На паровозе

Сашутка стоял на черной, залитой маслом земле возле паровоза; ковырял пальцем налипшую жирную пыль на его ступеньках и плаксивым голосом тянул:

— Дяденька Григорий, пусти прокатиться! Я с первым же товарным обратно поеду. Тятька и не узнает.

— Отвяжись ты, разбойник! — отвечал ему дяденька Григорий, хмурый машинист, глядевший на него из окошечка паровозной будки, — сказано — не пущу: мне твой тятька спасибо не скажет, как тебя не найдет на станции. Пойди, попросись сначала.

— Да, попросись! А поезд уйдет!

— Ну, и уйдет. Подумаешь, дело какое!

Дядя Григорий спрятался в будке. Сашутка почесал в затылке и отошел к куче шлака, лежавшего неподалеку от рельс. Там он присел, выбрав такое место, где его не видно было с паровоза.

Сашутка был сын машиниста, не дяди Григория, а другого, его старого товарища и друга. На соседней станции, до которой было верст пятнадцать, у Сашутки имелся приятель, сын тамошнего стрелочника, Ленька. Сашутке хотелось съездить к нему, повидаться и показать новую рогатку. У своего отца он не отпросился: знал, что тот его не отпустит; отец только-что вернулся из поездки, усталый, сердитый. А без спросу дядя Григорий Сашутку везти не хотел. Выло отчего призадуматься.

Он сидел и раздумывал, чем горю помочь, когда вдруг услышал шум подходившего поезда: прибыл товарный с той станции, куда собирался ехать Сашутка, и стал на втором пути. Какой-то человек соскочил с этого поезда и, быстро проскользнув мимо паровоза дяди Григория, спрятался за ту самую кучу шлака, где притаился Сашутка. Сначала Сашутка не обратил на него внимания, но, услыхав разговор за кучей шагах в пяти от себя, начал прислушиваться и выглянул из-за кучи.

Там сидело двое: один человек, спрыгнувший с поезда, в оборванном, грязном пиджаке и приплюснутой фуражке, другой, одетый в серую рваную шинель, сидел на земле; на голове у него красовалась потертая шапка. Должно-быть, он поджидал человека в пиджаке, потому что, увидев его, встрепенулся и спросил:

— Ну, как дела?

— Ладно, — ответил человек в пиджаке, — все сделаем. Ты, стало-быть, садись на пассажирский и старайся вовсю, а они уж там полотно снимут. На десятой версте.

— А сам я не влипну?

— Брось труса праздновать. Без тебя не обойдется; сейчас ведь не ночь: он может заметить, ничего не выйдет. Ты всегда спрыгнешь.

— Надо на крышу ладиться.

— Не иначе, как на крышу. Так и доедешь.

— Будь по-вашему, — сказал человек в шинели и встал с земли. Он лениво потянулся, зевнул, поправил на голове потертую шапку и исчез за кучей. Сашутка вернулся на свое место: из разговора он ничего не понял кроме того, что человек в шинели собирался ехать на крыше вагона. Куда же он поедет? Сашутке захотелось это узнать, и он вылез из-за кучи вперед, к паровозу.

Он увидел, как человек в шинели, постояв минуту около паровоза дяди Григория и оглянувшись по сторонам, скользнул вдруг на площадку первого товарного вагона, быстро-быстро взобрался по столбику на крышу и прилег там.

Сашутка все понял: человек этот хотел ехать на ту же станцию, куда собирался и мальчик. Человек в шинели подал ему мысль: как он раньше не догадался. Как только поезд тронется, Сашутка вспрыгнет на площадку товарного вагона и преспокойно доедет до следующей станции. Дядя Григорий даже и не заметит его.

На станции ударил второй звонок. Поезд был товаро-пассажирский, стоял уже долго и теперь готовился к отправлению. Сашутка нетерпеливо посматривал на станцию: когда кондуктор даст свисток, он сейчас же вспрыгнет на площадку. Тогда его уже не снимут. Правда, если тятька узнает, здорово выпорет кушаком; ну, да не впервой! А может-быть, и не узнает! Поезда ходят здесь часто, — часа через два Сашутка вернется, и дело с концом. Волков бояться — в лес не ходить!

