Наташа Яковлева

I.

Косилов сегодня утром приехал в столицу. Ему надо было побывать в нескольких присутственных местах, в банках, повидать двух-трех нужных людей, крупных и влиятельных в биржевом мире. Всюду его принимали быстро, — щедрая раздача курьерам и визитная карточка «Андрей Петрович Косилов» мгновенно раскрывали все двери. В один день почти все главное было закончено, завтра вечером уже удастся выехать обратно к себе на Волгу. Так Косилов и телеграфировал жене: он не любил надолго отрываться от своего большого дела. Да и что собственно смотреть в столице?

Вечером Косилов пошел в оперетку. Этот театр он выбрал потому, что случайно увидел в газете объявленный бенефис Заволжской. Крупными буквами было выделено давно ему знакомое имя. Не менее пятнадцати лет назад в последний раз они виделись. Нынешняя, на всю Россию известная Заволжская была тогда совсем юной, хорошенькой провинциальной барышней. Вдумчивая, почти серьезная, очень гордая и упрямая, она еще тогда, на первых порах сознательной жизни, бредила сценой. Но о сцене она мечтала, как о служении обществу, как о каком-то самом высоком, самом священном назначении.

Косилов тогда только что кончил университет. Он работал в адвокатуре и в первые же годы стал завоевывать некоторую известность, постепенно сближаясь с крупными волжскими воротилами. Но тяжелым, кропотливым трудом далось ему его нынешнее богатство и много приходилось приспособляться,, даже подделываться, создавая себе репутацию и связи, создавая имя коммерческого человека в среде неповоротливых, тяжелых на подъем и вместе с тем алчных самодуров.

Теперь Косилов большой человек. Ему удалось провести несколько крупных дел, и гонорары в десятки тысяч он все умел вкладывать в жизненные предприятия. Теперь верили в его счастливую руку, и с ним в компанию всегда шли охотно. Косилов зорко видел вперед. Знал он, как с кем разговаривать, и все хлопоты и ходатайства в столице всегда поручались ему.

Но тогда, в те совсем молодые годы, когда Косилов постоянно виделся с Наташей Яковлевой — нынешней Заволжской, он был богат только надеждами, уверенностью в своих силах, в своем успехе. Наташа ему очень нравилась. Но, как умный человек, он хорошо понимал, что она ищет совсем другого, и не приставал к ней с любовью, — они были друзья, хорошие, искренние друзья.

И только раз, один раз, во время чарующей летней грозы, когда вся природа, казалось, звала, дразнила и заманивала какими-то далями, он стал целовать Наташу, безумно и страстно, отдавая ей весь пыл давно затаенного чувства. И Наташа ему отвечала, поддаваясь его настроению и дикой, страшной, опьянявшей грозе. И после он заговорил: понимал, что говорить не надо, и все-таки стал говорить.

Слова были куда беднее порыва. Слова были — обычные, будничные слова, самое шаблонное объяснение в любви, «предложение». Он говорил, что верит в себя и может протянуть ей руку, которая сумеет ее поддержать в жизни.

Наташа отвечала легко и просто, отвечала то, что говорила постоянно. Она ищет другого. Не другого человека, а другого жизненного пути. Она смотрела очень ласково, почти любовно, она говорила «милый», говорила, что он лучше многих, лучше всех в городе, и все-таки он такой, как все. Хочет денег, положения в обществе, семьи. А ей, ей это все нестерпимо. Чего хотела она, — эта часть ее объяснений была всегда сбивчива. Критика окружающего — обрюзгших, скучающих дам и наивно-жеманных девиц ей удавалась каждый раз. Но что надо делать самой? — Этого она, видимо, хорошо не знала. Впрочем, трудно требовать вполне сложившихся идеалов от двадцатилетней девушки.

Во всяком случае она не была легкомысленна, совсем не была, и мишура жизни ее нисколько не обольщала. Она любила говорить об обязанностях перед человечеством, о счастьи подвига, геройства, любила читать героические романы и очень увлекалась театром. В конце концов сцена и была для нее лично единственным реальным ответом на вопрос: что делать? «Да, я хочу больше всего быть артисткой», говорила она: «я чувствую в себе силу, чтобы суметь захватить публику, завладеть ее настроением. Этим можно жить, можно довольствоваться. Эгоистическое, мещанское счастье не для меня». У Наташи был очень приятный голос, и она музыкально пела, но этому она значения не придавала: артистка — это драматическая актриса.

