Невозвратное

I.

Сережа Жерлицын только что освободился от весенних гимназических экзаменов при переходе из третьего класса в четвертый. Всегда здоровый, рослый и краснощекий, он заметно побледнел и осунулся за это время и начал жаловаться на частые приступы головной боли.

Вскоре после экзаменов у Жерлицыных остановился приехавший по делам их хороший знакомый, управляющий имением одной из северных губерний.

— Молодец-то у вас что-то бледен, — заметил он однажды вечером, — не взять ли мне его с собой на лето? Поправился бы!

— Было бы недурно! — отвечал отец Жерлицын, мелкий чиновник одного департамента, робкий по .природе и неразговорчивый человек, — не знаю только как мы сладимся…

— А что там слаживаться! Поедешь что ли со мной, Сережа?

Сергей взглянул на отца.

— Да что ты на него смотришь? Я, ведь, с отца ничего не возьму за твое проживанье. Останавливаюсь же я у вас… Ну, услуга за услугу. Да и что там за услуга! Всех деревенских продуктов мне одному не переесть, ну а бифштексов, конечно, взять неоткуда, — деревня!

— Да мы и тут-то бифштексы редко едим! — отозвалась мать.

— Ну, так значит дело слажено. Ты что же хочешь ехать что ли со мной?

— Очень вам благодарен! — отвечал Сережа, — я поеду с удовольствием.

— Ну так готовься. После завтра на машину!

II.

Готовиться было нечего. Заботливая мать уже давно приготовила к лету пару парусиновых костюмов, поэтому нужно было только уложить в чемоданчик белье, пару полотенцев и кое-какую мелочь.

Сереже было и радостно, и вместе грустно. Он никогда не был в деревне, не видел настоящих полей, леса, не видел ни одной крестьянской избы, ни как пашут, сеют, косят, жнут, — обо всем этом читал только в книгах, и сердце его билось шибко и радостно, когда он думал, что увидит все воочию; но в это же время его угнетала мысль, что он оставит в городе отца и мать, кто-нибудь из них может захворать и умереть и он ничего об этом не будет знать. Ему почему-то казалось, что отец вдруг состарился, что у матери больной, удрученный вид и, мучимый боязнью за них, он готов был отказаться от поездки.

— Тебе, как будто не хочется ехать? — спросил отец в утро отъезда, — отчего ты так уныл и мрачен?

Сергею, почему-то, неловко было признаться отцу, — бабой еще назовет, но матери он высказал свои опасения.

— И, полно тебе, Сергей! Вот еще что выдумал, — рассмеялась мать, — да мы здоровехоньки оба! Чего это тебе попритчилось! Поезжай да поправляйся! Сам-то ты какой бледный стал!..

Но на вокзале, при прощаньи, материнское сердце не выдержало: поцеловав сына, Анна Васильевна отвернулась и украдкой, спрятанным в руке платочком, стерла слезу.

Поезд двинулся и… «все было кончено до осени», — так думал Сергей, оглядываясь и стараясь войти в свое новое положение путешественника. И все занимало, интересовало его, все было ему внове: стук вагонных колес и лязг соединительных цепей, хриплые свистки локомотивов и пронзительная трель обер-кондукторского свистка, остановки на станциях, сами станции, казавшиеся веселыми в майской зелени берез и акаций, но пуще всего поля, далекие, далекие и светлые с бесконечным небом, жгучим солнцем и переливавшимися на солнце серебряными нитями ручейков.

А вот и хмурый, сосновый лес… Невольно являлось сравнение со старым, могучим богатырем: устал воевать с ветром и непогодою и стал, грозою насупившись, отдыхать.

Сергей проникался уважением к старому богатырю, и провожал его глазами. То повышаясь, то понижаясь, шибко, шибко бежит телеграфная, красная от ржавчины, проволока, мелькают серые столбы и вот уже богатырь далеко, стоит закутавшись в темный плащ и думает свою боевую думу. А там, впереди, уже стягивает свои силы — грозовые облака, — летучий враг, и несутся они, то темные, как свинец, то оранжевые, то фиолетовые, низко, низко над притихшей землей…

III.