Ударил третий звонок. Засвистел обер-кондуктор. Дядя Григорий выглянул в окошко и дернул свисток. Поезд лязгнул цепями, тронулся. Сашутка одним махом перебежал расстояние от кучи до вагона и, уже на ходу, вспрыгнул на подножку. Дядя Григорий ничего не заметил: он уже спрятался в своей будке. Сашутка уселся на пол площадки, ноги опустил на подножку и засмеялся: поезд ускорял ход, уже проплыла водокачка, стрелка. Стрелочник, дед Ефим, заметил Сашутку и погрозил ему пальцем: ишь, озорник, вот я тебя! Но ничего уже сделать не мог. Сашутка показал ему язык и захохотал во все горло.

Сразу от станции начинался уклон. Поезд с места развил полную скорость. Быстро замелькали мимо Сашутки телеграфные столбы, кустарники, будки; ветер обвевал ему голову. Было очень хорошо и приятно: за такое удовольствие можно вытерпеть даже тятькину порку. Правда, с тендера сыпалась угольная пыль, а из паровоза залетали порой искры, — но что за беда! Через полчаса Сашутка увидит Леньку, покажет ему новую рогатку, и оба пойдут к пруду охотиться на лягушек. Вот славно-то!

Вдруг, подняв глаза, Сашутка увидел между вагоном и тендером голову в потертой шапке, склонившуюся над краем крыши и упорно разглядывавшую что-то на паровозе. Он вспомнил: на крыше ехал человек в серой шинели. Но зачем он тянется к паровозу? Не хочет ли он спрыгнуть на площадку вагона? Сашутка испугался: как бы не выдал! Поймает его тогда дяденька Григорий на станции и задаст трепку. Вот беда!

Но человек не глядел вниз, не видел притаившегося там мальчика: он смотрел на уголь, то поднимая голову, то совсем припадая к крышке. Вдруг голова исчезла. Еще минута, и Сашутка увидел, как большое, длинное тело в серой шинели, оторвавшись от крыши вагона, перелетело на кучу угля на тендере; человек прыгнул туда. В тот же миг с тендера раздались выстрелы: хлоп! хлоп! Два резких, коротких выстрела.

Сашутка вскочил на ноги. В чем дело? Он высунулся с площадки, заглядывая сбоку на паровоз; то, что он там увидел, наполнило его сердце пронзительным, леденящим испугом.

Поезд мчался полным ходом; паровоз стучал, грохотал, подпрыгивал на стыках рельс, пускал облачка белого пара и густую гряду черного дыма, тяжело ложившегося на поля. Из паровозной будки выскочил кочегар, молодой парень с черным от сажи лицом, торопливо спустился на обе ступеньки и, оттолкнувшись изо всех сил от поручня, спрыгнул на землю. Сашутка видел, как он перелетел наискось мимо него под откос, как перевернулся несколько раз, катясь по насыпи, как сел и что-то закричал вслед поезду, широко размахивая руками. Потом его не стало видно.

Сашутка опять повернул голову к паровозу. Там, с площадки паровоза, свешивалась голова дяди Григория, вся залитая кровью; он разевал рот, что-то кричал, как-будто отбивался от кого-то; появились плечи, грудь, и над грудью машиниста Сашутка увидел голову человека в шинели, лежавшего на дяде Григории. Они боролись, медленно выдвигаясь все больше и больше с площадки, пока, наконец, не повисли оба над ступеньками; дядя Григорий одной рукой уцепился за поручень, другою обнимал человека в шинели, прижимая его к своей груди; тот оторвал его руку от поручня, но не удержался и сам, и оба, сорвавшись с площадки, полетели вниз, под тендер.

Сашутка завизжал, зажмурил глаза. Холодный пот облил его с головы до ног. Он сел на пол и, быстро мигая, ничего не видя, глядел перед собою на несущиеся мимо поля.