После памятного объяснения отношения Косилова и Наташи хотя, в сущности, не изменились, хотя и сохранился у них былой дружеский тон, но виделись они уже гораздо реже. Косилов стал тогда очень энергично заниматься делами, весь ушел в их интересы, и постепенно тускнело и самое его чувство. Практический ум его умел руководить всей внутренней жизнью.

Весною ему пришлось на все лето уехать по большому делу на юг, и только осенью, вернувшись, он узнал, что Наташа покинула город вместе с гостившей летом драматической труппой, поступив к известному антрепренеру Громову на выходные роли. Это не был какой-нибудь романический побег: Наташа ушла только ради театра и будущности актрисы, ушла с вынужденного благословения родителей, которые даже обещали ее вначале денежно поддерживать.

Но скоро отец Наташи умер, мать переехала куда-то к замужней старшей дочери, и всякие известия о Яковлевых прекратились. Впрочем, лет через пять-шесть, как раз, когда Косилов был уже женихом, он услышал от одного приятеля, что Наташа Яковлева перешла в оперетку под псевдонимом Заволжской и пользуется всюду большим успехом. Приходилось после читать какие-то объявления и хвалебные рецензии, не то в Москве, не то в Киеве, слышал он, конечно, что Заволжская очень известна по всей России, удивлялся ее неожиданной судьбе, но все это мимоходом, и никогда нигде встретить ее и повидать ему не удавалось. И вот вдруг через пятнадцать лет, как раз в день его приезда, бенефис этой самой Заволжской — подруги его юности — серьезной, вдумчивой Наташи Яковлевой на опереточной сцене.

 

II.

Шла какая-то модная вещь, последняя новинка сезона со всевозможными «трюками и аттракционами». Косилов немного опоздал. Все приставные места были заняты, и он с трудом пробрался во время действия к своему креслу первого ряда, как раз перед самым выходом бенефициантки. Она появилась в амазонке с хлыстом в руке, преследуя какого-то провинившегося толстого еврея — известного комика Боярского, который что-то приговаривал на малопонятном жаргоне. Косилов знал, что это Заволжская, не мог не понять этого, так как сразу взрыв рукоплесканий встретил бенефициантку, на сцену посыпались цветы, — но вместе с тем ему невероятным казалось, что перед ним могла быть Наташа Яковлева. Да и изменилась она очевидно. Он стал приглядываться, поднял бинокль.

Женщина, несомненно, красивая, с строгими, совсем классическими чертами, ясный, спокойно дерзкий взгляд еще увеличенных гримов светлых глаз. Но женщина уже не первой молодости. Конечно, прошло пятнадцать лет. Наташе Яковлевой уже тридцать пять, она не могла остаться прежней легкой девочкой, но для него, для Косилова, были так отчетливо-странны эти первые, еле заметные признаки отяжеления — в легкой одутловатости щек, в подбородке, особенно в туго стянутом стане.

Впрочем, движения уверенные, сильные, совсем еще молодые. Заволжская вышла на авансцену и очень ясной, звучной скороговоркой начала веселые, задорные куплеты, которым аккомпанировал комик каким-то равномерным рычанием. Потом она спела красивый, очевидно, вставной романс, — голос звучал прекрасно, а главное — поражала четкость дикции. Свобода и спокойствие очень опытной артистки чувствовались в каждой ноте. Романс вызвал бурю восторга. Вслед затем начался второй дуэт с комиком, уже совсем игривый, с самыми непринужденными движениями. Заволжская производила большое впечатление какой-то особой, ей присущей строгостью выполнения. Говорят, кто хочет смешить, сам не должен смеяться. Так и у нее: строгий, спокойно-уверенный тон только подчеркивал разгул мелодии и цинизм текста. И опять-таки большой, глубоко-продуманный опыт сказывался в каждом жесте, в каждой интонации.

Только в самом конце первого действия Заволжская вновь появилась на сцене. Но какая? царственная, великолепная, вся залитая брильянтами, в белом кружевном платье, с перьями в пышных волосах, перехваченных диадемой. Да! здесь она была на месте. Далекий образ Наташи Яковлевой совсем потускнел перед этой нынешней красавицей, перед женщиной, далеко прославленной. Это была совсем другая женщина, но она была прекрасна. И Косилов почувствовал невольную радость, что в антракте пойдет к ней за кулисы, возобновит знакомство, и что она будет тоже без сомнения рада, независимо от былых далеких встреч, принять у себя Андрея Косилова, о крупных делах которого она не могла не слышать.

