Неосужденная

Принято считать, что на волжских пароходах обыкновенно бывает весело. Отправляйтесь хоть совсем один: или встретите приятных для себя знакомых, или в дороге познакомитесь, — во всяком случае, составится очень милое общество с молодыми, занимательными женщинами. Чудный воздух, теплые летние ночи, красивые виды, хорошая обстановка пароходов, — все это дает соответствующее настроение, веселит, сближает…

Я очень люблю нашу пышную Волгу и путешествие вдоль ее берегов — с древними монастырями на севере, с лесами Симбирска и декоративностью самарских дач, с пустынными холмами южного плеса, — только милого, интересного общества мне на Волге наблюдать не приходилось. Что же касается привлекательных молодых женщин, то об одной из таких встреч я предполагаю сейчас рассказать. Впрочем, лично меня эта встреча нисколько не затрагивала.

Шли мы вверх из Царицына, и вот уже третьи сутки по всему нашему пути моросил мелкий, непрерывный дождь. Стерлись очертания и краски берегов, было сыро и скучно. Приятеля одного я все-таки встретил, — самарца, с которым не виделся с университетских лет. Он, как и я, сел в Царицыне и направлялся по каким-то своим делам в Нижний. Но общих интересов нашлось у нас мало, и, несмотря на старое товарищеское ты, разговор клеился очень вяло и непрочно.

Только на четвертый день утром впервые проглянуло солнце. Я вышел на палубу подышать, — воздух был чистый и свежий, яркой сочностью манила береговая зелень. Я стал описывать знаменитые пароходные круги по палубе, рьяно и настойчиво, чтобы использовать хорошую погоду. Навстречу мне попалась молодая, хорошо одетая дама, которой раньше не было. Очевидно, села в Самаре, куда мы опоздали и пришли уже почти ночью.

Это была довольно высокая и немного полная блондинка с очень свежей кожей и красивыми чертами. Помнится, — я тогда же подумал: вот и погода прояснилась, вот и интересная спутница. После нескольких встреч лицо мне показалось знакомым, — в сумерках воспоминаний рисовался какой-то близкий ей образ: видел уже я где-то и эти спокойные голубые глаза, и этот гордый очерк губ. Конечно, видел.

Шла она быстро, уверенным и четким шагом, — чувствовалась в походке смелая, энергичная воля. Одета была без смешной в дороге разряженности, но модно, изящно, как одеваются в русской провинции очень немногие: темный суконный костюм ловкого, умелого, совсем не самарского покроя, канотье темно-лиловой соломы, мастерски пригнанная обувь.

«Где же я ее видел?» — вертелась в голове назойливая мысль. И, наконец, мне удалось вспомнить.

Я не только ее видел, я даже с нею вместе ужинал: было это не в Петрограде, а еще в Петербурге, в один из больших скаковых дней, летом, — вероятно, года четыре назад.

Нам устраивал ужин владелец известной конюшни, взявший тогда большой приз, и на этом ужине был многим хорошо памятный делец и волжский капиталист Ефим Таращин, который застрелился, — кажется в том же году осенью. Таращина знали на Волге и в столицах, как ловкого дельца и предпринимателя, знали, что он круто идет в гору, но репутация у него, даже в самом невзыскательном кругу, была нехорошая. На этой совести лежали в прошлом какие-то преступления, судили его за истязания и за двоеженство, о нем шла молва, что это человек беспощадный, распущенный во всех отношениях, способный на всякую мерзость. Но в свое время Таращин был силою, — с ним считались и водили знакомство. Об этом неожиданном самоубийстве очень много писали газеты, связывали его с какими-то темными биржевыми операциями, даже, кажется, с подлогами, — Таращина решительно никто не жалел и не помянул добрым словом.

С виду это был человек заметный, рослый, мужественный, с живыми блестящими глазами, — он мог нравиться женщинам. И действительно — с женщинами его всегда и видели, все с новыми, молодыми, часто эффектными. Таращину уже было, вероятно, лет сорок, когда я его встретил последний раз, за этим ужином. С ним-то и приехала та самая блондинка, которая теперь появилась на пароходе: она была тогда гораздо худее и нервнее в лице, но сомневаться я более не мог, — это она.

Ее называли все невестой Таращина. Кто-то мне рассказывал, что она из порядочной семьи, но влюбилась в этого дерзкого в жизни человека, действительно умевшего настаивать на своих желаниях, видимо легко увлекавшего женщин, и сошлась с ним, не ожидая его развода. Красивая, но очень грустная сидела она тогда с нами за ужином, и в этих голубых спокойных глазах читал я какую-то сосредоточенную решимость. Но говорить с ней мне, кажется, даже не пришлось, — разве что-нибудь совсем незначительное, по поводу скачек или цыганского пения. Вспомнить трудно, — скорее удивительно, что я так ясно помнил ее лицо.

«Да, это она, — нет никаких сомнений», еще раз проверил я свое воспоминание при новой встрече на палубе: «пополнела, успокоилась, нет былой нервной напряженности, которую тогда таили ее глаза. Теперь их спокойствие просто и естественно. А интересно было бы возобновить наше знакомство, — какая ее постигла судьба после самоубийства Таращина? Только мало надежды, что она меня вспомнит, да и навязываться уж очень неудобно. Едва ли это прошлое ей теперь приятно».

Тем не менее, я почти невольно ее выслеживал и вошел вслед за нею в столовую. Но она повернула налево в сторону кают, а меня окликнул сидевший за чаем приятель.