Незаметно для себя, Сергей задремал, и уже сонные видения зареяли над ним, когда чья-то рука потянула его за рукав.

— Приехали! Вставай, Сергей!

Перед ним стоял Егор Александрович с чемоданом в руке. Поезд не двигался. Из окна виднелась темная стена какого-то здания и быстро мелькали люди в форменных фуражках.

— Торопись, а то дальше увезут!

Сергей схватил свой чемоданчик и направился за Егором Александровичем. Тот шел быстро по знакомым местам, Сергей оглядывался и торопился, боясь отстать. Все вокруг было чуждо, дико; незнакомые люди ночью, в полутьме, казались странными и интересными. Где-то чувствовалась вода, много воды. Егор Александрович застучал сапогами по деревянной сходне, ведшей куда-то вниз. Сергей торопился за ним, не понимая куда идут. Пахло сыростью и водорослями от близости воды, тихие всплески которой доносились откуда-то сбоку. Что-то большое, темное пыхтело впереди, и смотрело вперед красным, немигающим глазом. Еще минута, и они очутились на пароходе…

— Пойдем в каюту, заснем? Ехать еще долго! — сказал Егор Александровича

— Нет. Я останусь тут! — отвечал Сергей.

Егор Александрович спустился по лесенке, а Сергей сел на скамью около кормы. Кругом было темно, и в темноте слышно было как плескалась речная волна. На палубе, освещенной электрическими лампочками, было несколько пассажиров: священник, офицер, купцы, две-три дамы. Все сидели неподвижно; некоторые дремали. Слуга во фраке, с открытой головой, с салфеткой под мышкой бегал то в каюту, то куда-то на нос парохода, где была другая публика, попроще.

IV.

Пароход дал протяжный свисток и медленно отчалил. С обеих сторон корпуса заработали огромные колеса, вспенивая воду. Вспененная вода быстро исчезала, и за кормою парохода опять была черная река, на которой ничего не было видно. Пароход бежал. Темными, неясными силуэтами едва обрисовывались оба берега реки с черными пятнами рощ, деревень и усадеб. Кое-где выделялись каменные, выбеленные стены строений, и кто нибудь из пассажиров тихо, как спросонья, говорил другому название монастыря.

И опять бежал, все бежал пароход по широкой, темной реке и пенилась, как водопад, вода у колес. Шум воды убаюкивал Сергея и он начинал дремать.

Вдруг пароход издал свисток, и начал замедлять ход. Сбоку на реке показался огонек. Он прыгал как то странно вверх и вниз, и довольно быстро приближался к пароходу. Колеса остановились по звонку, пена перестала бежать. Вдруг с левого бока парохода, у самого колеса, мелькнул темный силуэт лодки, матрос бросил с парохода конец каната, и человек, стоявший на носу лодки, и поймавший конец, причалил ее к самому пароходному трапу. На лодке был фонарь и сидел пассажир, придерживая чемодан. Опираясь на плечо лодочника, пассажир вступил на трап, затем взошел на палубу. Раздалась трель свистка, колеса заработали, вспенивая воду, и огонек лодки мелькнул далеко. Все это, происходившее молча, в темноте, при неясном очертании фигур, носило какой-то фантастический характер и чрезвычайно занимало Сергея.

Он пробовал заснуть, но свисток парохода каждый раз будил его, он вставал с лавки и направлялся к трапу.

Проходя мимо кочегарни, светившейся ярким пламенем, Сергей заглядывал туда через приспущенные фрамуги, и видел два, закрытые дверками, жерла двух громадных котлов. Рыжий человек в ситцевой рубахе-косоворотке с отстегнутым воротом стоял в стороне, опираясь на длинную кочергу. Иногда он кочергою с грохотом открывал дверку, из кучи, наваленной подле, брал бревна и ловко кидал их одно за другим в огненную пасть, откуда дождем сыпались искры. И в это время яркое пламя освещало не только фигуру кочегара и все помещение кочегарни, но через фрамуги проникало на палубу и бросало вокруг кровавые отблески. По стуку открываемых и закрываемых тяжелых железных заслон, повторяемому почти каждые десять минут, и по этому, да еще потому, как быстро таяла сложенная на палубе огромная поленница бревен, можно было судить как много топлива пожирает пароход. Да и не мудрено, если принять во внимание с какой быстротой двигались в машинном отделении массивные стальные рычаги и поршни…

V.

