Не обещалась

Давно поговаривали, что в доме Чигиревых несогласие.

Молодая парочка, повенчанная несколько месяцев тому назад, как-то сразу обратила на себя внимание.

Ни оп молодой, ни она еще совсем юная не были, как замечали окружающие теми, какими-бы должны быть.

Вот и сейчас, хмурый, с книгой в руках, Чигирев, дымя папиросой на вопросы Леночки — супруги отвечал нехотя. Нервничал и, чуждаясь ее, — думал.

Думал о тех милых Чеховских сумерках, о которых говорила книга. Все это доставляло ему неизъяснимо большее удовольствие, чем она, — эта Леночка.

 — Ах, да оставь пожалуйста! — обмолвился наконец Чигирев. — Роман наш кончен. Я верил, любил. Жизнь впереди. А это, Лена, — вопрос. Дай мне минуту размышления, — уйди, и поверь, это лучшее, что ты для меня сделаешь. Лена уходила. Вслед затем до слуха Чигирева доносились звуки рояля. Музыка, — этот мир звуков, если может поставлять удовольствие, то как-же она противна сейчас мне, бросая книгу, негодовал Чигирев.

Так повторялось каждый день.

Чигирев был один из многих. Простоватый, веривший в лучшее будущее, с тою лишь разницею, что это лучшее будущее непременно хотел найти в собственной жизни, и возможно скорее.

Будучи гимназистом, он мечтал о лучшем будущем в студенчестве. Став-же в среду такового он его не находил. Чигирев был настолько-же эгоистичен, — насколько и добродушен.

Большой ему невезихой была его чрезмерная доверчивость.

И полюбив, Чигирев, отдался всей страстью первой любви — своему идеалу. Был-ли то его идеал, он не отдавал себе в том отчета. Он чувствовал только, что Леночка ему нравится, что во чтобы то ни стало должна стать его женой. Лишенный-же способности ухаживания, Чигирев, с чисто «Некрасовской застенчивостью» вил свое гнездо так, — как строят дом не запасшись материалом.

Планы постройки были причудливо заманчивы. В мечтах уже планировалось расположение комнат, а фундамента еще не было.

Она-же. Кто-она?

Сначала смазливенькая шалунья Леночка. — Потом Леночка — супруга.

Затихли звуки рояля, и Чигирев услышал, как сорвавшаяся крышка отдала эхом удара.

Он вздрогнул.

— Так и моя жизнь вздрогнет когда-нибудь, — подумал Чигирев. А что дольше?

Лучшее будущее? Радость? Счастье?…

———-

В богатой, устланной коврами гостиной, Чигиревых, было уютно семейно. Среди гостей находился и батюшка, повенчавший Чигирева с Леной.

Молодая хозяйка, с особой заботливостью относившаяся к супругу, казалась очаровательно нежной подругой.

Положительно нельзя было подметить той деланной заботливости, каковая, в сущности, была в ней.

Как талантливый актер, она играла свою роль превосходно. И внутренние переживания, Чигирева, — это нервное подергивание плечами, оставалось тайной для окружающих.

Чигирев решал в душе сложный для него вопрос.

Сегодня, именно сегодня, надо выполнить то затаенное, которое крепко засело в мысли.

Разговор на досаду шел на докучливые темы. Говорили о воздухоплавании, о злобах дня, и никак не мог, Чигирев, подыскать подходящего момента к поднятию мучивших его вопросов.

В комнате становилось душно, и дым, от уничтоженных в изрядном количестве папирос, ел глаза.

Это обстоятельство заставило перейти гостей в соседний с гостиной зал. Добродушный батюшка уже привстал с кресла, как Чигирев, жестом руки, дал ему понять, чтобы тот остался.

Массивная гостиная лампа под темным цветным абажуром бросала приятный полумрак вокруг, что настраивало на мягкий тон речи, и Чигирев, почти шепотом, обратился к священнику.

— Отец Павел! — я решился наконец побеседовать с вами кое о чем, в котором, вы для меня, являетесь человеком, более или менее, компетентным.

Все, о чем спрошу вас, не примите за шутку, не хочу, чтобы оно оставалось и тайной.

Веселая болтовня, доносившаяся из зала, мешала хорошо слышать батюшке, Чигирев, и последний, пересев ближе к нему, продолжал.

— Не смею назвать себя религиозным, но, было время, и очень недавно, когда я детски верил. Когда обряды церкви, таинства, считал насущной необходимостью христианина. О первом, совершенном надо мною таинстве, — Крещении, я, конечно, не помню, как и большинство не помнить его. Ведает-ли младенец, что над ним творят?