Мало-по-малу он, однако, пришел в себя. Первой его мыслью было спрыгнуть с поезда, как кочегар: он понял, что на паровозе никого больше не осталось: поезд летел, как буря, все ускоряя ход под уклон, и никто не управлял им; так будет он мчаться все скорей и скорей мимо, станций, мимо разъездов и будок, пока не столкнется где-нибудь с другим поездом или пока не слетит с рельс, не рухнет где-нибудь под откос. Пока не сойдет с рельс! И тут Сашутка ясно припомнил разговор человека в шинели с другим; тот, приехавший на товарном, сказал, что кто-то снимет полотно на десятой версте. Сашутка не понял тогда, о каком полотне идет речь; ему показалось, что о том, из какого шьют рубашки. Но теперь-то он понял все: они говорили о железнодорожном полотне, о рельсах. Кто-то снимет рельсы на десятой версте от станции. Кто же? Конечно, бандиты. И этот человек в шинели тоже бандит! Он хотел сбросить машиниста и кочегара с поезда, чтобы те не заметили разобранных рельс и не остановили вовремя поезд. А потом хотел соскочить сам. Так оно и вышло: на паровозе нет никого, через десять минут будет крушение, и от поезда останутся только щепки. Надо спрыгнуть!

Сашутка перегнулся с площадки и невольно зажмурился: гудела земля под ним; поезд мчался, как бешеный: вихрь, грохот, непрерывный железный вой. Куда же прыгать? Разобьешься вдребезги!

Он откачнулся назад. Что делать, что делать? Ведь впереди верная гибель. Уж там не спасешься. Как страшная железная гора, обрушится поезд с насыпи. А здесь, здесь еще есть надежда. Посильней только прыгнуть, вперед! Надо решаться! Как лед стали руки и ноги. Забилось сердце часто-часто. Вспомнился тятька: милый тятька, зачем, зачем я тебя не послушался? Лёнька, рогатка, лягушки в пруду, — все это пронеслось как ветер, как облако мимо глаз.

И вдруг Сашутка, уже совсем приготовившись прыгать, вздрогнул, охнул, растерянно опустился на площадку. Ну, хорошо, он выскочит. Быть-может, спасется. Быть-может, останется жив. А другие? А поезд? Там, за его спиной, целых двадцать вагонов, и в десяти из них люди, много людей, — большие, взрослые, старые и такие же маленькие, молодые как он. Они все летят, летят, мчатся с бешеной быстротой — прямо к смерти. Пройдет десять минут, и все они в куче железа, дерева, обломков, комьев земли будут стонать, умирать, корчиться в страшных муках. И он, Сашутка, знает это — и хочет удрать. Хочет спастись сам, а их бросить. Ведь никто, никто из них не знает, что случилось на паровозе. Никто. Все сидят спокойно по вагонам, говорят, смеются, шутят, целуют детей. Один только Сашутка знает, что их ждет впереди.

«Надо спасти!» подумал Сашутка, и вмиг ему стало легко, не страшно, даже как будто весело. Что же! Умирать, так уж всем! Но остаться в живых и всю жизнь потом вспоминать, что убежал как трус, как бандит, бросив сотни людей умирать! Нет, как можно так жить? Ведь он сумеет, сумеет! Ведь не даром же он сын машиниста!

Осталось еще целых десять минут. Времени очень много. Скорей же, скорей! Зевать нечего.

Как обезьяна, вскарабкался он по столбику к самой крыше вагона; вагон кидало в стороны, трясло. Ухватившись за край крыши, повиснув между тендером и вагонами, Сашутка висел на волоске от смерти: вот-вот сорвется вниз! Но недаром умел он и по деревьям лазить! — «Надо спасти!» — Эта мысль дала ему сил и смелости. Притянувшись на мышцах, он грудью лег на край крыши; одной рукой перехватил подальше, оперся на нее, подтянулся; вот уж он плотно лежит всем телом. Пополз по крыше, отодвинулся от края, перевел дух. Готово! Теперь самое трудное сделано. Осталось пустое: перепрыгнуть на тендер; если промахнется, не долетит, — попадет под вагон. Ну, что же! Значит, такая судьба! Все равно: и так, и так — конец один!