В воздухе становилось светлее, и Сергею уже не казалось, в особенности в минуты дремоты, что пароход летит куда-то в темную невидимую бездну. Понемногу, все яснее и яснее обозначались оба берега реки, и на них можно было различить не только строения, но и людей. На востоке, куда бежал пароход, заалела полоса зари, поднялся ветер и заиграл с флажком, бывшим на носу парохода. И вдруг на поверхности реки, на берегах, на макушке леса, на прибрежных кустах весело заиграло золото солнца, и в воздухе сразу стало теплее. Снизу из каюты один за другим начали вылезать пассажиры и спросонок щуриться на солнце. Вылез и Егор Александрович — свежий, умытый.

— Ты что же, никак не спал всю ночь? — спросил он Сергея.

— Почти что! отвечал тот, — так дремал немного.

— Природой любовался? А мне эта природа уже поднадоела! Давай чайничать! До места еще долго тащиться.

И он приказал проходившему мимо слуге подать чай на столик, за которым они сидели.

Сергею было все внове, все крайне интересно: и река, по которой бежал пароход и берега, то возвышенные, то низкие с раскинувшимися на них деревнями, и самый пароход с его палубой и обитым клеенкой столиком, на который были поданы два стакана чая, масло, и французская булка. Егор Александрович называл деревни, усадьбы, монастыри с выбеленными оградами. В сознании Сергея названия эти спутывались между собою, голова кружилась, глаза иногда как-то сами собою смыкались и он, совершенно неожиданно заснул сидя. Егор Александрович тихонько подложил ему под голову свою дорожную подушку, и Сергей сладко прикорнул, поджав под себя ноги. Проснулся он, перестав слышать сквозь сон ритмические удары колес, весь в испарине, чувствуя, как что-то сильно жжет ему лицо.

Лучи высоко стоявшего солнца падали ему на лицо; пароход остановил ход и медленно, по течению, подплывал к берегу, на котором стояло несколько мужиков и баб.

— Приехали! — сказал Егор Александрович, — ишь разоспался! Бери-ка свои вещи, да пойдем. Пароход ждать не станет!

Действительно, едва они успели сойти на берег, как раздался гудок и пароход тронулся дальше.

Какой-то благообразный, с широкой, русой бородою мужик взял из рук Егора Александровича чемодан, потом подхватил заодно чемоданчик Сергея и понес, идя позади Егора Александровича.

— Ну, что у нас все благополучно, Трофим? — спрашивал тот.

— Слава Богу! — отвечал Трофим, — вот только ветенар приезжал, так сказывал, что сибирка ходит, надо бы прививку сделать!

— Знаем мы эту прививку! — проворчал Егор Александрович.

Прошли мост через реку и остановились у постоялого двора, где к яслям была привязана лошадь, запряженная в тарантас.

— Почту получил? — спросил Егор Александровича

— Вот она почта! Пожалуйте! — отвечал Трофим, вынимая из-за пазухи пачку газет и писем.

— Сергей, садись вот тут, слева, а чемоданчик передай Трофиму, на облучок! Вот так! Ну, трогай! Ишь, мухи как ее облепили…

Последнее относилось к лошади, неистово отмахивавшейся хвостом от мух.

— Что будешь делать! Вон какая жара стоит, — заметил Трофим, и снял картуз, при чем обнаружил широкую, медно-красную от загара лысину.

— Ну, трогай! Да вот что… не покупал сахару?

— Нет!

— И отлично! Из города везу… все на три копейки дешевле. Трогай!

Трофим зачмокал на лошадь, та лениво тронула. На крыльцо постоялого двора вышел мужик в красной рубахе, с такой же медно-красной лысиной, как у Трофима, и почтительно раскланивался, держа руки у живота.

VI.

Далекой, одинокой, затерянной на зеленом просторе, точкой кажется тарантас с сидящими в нем тремя человеками. В голубом, пронизанном золотыми лучами воздухе стоит несмолкаемый хор жаворонков, поля и покатые холмы ласкают взгляд свежими зеленями, темной, зубчатой каемкой стоит на горизонте хмурый еловый лес, и белые над ним облачка кажутся нанизанными на его пики.

