Народный суд

Репертуар Театра КБФ

(Рассказ)

Вот при каких обстоятельствах я узнал о существовании капитана Крафта.

Дело было так. Сидя на садовой скамейке, один из нас прочитал вслух газетное сообщение о высылке немецких фашистов из страны, расположенной в Южной Америке.

Внезапно сидевший в одиночестве на соседней скамье не первой уже молодости человек повернулся к нам.

— Сдается мне, — сказал он, — что еще одна земля уходит от капитана Крафта.

Признаться, мы, проживавшие тогда на одном из курортов, впервые услышали это имя.

Человек, произнесший фразу, отдыхал, как выяснилось, в ближайшей здравнице моряков. Его огрубевшее от ветра, простодушное и лукавое вместе с тем лицо показалось нам любопытным, и мы попросили его объяснить нам свои слова.

— Я думаю, — так начал он, присаживаясь на нашу скамью, — что уже исполняется приговор над капитаном Крафтом. Вам надо знать, откуда пошла эта история, о которой столько говорили у нас и конец которой еще впереди. Можно сказать, что она началась на моих глазах и даже при моем участии. Он был просто сволочь, этот капитан. Он был мерзавец даже рядом со своей командой, а уже они сами по себе были мерзавцы. На своем быстроходном судне «Гретхен», окрашенном в черный цвет, он привозил из Германии машины для бурения, вакуумные аппараты и горное оборудование для; рудников. Обратно он забирал с собой бочки с керосином, марганцевую руду, за которой заходил в Поти, и дерево самшит, твердое, как железо.

Я спрашивал себя, зачем он взял кочегаром на судно негра. Должно быть, из-за презрения к черному. Скорее всего, что именно так. Вероятно, он чувствовал себя: еще белее, когда видел черного рядом с собой.

Так вот, восемнадцатого июня «Гретхен» приходит в порт, а девятнадцатого мы встречаемся с негром на бульваре. Мы встречаемся с ним на бульваре, мы, два кочегара, под пальмами и начинаем говорить друг с другом на ста двадцати языках сразу, так как каждый из нас знает только по одному слову па всех языках.

Таким образом, подружившись, мы идем в духан, где продолжаем наше знакомство. Но не успеваем мы выпить по второму стакану, как открывается дверь, и в помещение входит капитан Крафт с сигарой во рту. Он пускает дым, как пароход. Он замечает своего негра и произносит слова, которые мне противно здесь повторять, но которые значат: пошел вон, черная собака, пока я не переломал тебе ребра.

Но так как в духане ни черных, ни других собак не было, то я без труда догадался, кого он имеет в виду. И я стал объяснять ему сущность дела сообразно советской точке зрения на этот вопрос. Но капитан начал нас обоих ругать и говорить такое, что на всех ста двадцати наречиях мира, за исключением пятидесяти языков нашего союза, означало в переводе, с одной стороны, черный, а с другой стороны — поганый, и, как ни странно, выходило так, что у нас это два разных, слова, а у них — одно. И он стоял перед нами пышный, как павлин, и гордый, как индюк, и пускал дым кольцами нам в лицо.

Но негр, этот забитый африканец, не знающий, что такое советская власть, хотел покорно встать, и он ушел бы из духана, если бы я не посадил его обратно.

— Ах, ты не понимаешь?! — сказал капитан Крафт. И он начал действовать кулаками. Через минуту негр лежал на полу.

Я думаю, что он нарочно свалился, чтобы капитан перестал его бить. Но тот, озверев, стал топтать его ногами. В эту самую минуту я и выбил из зубов капитана сигару, но он лягнул меня ногой в самый низ живота, что является невыносимой подлостью.

И пока я корчился, согнувшись дугой, и перед моими глазами летели искры, — негр уже был избит так, что, будь на его месте другой, можно было бы посылать за гробовщиком. Из носа его текла кровь, в груди раздавалось клокотание, и он выплевывал один за другим зубы на пол. Три человека держали капитана за руки. Он был еще бледнее обычного, но продолжал улыбаться, как ни в чем не бывало. Когда я увидел эту улыбку, то чуть не заплакал, сожалея о том, что с самого начала не ударил его стулом. Но было уже поздно, так как в духан вошел милиционер и начал составлять протокол.

На следующий! день состоялся суд, о котором, наверно, деды будут рассказывать внукам, и если я что-нибудь позабыл, то, значит, у меня не было глаз и ушей.

На главном месте за красным столом сидел судья Георгий Лордкипанидзе, о котором сказано, что он был самым справедливым судьей города Батуми. В одной руке он держал колокольчик, а другой руки у него не было вовсе. Ее отсек ему саблей басмач, и она осталась в песках Самарканда. Казачий конь втоптал его ухо в болото под Перекопом. Лордкипанидзе был судьей в городе Батуми. И тот, кого он спрашивал, отвечал правду, — хотел он того или не хотел. И если судья говорил: «Виновен», то это было так.