— Преследуешь хорошенькую женщину? — спросил он тихо, когда я подошел к столу: — это наша, самарская… только не надейся…

— А ты ее знаешь?

— С виду знаю. Женщина историческая.

— Почему историческая?

— Да ведь это та самая, которая убила известного богача Ефима Таращина. Слышал о нем?

— Как убила? Ведь Таращин застрелился…

— Это только тогда так подстроили, — а теперь уже давно весь город знает.

— И ее судили?

— В том-то и дело, что не судили. История очень интересная. Хочешь, я расскажу?

И приятель мой рассказал мне следующее.

Это была действительно девушка из очень хорошей и уважаемой семьи, образованная, красивая, невеста хоть куда. Понравилась она Таращину, который видел ее на каком-то благотворительном вечере и начал с тех пор преследовать. А он умел действовать на воображение женщин своей показной щедростью, бесшабашным разгулом дикой воли, упрямством страсти. Сказки ходили по городу об его кутежах, об удалом буйном нраве. Таращин был женат, кажется во второй или даже в третий раз, но во всяком случае он сумел убедить девушку, что на ней женится, что ведет дело о разводе.

Родители не хотели слышать об этом браке, несмотря на все богатства Таращина, о которых столько говорили. Но девушка с ним сошлась, даже, помнится, куда-то вместе уезжала, — словом, другого пути ей не было. И вот Таращин вдруг стал от нее откручиваться, видимо решил оборвать, прикончить эту быстро ему наскучившую связь. Только попал на этот раз не на робкую. Выстрелом из револьвера она убила его ночью после решительного объяснения на его холостой самарской квартире.

Этого на первых порах в городе не знали. Таращин покончил жизнь самоубийством, — такова была официальная редакция, которая явилась результатом всех поисков следователя и прокуратуры. Всякая тень подозрения соскользнула с девушки, — впрочем, ее тогда к этой смерти и не примешивали, а искали причин самоубийства, кажется со слов тех же судебных властей, в каких-то преступных денежных операциях Таращина: очень его не любили в городе и охотно верили каждому обвинению, даже намеренной клевете.

Но мало-помалу стал просачиваться в городскую молву таинственный слух о действительных обстоятельствах этой смерти. Таращин будто бы был убит, — даже револьвера не нашли в комнате, но деньги и ценности оказались нетронутыми. «Барышня с вечера у них оставались», — таково было, как передавали, показание дворника, правда совершенно пьяного, и о какой барышне шла тут речь — неизвестно. Но судебные власти совершенно сознательно не трогали тех путей, которые могли установить чью-то виновность в этом деле.

Прошло еще несколько месяцев, и как-то уже весь город знал, кто убил Таращина. Оказалось, что ее даже видели в ту ночь у него на квартире, что с ней говорил следователь, и для судебных властей картина преступления не представляла с места никаких сомнений. Наконец, сам товарищ прокурора кому-то рассказывал, что и он, и следователь, по взаимному соглашению, спасли девушку от суда. Стоило ли из-за такого негодяя, из-за этого развратного Ефима Таращина оглашать на всю Россию ее позор и ее преступление, подвергать ее риску неизвестного приговора присяжных? Им было жаль молодой девушки, обманутой этим хищником, до сих пор безнаказанным, ничего кроме зла не вносившим в жизнь, и они считали справедливой ее смелую, самоотверженную месть. Она будто бы даже призналась следователю в своей виновности и подробно рассказала шаг за шагом, как это случилось, как она пришла для последнего объяснения, как он издевался над ее слезами и начал ее оскорблять, как она потом выстрелила. И видавший виды, опытный следователь не захотел поднимать этого дела, и с ним согласился товарищ прокурора, — убийство Таращина официально объявили самоубийством.

— Мне кажется, они были правы, — закончил свой рассказ мой приятель-самарец, — и вот вам доказательство: уж на что приятно людям изобличать своего ближнего, а в данном случае все, решительно все оказались на стороне девушки «Молодец, молодец!» так и говорили: «надо было прикончить с этим мерзавцем, ведь как его пронять иначе?» Ни газеты, ни городская сплетня девушку не выдали, — и все теперь знают у нас, что Таращина убила она, но общественное мнение ее давно оправдало.

— И она живет по-прежнему в Самаре?

— Иногда в Самаре, а чаще у себя в имении. Она ведь вышла замуж за очень состоятельного помещика и прекрасного человека. Счастливы чрезвычайно.

— А ему известна вся ее история с Таращиным?

— Да, вероятно. Это уж так всеми призналось, что своей местью, никем не осужденной, она как бы искупила былые увлечения, былой грех. Она убила своего оскорбителя, и ее даже не захотели судить, — значит, очистилась…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Всего только полдня пришлось нам плыть с нашей новой спутницей из Самары, — она сошла на одной из небольших пристаней.

Несколько раз, глядя на ее пополневшее, свежее лицо, на эти спокойные голубые глаза, я думал: «очистилась, искупила».

Они были правы, эти люди, стоявшие тогда у власти и спасшие ее от суда, раскрывшие ей жизнь нравственной поддержкой неосуждения.

Разумеется, я не счел возможным напомнить ей о себе и о нашей прежней встрече за ужином после скачек.

Цикл «Из путевых встреч», рассказ II

В. П. Опочинин. Век нынешний. Книга рассказов. Пг.: Типография Товарищества А. С. Суворина — «Новое Время», 1916

Добавлено: 23-11-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*