Легкий ветерок поднимает пыль на дороге под копытами лошади, проселочная дорога вьется серою змейкой то под гору, то в гору, оставляя в стороне ряды изб какой-то деревни, село с белой церковкой и невысокой колокольней… Вот незаметно, из за косогора, дорога спустилась в овраг темный, влажный, заросший дягилем и бурьяном, на путников пахнуло холодком застоявшейся воды, и колеса застучали по бревенчатому мостику.

— Смотри, Сергей, не прикуси язык! — шутил Егор Александрович.

Лошадь неохотно тащит тарантас на косогор, — так бы кажется и осталась в овраге, да и людям легче, приятнее дышится во влажной тени, но время не терпит, нужно ехать; Трофим чмокает, усиленно дергает вожжами — и снова горячие лучи солнца, зеленый простор, жаворонки.

Вдали показалась сложенная из булыжника ограда усадьбы, и лошадь, почуяв дом, без всякого понуждения Трофима прибавила шагу.

— Ишь, овса захотела! — заметил тот.

Тарантас остановился у крыльца небольшого домика. Выбежали две собаки-овчарки, начали ластиться к Егору Александровичу и Трофиму и обнюхивать тарантас; с крыльца сбежала кухарка и стала принимать от Трофима чемоданы приехавших и какие-то кульки, о существовании которых в тарантасе Сергей не подозревал.

— С приездом, барин! — говорила кухарка.

— Вот что «с приездом». Обед стряпала? Готов?

— Как же, барин. Трофим как поехал по депеше, так сказывал.

— Ну, так накрывай на стол! Проголодался Сергей?

— Немножко.

— «Немножко!» Вот как поживешь тут, так будешь есть как я!

Обед был «молочный» и очень понравился Сергею, которому уже надоела говядина… Он так наелся творожных вареников, что почувствовал непреодолимое желание вздремнуть.

— Ты, я вижу, клюешь носом! — сказал Егор Александрович, — так иди-ка вон рядом, в свою светелку и приляг, а я тут еще с Трофимом побеседую…

Сергей вошел в светелку, — маленькую, но, действительно необыкновенно светлую комнатку, с кружевными занавесками, с белым, пикейным одеялом на кровати, с белым, сосновым столом перед окном, разделся, аккуратно сложил платье на стул и погрузился в мягкую перину.

Он слышал еще как в соседнюю столовую вошел Трофим, кашлянул, и, судя по отдаленности голоса, должно быть остановился у двери, как Егор Александрович спрашивал у него сколько каких-то «поденных» и почем, и щелкал костяшками счетов, потом спрашивал об озимях у какого-то Грачева оврага, о каких-то пустошах, о ценах на масло, и когда каждое слово разговаривавших стало казаться исходившим откуда-то извне, неясным, глухим, точно из погреба, Сергей, незаметно для самого себя, крепко заснул.

VII.

Три дня прожил Сергей на усадьбе, постепенно знакомясь и осваиваясь с местностью и людьми. Он уже знал, что кухарку зовут Маврой, что она ужасно любит, чтобы хвалили приготовленные ею кушанья, а если не похвалят или, Боже упаси, о каком-нибудь блюде отзовутся неблагосклонно, сейчас же ляжет у себя за занавеской на кровать и объявит себя больной. От Егора Александровича Сергей узнал, что Трофим, при всей благообразности и кажущейся порядочности, в сущности порядочный плут, и что с ним нужно «держать ухо остро». Усадьба, казавшаяся вначале Сергею необъятной по размерам, как-то уменьшилась, сузилась, и Сергею стали знакомы все ее отдаленные, сокровенные уголки. Побывал он и на скотном и на птичьем дворах. Первый показался ему страшно занавоженным, не было вершка чистого места, второй же очень понравился своей чистотой. Понравилась и птичница Домна, опрятная женщина средних лет. Немного в стороне, как бы дичась чужого человека, беспрестанно закрывая лицо рукавом, стояла ее дочь Поля. У ней была прехорошенькая, в гладкой прическе русая головка. Застенчиво, в землю смотрели ее большие, оттененные длинными ресницами, черные глаза.