Мы все стояли во весь рост, когда вошел суд, и никто не садился до конца, потому что стоя в комнате помещалось больше людей. Мы были грузчики и матросы, рабочие с чайных плантаций и. те, что прибыли с рудников. От нас пахло нефтью и розами. Мы смотрели во все глаза на судью и ждали от него справедливости.

А на дворе под солнцем толпились те, кто не попал внутрь, и тот, кто был впереди, рассказывал заднему все, что он видит и слышит.

По правую руку судьи сидел русский рабочий с нефтепровода, а по правую сторону — женщина, снявшая недавно чадру.

— Вы, — спросил судья через переводчика, — Ганс-Христиан Крафт, владелец и капитан торгового судна «Гретхен»?

— Да, — отвечал он через переводчика с таким небрежным видом, как будто он был перед судом только свидетелем.

— Вы, — спросил судья, — признаете себя виновным, в том, что избили этого человека без всяких к тому поводов с его стороны?

— Нет, — отвечал капитан так, словно все это мало его касалось.

Но судья повернулся к секретарю, и тот огласил показания врачей, перечисляющие раны избитого. И пока он читал, капитан улыбался своей паскудной улыбкой, за которую, думается мне, суд должен был бы карать особо, хотя наказания за скверные улыбки не предусмотрены у нас. Но судья только спросил:

— Значит, не вы избивали этого человека?

— Нет, — отвечал капитан, и мы ждали, что он станет врать и выкручиваться. — Нет, — отвечал он, — здесь ошибка. Я не бил человека. Я вздул негра.

Вы понимаете, он объяснял разницу. Он и не думал выкручиваться.

Тогда мы все начали горячиться, считая, что уже пора выносить приговор, но судья позвонил и колокольчик и пригрозил очистить зал.

— Кто же тут человек, по-вашему? — спросил он у капитана.

И капитан ответил, посмотрев на негра, на женщину и на всех пас, что стояли в зале.

— Здесь, — сказал капитан Крафт, — всего один человек, не считая моей команды.

Он говорил о себе, этот разбойник. И вся его отпетая шайка стала ему подпевать. Мы все — аджарцы, грузины, русские, армяне, тюрки — не были для него людьми. Поднялся такой шум, что ему могло показаться, будто он на своем пароходе, а кругом шторм в двенадцать баллов и сейчас его выбросит на скалу. Но судья сказал: «Суд уходит на совещание». И пока суд совещался в своей комнате, а мы тут обсуждали — дадут ему высшую меру или нет, он улыбался нарочно, чтобы выразить нам презрение. Тут вернулся судья. Он велел нам встать, но мы и так все стояли, и судья прочитал приговор.

Я не ручаюсь за точность выражений, но вот что я помню твердо.

Суд устанавливал избиение на почве расовой ненависти, что является преступлением против народа, а потому по всей строгости законов районный народный суд города Батуми постановил именем Республики пожизненно запретить капитану Крафту вступать на советскую землю, принадлежащую народу, а его судну входить в советские порты.

И по гроб жизни нога Христиана Крафта не могла коснуться народной земли согласно приговору районного суда города Батуми, потому что судья этот был народным судьей. Уже в эту минуту капитан перестал улыбаться. Но тут началось волнение в задних рядах, и к столу пробился портовый грузчик Арсен Кайшаури, который во всех вопросах любил доходить до самого конца и желал наперед застраховаться и все предусмотреть, чтобы потом не вышло ошибки.

— Один вопрос, — сказал Кайшаури, — я имею вопрос к суду: как будет потом, когда вся земля станет народной? И будет ли ему запрещено вступать на народную землю во всем мире, так как доподлинно известно, что не за горами день, когда вся земля будет принадлежать народу?

Тут все мы заметили, что судья улыбнулся. А капитан перестал улыбаться.

— Да, — сказал судья, — когда во всем мире земля станет народной, ему некуда будет ступить своей фашистской ногой.

И мы все аплодировали этому справедливому решению, которое в суде называется толкованием, чему не надо удивляться, так как я говорил, что судья был хорош.

С тех пор мы не видели капитана Крафта, но будущее его ясно для нас.

Мы твердо уверены, что приговор исполнится до конца, и земля уйдет из-под ног капитана Крафта согласно постановлению народного суда города Батуми.

Вот почему, когда одной народной землей становится больше, я говорю, что одной страной осталось у капитана Крафта меньше.

Боевая краснофлотская эстрада. Выпуск III. Политическое управление Краснознаменного Балтийского флота. Культурно-массовый отдел. М.-Л.: Государственное Военно-Морское Издательство НКВМФ Союза ССР. 1-я типография Военмориздата, стр. 50-55, 1942

Добавлено: 14-03-2021

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*