Действие кончилось пышным балом, царицею которого была бенефициантка и на сцене, и в публике. Ее всю осыпали цветами, ее бесконечно вызывали, из оркестра передавали подарки.

В антракте Косилов прошел за кулисы и велел передать Заволжской свою визитную карточку. К нему вышла горничная, личная горничная-камеристка и просила чуть-чуть подождать.

— Барыня переодеваются, они очень, очень рады вас видеть; я выйду и доложу вам, как будут одевшись.

Косилова позвали скоро. Он вошел в уборную, всю заставленную цветами. Было душно, как в оранжерее. Заволжская стояла перед большим зеркалом, — ей что то закалывали на платье.

— Андрей Петрович, вы ли? — спросила она, искоса бросив ему прищуренный, официально приветливый взгляд.

И вдруг, сразу повернувшись вся, так что дернулось что-то и оторвалось в юбке, она протянула ему сразу обе руки — радостно и сильно.

— Здравствуйте, здравствуйте, хороший, старый, далекий друг.

Приветствие было искренно и вместе с тем театрально, — это видимо стало у нее естественным.

В уборной были и другие. Толстый лысый старик в пенсне и во фраке, и два офицера — оба молодые, красивые, блестящие. Все трое оживленно, но полушепотом говорили по-французски.

Косилов поочередно поцеловал обе протянутые ему руки и мягко, ласковым взглядом «старого, далекого друга» посмотрел в глаза Заволжской. Они были прекрасны: светлые, русалочные, — прекрасны, несмотря даже на грим. Да, перед ним красивая женщина, еще очень красивая, очень обольстительная, но непрочность, осенняя пышность этой красоты уже как-то фатально чувствуется. Он это сразу увидел, сразу уловил во всей совокупности ее очертаний, так как он ее хорошо знал прежде, и сразу, с мгновенной яркостью памяти отчетливо вспомнил и сравнил. Но она, эта теперешняя — была куда призывнее, теплее, жизненней.

— Друг детства, Андрей Петрович Косилов, — знакомила Заволжская. — А это мои нынешние друзья — Иван Адамович Люблин, князь Каратынов, Трущобин.

Старик, оказавшийся известным, особенно в Западном крае, крупным подрядчиком Люблиным, очень любезно, почти гостеприимно, почти с видом хозяина, обратился к Косилову:

— Я вас, конечно, по имени знаю, но мне даже кажется, что мы как-то встречались. Не в Москве ли прошлым летом? А вы надолго к нам в Питер?

В дверь просунулась косматая голова помощника режиссера.

— Наталья Павловна, начинаем второй акт…

— Сейчас, сейчас, дайте заколоть платье. Андрей Петрович, вы вернетесь? — почти тревожно, опять-таки немного театрально спросила Заволжская, — непременно приходите в следующем антракте, — непременно, слышите. Я буду ждать. Мне хочется с вами говорить. Вы одни? давайте ужинать вместе. Мы вас приглашаем.

Она посмотрела на Люблина.

— Конечно, конечно, ужинать с нами, — с прежним гостеприимством хозяина, но как-то заискивающе улыбаясь, подтвердил толстый подрядчик.

Косилов вышел из уборной.

 

III.

— Пойдемте сюда к окну, Андрей Петрович; сядьте вот тут, — говорила Заволжская, встав из-за стола, где еще сидели за бокалами вина и Люблин, и те два офицера, и бритый молодой человек в смокинге, старавшийся казаться иностранцем, и две нарядных молодых женщины, артистки пока без имени, но с туалетами.

Косилов злился. Общество, в которое он попал, ему не нравилось. Не нравились разговоры, вкусы, хвастовство и какой-то все разъедающий, безграничный цинизм взглядов и оценок. За Наташу Яковлеву было обидно до слез, и вместе с тем нехорошее, злорадное чувство подымалось к ней.

Она была красива, она умела властвовать, угадывались в ней ум и душа. Зачем же она здесь? как может изо дня в день жить этой жизнью? как может мириться с настроением этих людей, называть их друзьями? Вот во что выродились в действительности ее юные мятежные мечты, ее боязнь мещанского эгоистического счастья.