— Как она у тебя выросла! — заметил птичнице Егор Александрович .

— Да уж из исполнилось! — отвечала Домна.

— Что же, пора в город везти, в ученье что ли отдавать!

— Боюсь, не переросла ли уж?

— Год продержишь, так перерастет конечно. Я ведь тебе говорил!.. Помнишь?

— Что будешь делать, батюшка Егор Александрович, она мне и тут нужна… ох как нужна!

— Мало ли что! Что же вы обе за одно жалованье будете служить?

— Так-то оно так!

Неизвестно почему, но этот разговор неприятно подействовал на Сергея. Может быть, потому, что он видел в Петербурге этих «учениц» разных мастерских, как они грязные, нечесаные, в затрапезных платьишках бегали по дворам и черным лестницам трактиров, грея утюги. И ему не хотелось, чтобы эта опрятная, в стареньком, но чистом сарафане девочка, такая милая на фоне зелени, окружавшей птичник, сделалась такою же грязнухой. Должно быть и Домна видела этих учениц, что так неохотно соглашалась с мнением Егора Александровича.

Поздно вечером, лежа в постели и слушая отдаленные трели соловья, доносившиеся с реки, из за парка, вдыхая, через открытое окно, миндальный запах распускавшейся черемухи, Сергей думал о разговоре с Домной… Зачем хотели девочку, выросшую на воле, на чистом воздухе, под материнским крылом, везти в город и обречь на ужасную жизнь учениц, в душных, грязных каморках, без постели? И что за притягательная сила город, почему так бегут все туда? А он? Он никогда не уехал, бы отсюда, кажется, всю жизнь прожил бы в этой чистой, светлой уютной комнатке…

Он стал мечтать, и мечты его залетели далеко, и жизнь — вот эта тихая, простая, деревенская жизнь, казалась ему прекрасной…

VIII.

С каждой встречей, а они сделались почему то довольно частыми, — Поля становилась все смелее, не закрывалась уже рукавом, и в разговорах проявляла такой ум, такую практическую сметку, что получивший тепличное воспитание Сергей чувствовал себя иногда глупцом перед этой деревенской девочкой.

Однажды она ему сказала:

— А я сегодня лошадей в ночное буду отводить!

— А что же отец? Ведь он кажется с лошадьми возится.

— Занедужился что-то…

— Когда же ты поедешь?

— А вот как свечереет! Поедемте?

— Отлично! Поедем! — согласился Сергей.

Он не мог дождаться вечера, так его занимало это никогда не виданное им, «ночное». Он читал и знал, что пастухи пасут по ночам лошадей, но как это делается, как их «отводят», — не имел понятия.

Наступил вечер. В небе зажглись звезды. Было тихо. Сергей сидел на крыльце и прислушивался. Вдруг от скотного двора, где была конюшня, послышалось неясное позвякивание бубенчиков и постепенно усиливавшийся топот копыт.

Сердце Сергея шибко забилось. Он приподнялся и увидел, как из-за угла сперва показалась Поля верхом на лошади, а за нею целый табун, штук в пятнадцать лошадей.

Поля подскакала к крыльцу и крикнула:

— Что же, едете что ли?

— Как ехать? Куда?

— В поле! Забыли разве? в ночное…

— Я не забыл, но… как ехать?.. Я никогда не ездил верхом… И без седла… Неудобно.

Поля рассмеялась.

— Ну вот еще! — крикнула она, — так не едете, значит?

Чувство самолюбия заиграло в Сергее.

— Погоди, Поля… Я сейчас!„

— Садитесь на моего «Гнедка», а я на другую сяду.

В мгновенье она соскочила с лошади и передала недоуздок Сергею, а сама накинула на голову ближайшей лошади имевшийся при ней недоуздок и, пока Сергей приноравливался как ему влезть на лошадь, уже сидела верхом, раскачивая бронзовыми от загара пятками.

Сергей вскарабкался наконец на лошадь; на костлявом хребте сидеть было неудобно и больно. Но нельзя же было сказать об этом Поле, да ее уже не было около; она мчалась впереди на своей пегой лошади, увлекая за собой и «Гнедка» и весь табун.