Плохо, что поезд летит так быстро: ветер прямо в лицо; перепрыгнуть надо какой-нибудь аршин, а прыжок рассчитывать приходится на три аршина. Ну, вперед! Стал на самый край. Грохочет, ревет внизу. Впереди — черная груда угля на тендере, а за ней — пустая паровозная будка. В ней рычаги и краны. Добраться бы только до них, а там — увидим, чья возьмет!

Хоп! Ух! Как рявкнуло в ушах! Как оглушило! Крутится, вьется, дрожит под ногами. Ничего не поймешь! Долетел или нет? На тендере он или на том свете? Полон рот какой-то соленой каши. Тьфу! Руки скользят. Стоп, застряли! Перестал катиться куда-то вниз. Огляделся. Понял.

Лежит он на куче угля. Ноги висят с тендера вниз. Хорошо, что завяз руками в угле, а то бы так и соскользнул под колеса. Закарабкался дальше, выше, на уголь. Теперь прочно. Вот и на самом верху. Стой, дай отдышаться!..

Батюшки, минут пять уже прошло! Скорей, скорей, не то опоздаешь. Кто их тут разберет, эти рычаги и колеса! За который дергать, чтобы остановить поезд? Сполз Сашутка в паровозную будку, стоит весь черный, дрожит, как в ознобе, зуб на зуб не попадает. Начал хвататься то за тот, то за другой рычаг, — голова кругом идет. Помнил ведь раньше, не раз с отцом ездил на паровозе, глядел, допытывался. Свистеть ему даже отец не раз позволял. А теперь, когда надо, ничего не поймешь, ничего не припомнишь!

В ужасном отчаянии выглянул Сашутка в окошко. Промелькнул верстовой столб. Цифры до десяти Сашутка знал хорошо. Увидел ясно страшную-страшную цифру 9. Осталась еще одна только верста! Полторы минуты! И если он не найдет нужного рычага — погибли все: и поезд, и Сашутка, и сотни людей!

В ужасе схватился он за свисток. Заревело, завыло над головой. И когда заревело, как обухом ударило по затылку, как будто отец обругал его за непонятливость, за глупость, за невнимание. Вспомнил сразу и явственно: после свистка отец берется вот за этот рычаг. Схватил его, дернул из всей силы; еще потянул, еще и еще.

Сильно дрогнул весь паровоз; зашипело страшно, заскрежетало. «Тормоз!» — понял Сашутка и выглянул в окошко. Замедлили свой буйный бег вокруг поезда деревья, кусты. Сашутка тянул еще и еще: шипело, толкало, выло. А впереди, на насыпи, как из земли, появилось человек пятнадцать, — шагах в пятистах; они что-то кричали, бежали, махая винтовками, к поезду. «Бандиты»! — догадался Сашутка. Сейчас будет крушение! Сейчас все полетит вверх тормашками! Сильнее, сильнее!

Он изо всей силы тянул рычаг. Поезд совсем уже остановился. И тут вдруг понял Сашутка: что же толку! Бандиты вскочат на паровоз, сбросят Сашутку, все равно устроят крушение. Как же быть? Как быть?

«Контр-пар!» — сказал вдруг голос отца так явственно, что Сашутка даже вздрогнул: на миг показалось, что отец здесь, за его спиной. Но нет, отца не было, это вспомнил Сашутка, так говаривал тот кочегару, когда ездил на маневровом паровозе. И после этих слов кочегар хватался за этот вот кран, за этот рычаг, делал так и этак, — и паровоз катился обратно.

«Вспомнил, все вспомнил! Ну, скорей контрпар!».

Всем телом навалился он на рычаги. Паровоз вздрогнул, заскрипели мучительно поршни, загрохотали буфера далеко за спиной. Сашутка глянул в окно: отступали, пятились от него деревья; далеко впереди бежала кучка бандитов; но странно, — бежали они изо всех сил, но, казалось, земля уходит из-под ног, будто кто-то невидимый тащит их за волосы назад. Все скорей летели к ним деревья по сторонам. Поезд несся задним ходом.

