заброшенном хуторе.

Не было у них ни коровы, ни лошади. Но старый Александрас и его друзья не унывали. С рассвета и до позднего вечера возились они на своих наделах, вскапывали их.

А потом и государство пришло на помощь, дало и лошадь, и плуг, и борону, а на скотном дворе появились молодые тёлки, за которыми с особой любовью ухаживала каждая хозяйка. Нет, не зря верил Златкус, что хорошая жизнь вернется.

Он крепился, но дума о сыне не оставляла его. А Златкене, что бы ни делала, всё подбегала к окну, смотрела на дорогу, шептала:

— Не идет ли?

Но дорога была пуста, и старуха, поникнув головой, шептала тихо:

— Придет ли мой сыночек? Всё ли он воюет, или нет его уже в живых? Где ты, мой Повилас?

Много слез она пролила, хоть и старалась скрывать их от мужа, уж больно он не любил, когда старая Златкене плакала. Но хоть и крепился Златкус, а сам, словно невзначай, нет-нет да и подойдет к окну или выпрямится в поле и, приложив ладонь к глазам, долго глядит на дорогу, забыв про всё.

Нелегко давалась жизнь на пустой усадьбе. Работы было по горло.

В хлопотах незаметно прошла осень, пришла зима.

Часто старики сидели рядышком у окна, вздыхали, но не поверяли друг другу своих мыслей.

А порой бывало и так: Златкус оденется, набьет табаком свою корявую трубку, словно идет куда-нибудь по делу, а сам выйдет на дорогу и долго глядит на нее. Пройдет изредка пешеход, но нет, не тот, кого они ждут.

Однажды в погожий апрельский день старая Златкене увидела, что по дороге идет военный. Она обомлела, хотела сказать что-то мужу, но растеряла все слова, только взмахнула молча рукой. Старик подошел к ней.

Военный остановился возле их бывшей лачуги, посмотрел внутрь через разбитое окно, тронул висящую дверь, провел рукой по глазам.

Казалось, тяжелая усталость сразу овладела им, он опустился на порог, не отнимая руки от глаз.

Старики взглянули друг на друга. Они не могли сказать ни слова. Златкене только беззвучно шевелила губами.

Златкус, как был без пиджака и без шапки, поспешил к старой избушке. Он хотел бежать, но ноги не слушались его, старик тяжело дышал и размахивал руками, словно надеялся этим убыстрить шаг. За ним семенила жена, что-то бормоча и всхлипывая, протянув вперед руки.

Военный услышал шаги, отнял руку от лица, выпрямился. Он увидел стариков. Еще не веря самому себе, он встал, шагнул им навстречу. Да, он узнал их! Он побежал навстречу, широко раскинув руки, словно хотел сразу обнять обоих.

Старики смотрели на бегущего к ним статного военного, с погонами капитана, и не могли поверить, что это их Повилас. Они сами не могли больше сделать ни шага, ноги у них подкашивались.

Повилас подбежал к ним, обнял обоих сразу, прижал к своей груди. Златкус хотел что-то сказать, подобающее такому случаю, но на глазах его появились слезы, которых он не мог терпеть даже у женщин. А Златкене плакала, не скрывая своих слез, и всё гладила жесткую шинель сына, прижималась к ней лицом.

Втроем, обнявшись, пошли они к усадьбе, где когда-то жил кулак Палюконис. Сильными руками обнимал Повилас стариков-родителей, а все жители усадьбы высыпали им навстречу. Это был общий праздник. Это вернулся не только сын стариков Златкусов. Это вернулся герой, защищавший все эти годы Родину.

— Здесь живете? — без нотки удивления спросил Повилас.

— А как же? — прежним уверенным тоном сказал Златкус. — Ведь этот дом мы еще со старым Адамонисом строили. И все дома, что мы построили с ним и с тобой, сыночек, теперь принадлежат нам.

Старик протянул вперед свою коричневую руку с узловатыми пальцами. Да, он недаром пожил на свете, немало построил он светлых домов, просторных усадеб, и все они теперь принадлежат таким же бывшим беднякам, как он. Ведь за это сражался его Повилас.

1946

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 22-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*