Сергей не помнил, как доскакал до проселка, где ожидали деревенские мальчишки со своим табуном. Говор и смех сидевших на лошадях босоногих ребятишек рассеяли страх и отвлекли внимание от боли и Сергей, забыв обо всем, поскакал вместе с другими к видневшейся на горизонте черточке леса…

Это была какая-то, как ему показалось, безумная скачка.

Не чувствуя, ни боли, ни страха, в порыве какого-то отчаяния, он мчался на «Гнедке», стараясь во что бы то ни стало не отставать от Поли, скакавшей впереди всех.

— На перегонки, на перегонки! Кто скорее! — кричали вокруг него мальчишки, и один из них, маленький, белокурый, с выпуклой грудью, обскакал Полю. Та ударила по лошади, и вслед за нею, без понуждения вынесся «Гнедой» с Сергеем.

— «Упаду, разобьюсь!» — мелькнуло на секунду в голове Сергея, но опять таки желание не отставать от Поли, быть около нее, желание не показаться трусом, а стать молодцом и именно в ее глазах, только в ее, больше в ничьих, — превозмогли минутный страх, и Сергею на секунду удалось даже обскакать Полю.

Ребятишкам надоела скачка. Белокурый мальчуган сдержал лошадь и пошел шагом, и все последовали его примеру. Как хорошо, как вольно дышалось в вечернем, влажном поле! Только теперь Сергей почувствовал боль, но, взглянув на разгоряченное, раскрасневшееся с выбившейся из-под косы прядью русых волос лицо Поли, — забыл все. Так она была хороша, так нравилась она ему…

Доехав до опушки леса, ребятишки сошли с лошадей, и отправились в лес за валежником для костра, а Поля и Сергей, сняв недоуздки со своих лошадей, пошли обратно в усадьбу.

Легкие сумерки спустились на поля и в них все предметы принимали какие-то фантастические очертания. Влажная трава приятно освежала ноги. Теплый, чуть заметный ветерок обвевал разгоряченные лица двух молодых существ шедших тихо, без речей, так дружно, так близко друг к другу.

Сергей чувствовал себя героем и это чувство приятно, радостно волновало его. Он, никогда не ездивший верхом, не испугался скачки на неоседланной лошади, главное не отстал от Поли, и как герой завоевал ее.

IX.

Да, он завоевал ее и может гордиться. И если бы для нее, в эту минуту среди темневшего поля явилась какая-нибудь опасность, он сумел бы ее защитить, даже если бы пришлось пожертвовать своей жизнью. И он вызывающе смотрел в темноту. Но не было никого в этом тихом, трудовом, засыпавшем поле, никого, кроме его, Сергея, Поли и возникшей между ними чистой, прекрасной любви…

Он полюбил ее. Той чистой, прекрасной любовью, какая может и должна быть у человека к человеку. Если он не видел Поли несколько дней, он начинал скучать, тревожиться. Приходила за чем-нибудь Поля, или он заходил на птичник к окну ее домика и сердце его билось ускоренно, и так тепло и хорошо было ему. Не нужно было ни речей, ни слов, достаточно было только глянуть друг на друга, дотронуться слегка до руки, — все было ясно и понятно между ними, все звучало одной неизъяснимой, сладкой, возвышающей дух, облагораживающей мысли, — чудной музыкой любви…

Золотые, летние дни скрашивали их и без того красивую жизнь. Загоралось на востоке солнце и Сергей, выйдя на крыльцо, думал: что-то делает Поля. Он знал, что она помогает матери, что работы у обеих много, так как землевладельцу, жившему за несколько верст в другой усадьбе, требовалось для продажи в город много птицы, пуху, яиц. И Сергею рисовалась картина, как Поля своими тонкими, загорелыми пальцами рассыпает корм курам, индейкам, уткам, как они окружили ее, тянутся к ней, кричат, некоторые посмелее лезут на платье, стараются попасть в решето с кормом, а Поля отмахивается от них и весело, громко смеется.