Косилов много выпил шампанского. Ему это было непривычно, и он не совсем ясно сознавал свои ощущения, не мог в них вполне разобраться. Заволжская — интересный человек, он это чувствовал. Заволжская не сроднилась с окружающим — это несомненно. Чувствовал он и то, что его манит к этой женщине, что он невольно и незаметно уже поддается ее обаянию. Быть может тут главной причиной вино, быть может старые воспоминания, сознание, что это — Наташа Яковлева. Да и она, конечно, так себя с ним держит и так говорить, как говорит женщина, когда хочет нравиться.

Но у Косилова было еще и другое сложное чувство, чувство жалости и вместе с тем злорадства. Бедная, бедная Наташа, вот куда привели тебя твои героические грезы! Но вот вместе с тем и справедливая жизненная расплата за то, что ты себя считала выше других, что их простая будничная жизнь, их подневольный труд и заботы тебе казались мелкими и суетными. Вот тебе за то, что ты отказалась стать моею женой, моею подругой в жизни, видишь ли ты теперь этих выбранных тобою людей? что-ж? бери их, черпай свое счастье. Косилов хорошо видел, что она здесь своя, что она близка, пожалуй, каждому из присутствующих, а уж этому отвратительному Люблину без всяких сомнений.

И вдруг внезапно совсем новая, отчетливая мысль ярко пронизала сознание Косилова. В ней было, в этой мысли, что-то мстительно-чарующее.

«Да ведь Наташа Яковлева теперь доступна, — ее можно купить. На сезон, на месяц, очевидно, и на один день — все зависит от куша. Пожалуй, удастся даже сегодня».

Впервые он ясно сознал, что все время подходил к ней до сих пор только со старой оценкой.

Это было как раз в ту минуту, когда Заволжская подозвала его к окну, выходившему из кабинета в большую залу.

Но она заговорила сразу простым, дружеским, совсем задушевным тоном:

— Расскажите мне про себя, Андрей Петрович, про свою жизнь, про семью, я знаю вы женаты.

Она мягко охватила его своим ясным взглядом.

В Косилове поднялось опять чувство жалости, но он твердо решил ему не поддаваться.

— Что говорить обо мне, Наталья Павловна? Моя карьера — обычная карьера делового человека. А вот вы? служите обществу? владеете его настроениями? влечете к светлым целям?

Заволжская очень внимательно и серьезно смотрела на него.

— Мне не больно, Андрей Петрович, — я привыкла, — спокойно и просто сказала она: — ваши уколы напрасны, — у меня моя собственная оценка. И верьте мне: от правды, от настоящей правды мы с вами далеки, вероятно, одинаково… Но может быть вы считаете неудобным говорить со мною о своем доме, о жене?

Косилову стало стыдно. Перед ним вдруг опять воскресла прежняя Наташа Яковлева во всей своей простой и вместе с тем мудрой загадочности. Но только манила она и влекла куда сильнее и неотразимей. Много новых слов, даже откровений, казалось, могла дать ее близость.

Косилову захотелось высказаться, заставить себя понять, вызвать на полную откровенность, на большое доверие.

— Нет, нет, Наталья Павловна, если это вас интересует, я буду говорить, охотно, долго, я все расскажу вам. Я хочу говорить, чтобы вы поняли, как вы ошибались, как вы ошиблись. Может быть, правда и недоступна, но все же она ближе ко мне, к моей семье, к моим делам, чем к этому, — он сделал жест в сторону стола. — Я хочу с вами говорить, мне есть что сказать, — опять повторил он, видимо, не находя слов от избытка теснившихся мыслей и не зная, с чего начать.

— У меня есть жена, которую я люблю и глубоко уважаю; может быть, я безумно влюблен не был, но это дано не каждому. У меня есть семья, есть дети — сын и дочь. Коле еще девять лет, но я сделаю из него человека, он будет таким, какие люди нужны нам. Я доверяю жене, ее уменью воспитывать, она сумеет воспитать дочь серьезной и честной девушкой, которая получит и даст прочное счастье в жизни.

Опять что-то злое, мстительное почти невольно проскользнуло в тоне Косилова.