Зато последующие таинства — покаяние, причащение, а в особенности брак, совершаемый над сознательным уже членом церкви, не могут быть забываемы.

Оставляя в стороне два первых, коснусь последнего, — т. е. таинства брака.

Шесть месяцев назад я стоял пред алтарем церкви с той, которая, слышите, так весело сейчас щебечет. Чигирев указал рукой в зал. Вы нас венчали. Помню, как спрашивали нас: — «не обещался-ли»? — «не обещалась-ли»? Наши ответы были — «нет».

Скажите-же теперь, отец Павел, — если нужен был тот опрос, то, как надо понимать полученные на него ответы? Как надо смотреть на это «нет»? Что это клятва, или же простое соблюдение формальностей при бракосочетании? И если бы услышали вы вместо «нет» — «да», — продолжали-ли-бы вы обряд венчания?

Поразила-ли батюшку неожиданность вопроса, чувствуя-ли себя в этом новом для него, не совсем подготовленным, он ответил не сразу.

— Видите-ли, друг мой, — все, что говорится в церкви, должно быть святой правдой. Вот почему, и полученные ответы жениха и невесты, я согласен понимать, как клятву. Что же касается вопроса: продолжал ли бы я обряд венчания получив в ответ от того, или другого. из бракосочетающихся, вместо нет, — да, то, за все мое пастырское служение, за всю мою, так сказать, практику, всегда было «нет». Но возможно, что продолжал-бы услышав и «да», так как, чистосердечное признание не осквернило бы таинства брака. Конечно, это могло бы быть только в том случае, когда венчающиеся стороны ничего-бы не имели против полученного ответа.

— Если так, то вот что, отец Павел!  —  заволновался Чигирев. — Бывают случаи, и не единичные, когда вместо святой правды перед алтарем церкви произносится ложь. Таинство брака таким образом оскверняется. Мало того, произнесенная ложь, могущая быть доказанной в последствии фактически, не принимается во внимание блюстителями веры Христовой, и обманутой стороне, для расторжения брака нужно еще найти трех свидетелей, — зачастую, — лжесвидетелей.

Такая бутафория, отец Павел, недостойна православной церкви.

Клятвопреступление у нас карается, а ложь пред алтарем, вместо святой правды, как-бы поощряется. Скажите, разве-бы уронило нравственность, если бы ответы жених и невеста давали обдуманно, — отвечая за них?

Смекнув в чем дело, отец Павел, глубоко вздохнул. Пристально посмотрел он в лицо Чигирева, чувствуя, что говорил тот правду и, не нашел ничего более, как пообещать ему разобраться по книгам церкви, отыскать в них ответы, на вопросы Чигирева.

Но не нужно было их Чигиреву. Он чувствовал, что нет, в сущности, уже брака. Нет впереди ничего, что скрасило-бы его семейную жизнь. Он знал, что любовь, та первая любовь, не повторится. Той же грязной истории, которая послужила-бы ему к «счастью», с другой, он не хотел.

Мастерская игра Лены взвинтила вдосталь нервы Чигирева.

Все окуталось пред ним какой-то дымкой. Нервной, неровной походкой, вошел Чигирев в зал.

Момент, и… звук выстрела оборвал мелодию.

Лена, с прострелянным виском, склонилась корпусом на клавиатуру рояля.

— Что вы наделали? —  голосом, полным отчаяния, крикнул отец Павел.

— Я, — швыряя револьвер в сторону, ответил Чигирев, — я убил освященную церковью ложь. Я казнил клятвопреступницу. Вы, господа, обращаясь к гостям, будьте свидетелями моего дела. Бог мне судия. А там… по какой статье, не все ли равно?

…Там будет правда.

Ложь-же, святая ложь, уничтожена.

Дьявольский хохот, Чигирева, раскатился по зале. Жутко страшное что-то почувствовали за минуту пред тем веселившиеся гости.

В глубокой задумчивости, с поникшей головой, стоял перед трупом отец Павел.

…Свершилось таинство смерти.

Чигирева судили. Попавшиеся ему вскоре после брака письма Лены, свидетельствующие о ее, до и после брака, связи с другим, послужили материалом для защиты.

Дело слушалось при открытых дверях.

Переполнившая зал публика жадно следила за ходом процесса.

Громовая речь прокурора, и полная неподдельной искренности речь защитника, приближали финал.

— Ваше последнее слово, подсудимый!

— Меня обманули. Разбили мою жизнь. А я разбил ту горькую чашу, которую предстояло мне выпить. Судите меня, господа, по совести.

Вердиктом присяжных заседателей Чигирев был оправдан.

Александр Клеченов. Штрихи. Кострома: Типография А. С. Азерского, 1912

Добавлено: 20-11-2021

Оставить отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*