Вечером кончался трудовой день, замолкало мычание стад и птичий гомон, и Сергей знал, что Поля, убравшись после вечерней дачи корма, сидит у окна своей хатки и что-нибудь шьет, или вяжет. И когда, совсем поздно, обойдя безмолвный, темный парк, Сергей возвращался домой спать, он смотрел в последний раз на далекий, темный силуэт Полиной хатки, знал, что она теперь спит и внутренне благословлял ее покой, ее мирный сон.

На утро наступал новый жаркий, летний день и как все рано поднималось и зрело на огороде, в поле, в лесу, так зрела, под благодатными лучами солнца, любовь Сергея к милой девочке.

И все сильнее, и сильнее росла в нем потребность видеть, только видеть, хоть издали Полю; даже ее белый головной платок, краешек красного в полосках сарафана, мелькнувшего где-нибудь в зелени огорода…

Пришла пора грибов, которые очень любил Егор Александрович и так как на птичнике с работой стихло, Поля взялась их поставлять.

И это была незабвенная пора для Сергея, вызвавшегося тоже ходить за грибами. Обыкновенно Поля приходила к дому и слегка стучала в окно. Как бы крепко ни спал Сергей, услышав знакомый стук, он моментально вскакивал, умывался, одевался и выходил во двор, где его ожидала веселая, румяная, с искрящимися глазами Поля.

Но однажды Сергей вздумал ее предупредить, встал раньше и вышел за ограду, откуда должна была показаться Поля.

Утро было серенькое и свежее… По верхушкам высоких деревьев парка, шумевших от ветра, с криком перелетали грачи…

Все напоминало недалекие осенние дни и отъезд в город и сердце Сергея тоскливо сжалось.

Показалась Поля. Она издали уже смеялась тому, что Сергей предупредил ее и вышел к ней на встречу.

— Здравствуй, Поля! — с чувством сказал он ей, — какое скучное утро.

— Ничего! — отвечала та, — за то не жарко. Хорошо будет ходить.

Они отправились к лесу, хмурому, печальному, с низко нависшими над ним серыми облаками.

— Давай поменяемся корзинами, — предложила Поля.

— Давай! что это тебе вздумалось? — спросил он.

— Да так! — с загадочной улыбкой отвечала она, взяла его корзинку, осмотрела ее и повесила на руку с таким видом, который говорил, что она никогда никому ее не отдаст.

— Что ты ее рассматривала? Думаешь, худая, ломаная? — спросил Сергей.

— Мне все равно, какая бы ни была! — отвечала Поля.

Больше они ничего не сказали, но Сергей все понял сердцем, и такой любовью, такой беззаветной преданностью преисполнился к Поле, что в эту минуту, не задумываясь, готов был отдать за нее жизнь.

Они зашли в глубину леса и ходили довольно далеко друг от друга, изредка перекликаясь, но Сергею казалось, что они все время вместе и сердца их бьются одними ударами.

Лес шумел; огромные сосны и ели жалобно скрипели и стонали; небо темнело; изредка падал желтый лист…

«Осень… скоро осень»! думал Сергей тоскливо.

По листьям что то застучало… Чаще, сильнее… Закапал дождь.

— Поля! — крикнул Сергей.

— Ay! — отозвалась та.

Что то грустное послышалось ему в ее голосе.

«Осень!.. скоро, осень!»

Он пошел по голосу и увидал Полю, стоявшую под широкими развесистыми ветвями ели.

— А тут сухо, — сказал он, — сядем, отдохнем, а тем временем может быть и дождь пройдет. Вон как будто проясняется…

Действительно, в одном месте небо стало чище, яснее; поднялся ветерок, обещавший разогнать тучи.

Поля села на мшистую кочку; Сергей поместился подле.

Дождь постепенно затихал, небо прояснялось, и вдруг, из-за разорванных ветром облаков, брызнул солнечный луч. На минуту изменилось настроение Сергея, но опять набежали тучи, солнце скрылось и прежняя тоска вернулась к нему.

Он чуть подвинулся и ощутил нежное, слабое, девичье плечо Поли. И от этого ощущения ему вдруг стало так сердечно жаль Полю, что он готов был схватить ее и унести от чего-то и от кого-то далеко, далеко.