— А мои дела, — продолжал он возбужденно: — вы их наверно себе представляете, как одну нескончаемую, вечную погоню за наживой? Но это совсем не так. Я конечно много получаю за свой труд, за инициативу, таков весь строй жизни. Но я и дело делаю, большое, государственное. Мы должны бороться за жизнь, должны богатеть, и Косиловы нужны. Но это не все. Я не эксплуататор, я сам всегда, повышаю оплату труда. Это мое правило конкуренции. Где Косилов — там можно работать, туда идут. А сколько я делаю совсем даром, сколько раздаю. Я не хвастаться хочу, Наталья Павловна, хочу, чтоб вы поняли, что я живу не напрасно, что и в моей работе есть доля вашего «служения человечеству».

Заволжская смотрела очень внимательно, чутким, любопытным, каким-то совсем девическим взглядом. «Уколы» ее не трогали.

И Косилову было за них стыдно, и такою дорогой, такою близкой, такою родственной показалась эта женщина. Он мягко и нежно взял ее за руку и близко взглянул ей в глаза. «Дорогая, желанная», — едва не сорвалось с языка. — «Какая красивая, какая загадочная, пьянящая, как много может сказать», — быстро проносилось в его захмелевшем мозгу.

— Говорите, я слушаю, — полушепотом сказала Заволжская.

— Ах, Наталья Павловна, — внезапным порывом вырвалось у Косилова: — если-б это вы были со мной, если-б идти с вами рука об руку, если бы тогда…

Его прервал общий взрыв хохота за столом и резкие, противные взвизгивания одной из дам.

И Косилов вдруг сказал то, что минуту раньше, вероятно, сказать не думал. Этот хохот и крик болью отозвались в его сердце, и кровной, неотмщенной обидой вдруг показался былой отказ Наташи.

— Если бы вы знали тогда, видели вперед, что будет с вами потом, что вас ждет в жизни…

— И я предпочла бы стать m-me Косиловой? — спокойно сказала Заволжская: — нет, Андрей Петрович, не предпочла бы…

— Откровенность за откровенность, — как-то глухо произнес Косилов. Он совсем плохо отдавал себе отчет в своих настроениях.

— Но разве вы не видите, — вдруг заговорил он, как бы внезапно уловив как раз то, что было надо: — разве вы не видите, где, среди кого вы живете? Опереточная сцена?.. Вот так призвание!.. Пусть Косилов вам не нравится, но ведь есть же святые обязанности женщины, — жены, матери, общественной деятельности, благотворительности! Есть же наконец какие-нибудь святыни!..

В Косилове, незаметно для него самого, вдруг проявился типичный представитель среды, в которой он прожил, ее официально объявленной морали. Он как-то совсем потерял равновесие, стал вдруг непонятно грубым.

— А что вас ждет впереди? через пять — десять лет? Почетное амплуа комической старухи… А теперь? Заискивания у богатой публики? Вынужденные связи? Вас покупают.

Заволжская встала.

Косилов сразу спохватился, сразу покаянно понял всю неуместность, все неприличие своих слов. Кому? Этой мятежной, загадочной, быть может, потерявшейся, — этой дорогой, любимой женщине.

— Наталья Павловна, милая, родная, я говорю глупости, я пьян, — кинулся он к ней: — я ваш друг, доброжелатель… Я люблю вас, хорошо, искренно… Как прежде… — прибавил он почти шепотом.

Заволжская остановила на нем свой спокойный, ясный взгляд.

— Купить можно, Андрей Петрович, и меня, и вас, и другого. Весь вопрос — какими соблазнами. Настоящие святыни только у героев, а у нас с вами, у нас — святыни условные…

Она сказала это спокойно и просто и затем вдруг шагнула к нему совсем близко и, вплотную прижавшись, прошептала тяжело и страстно:

— Я хочу быть сегодня с тобою, — ты поедешь меня провожать…

И, мгновенно оторвавшись, она вышла на середину комнаты и громко обратилась к сидевшим за столом:

— Я очень устала и сейчас уезжаю; Андрей Петрович меня проводит.

Опасным блеском опытной хищницы вдруг загорелись ее светлые глаза.

 

IV.

Только через неделю Косилов выехал к себе на Волгу. Он телеграфировал жене, что задержан делами, и готов был остаться еще дольше.

Но Заволжская сама уезжала на днях в Киев вместе с Люблиным.

— У нас с вами святыни условные, — повторила она те-же слова на вокзале, провожая Косилова.

— Не поминай лихом, когда будешь лгать жене, — прибавила после, когда поезд уже тронулся.

И трудно сказать, торжеством или грустью светились ее глаза под темной вуалью.

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 17-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*