Сашутка глянул назад, на поезд. Два кондуктора бежали к паровозу; видно, испугавшись остановки, решили узнать, в чем дело. Вдруг захлопали где-то выстрелы. Сашутка обернулся в другую сторону. Бандиты стреляли по поезду. Он успел заметить, как прыгнули кондуктора на площадку вагона. Пули засвистели мимо. Несколько пуль щелкнуло, как горох, по обшивке паровоза. Сашутка поскорей спрятался.

Он сел, как подкошенный, на пол. Зубы стучали, в голове билась тяжелая горячая волна. Но сердце сжималось огромной, нестерпимой радостью. Жив, жив! И все целы, весь поезд, все люди — старые, молодые, бородатые, дети! И сделал это он, Сашутка, который ехал к Лёньке стрелять из рогатки лягушек, которого отец дома выпорет за баловство! Уж наверное выпорет! Не сдобровать! Теперь все узнали, что Сашутка ехал на паровозе!

Все скорей и скорей неслись деревья, кустарники, будки, верстовые столбы. Телеграфные столбы мелькали, как спицы забора. Уже пронеслась знакомая будка на первой версте. А Сашутка все еще сидел на полу, разинув рот, бледный, замазанный углем, широко улыбаясь, как пьяный.

Вот водокачка. Знакомая куча шлака. Платформа. Люди бегают по ней, суетятся. Начальник станции, кассир, стрелочники. А вот и тятька! Сашутка сидел и хохотал как безумный. Они увидали его. Бежали за поездом, выли. Он ничего не понимал, ничего! Разве он не все еще сделал?

Когда исчезла из глаз платформа, Сашутка опомнился. Батюшки, куда же он едет? Стой, стой! Но теперь спокойно и деловито, как мастер своего дела, как опытный машинист, подошел он сразу к нужным рычагам и кранам, повернул здесь, нажал там, гордо и весело дал свисток. Раз, другой, третий. Облако пара окутало паровоз. Зашипел, запыхтел, остановился, двинулся вперед, — теперь опять к станции. С веселыми, долгими свистками подъехал Сашутка к платформе. Стоп!

Люди бежали со всех сторон. Со станции, из поезда, с поля. Неслись со всех ног, сломя голову к паровозу. И впереди всех бежал высокий черный человек с длинной бородой, сашуткин отец, машинист.

Сашутка гордо стоял в дверях паровозной будки. Сиял, как солнце, всей своей замазанной углем и сажей, исцарапанной рожей. Глядел, широко улыбаясь, на толпу народа внизу, у его ног.

— Сашутка! Откуда ты, разбойник, озорник, на паровозе? Выпорю, вот те крест, разложу и выпорю! — кричал отец, подбегая к ступенькам.

И вдруг, долго-долго посмотрев на сашуткину черную рожу, странно всхлипнул, заплакал, протянул руки к нему:

— Сашутка! Маленький мой сыночек! Да знаешь ли, глупый, что ты наделал? Нам кочегар с разъезда по телеграфу сказал о бандитах. Да ты-то откуда на паровоз попал? Ведь ты пятьсот человек, цельный поезд от лютой погибели спас! Сыночек мой милый!

И когда Сашутка спрыгнул прямо с площадки паровоза в его крепкие черные руки, он прижал его к своей груди сильно-сильно, будто хотел навеки прильнуть к нему, и понес, смеясь и плача, через толпу. А за ними бежали люди, прыгали, махали платками, теснили их со всех сторон.

— Сыночек, сыночек мой! — повторял машинист, целуя Сашутку, — проси всего, что хочешь, — все сделаю для тебя!

Сашутка посмотрел кругом гордо и весело:

— Хочу, чтобы ты меня больше никогда не порол кушаком, — ответил он важно, — а еще хочу быть машинистом. Хорошо быть машинистом!

Л. Остроумов. На паровозе. Рассказы. Рисунки А. Могилевского. Новая детская библиотека. Средний и старший возраст. М.-Л.: Государственное издательство, 1927

Добавлено: 27-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*