Ему представился город, огромный, каменный, наполненный бездушными каменными людьми с каменными сердцами; грязный, циничный город с его трактирами, портерными, переполненными грубой, пьяной чернью; представились вонючие дворы-колодцы с ослизшими от сырости, пропахшими помоями черными лестницами и шмыгающие по этим лестницам девочки-ученицы разных модных мастерских. И среди этих жалких, оторванных от матерей, силой вывезенных из деревень девочек, он увидел свою милую Полю.

Он вздрогнул, взял девочку за руку и начал нежно гладить своей холодной рукою ее маленькую, теплую ручку.

— Поля, — сказал он, — не поезжай в Петербург, пожалуйста. Упроси отца, мать, чтобы тебя не отдавали в ученье. Ведь тут лучше и так лучше, неправда ли, Поля?

Она ничего не отвечала. Проглянувший луч солнца сверкнул одинокой слезинкой на ее глазах, потом опять сдвинулись тучи, ветер зашумел и заскрипел верхушками деревьев, в листве зашуршал дождь.

X.

Этот день был предтечей других, настоящих осенних. Дождь шел с утра, не переставая. Местные жители считали это в порядке вещей и спокойно занимались своими делами: жнитвом, уборкой хлеба, сушкой его, молотьбой; Сергей во всем отыскивал признаки чего-то кончающегося, умирающего и грустил по целым дням.

А тут еще отрывной календарь в кабинетике Егора Александровича показывал сперва 10 августа, потом 12, 13 и, наконец роковое — 15. Это было днем отъезда Сергея.

Накануне он провел мучительную ночь в заглушенных рыданиях. Егор Александрович не должен был не только ничего знать, но даже ни о чем догадываться, а между тем, при мысли о скорой разлуке с Полей, сердце Сергея разрывалось на части. Он плакал в подушку, вцепившись в нее зубами, задыхаясь… Самые невозможные планы, несбыточные идеи приходили ему в голову… То ему казалось, что он должен сказать отцу и матери о своей любви к Поле, и просить их не разъединять их, а позволить жить вместе, то он мечтал не ехать вовсе в Петербург, махнуть на все рукой и остаться здесь…

И он начинал разбирать в подробностях оба плана. Как сознаться в любви к Поле? Что за любовь на 14 году, и возможно ли, чтобы родители взяли и поселили у себя крестьянскую девочку? Да и как бы к этому отнеслись отец и мать Поли, допустили ли бы они это?

А окружающие? Кто бы мог понять его чистое, светлое чувство любви к человеку, когда только быть около любимого, прикоснуться к руке, уже доставляет высокую радость? Не была ли бы истолкована его любовь в другую, дурную сторону, и не стали бы все вокруг смеяться над любовью гимназиста и крестьянской девочки?

Не ехать в Петербург, другими словами, скрыться. Но это было меньше всего исполнимым. Родители переполошились бы, обратились бы к властям и все было бы кончено в два, три дня. Ведь нельзя допустить, чтобы отец с матерью отказались от него и предоставили бы ему делать что угодно. Но если бы даже допустить, что они рассердились бы за его поступок и предоставили бы Сергея самому себе, то что бы он стал делать в деревне?.. Без образования на всю жизнь, без средств. Оставалось единственное, — поступить в батраки к Егору Александровичу, или к кому-нибудь из окрестных землевладельцев. Но какой же он рабочий?.. Тогда представлялось одно, — покориться силе обстоятельств и хоть слезами облегчить горе.

И Сергей оплакивал все: первые свои впечатления воли, простор степи, впечатления на пароходе, свою уютную светелку, встречу с Полей, «соловьиную ночь» и бешеную скачку в «ночное», думы, волновавшие его тогда, дождь в лесу и прикосновение к нежному полудетскому плечу Поли, ее грустный голос, откликавшийся из леса, — все, все, всю эту пережитую им коротенькую летнюю поэму, поэму любви…

Да, это было первое и самое глубокое, никогда не забывающееся горе только что начинавшего жить человека…

XI.

Серенькое утро застало Сергея не выспавшимся, с опухшими от слез красными глазами. Егор Александрович, вставший раньше обыкновенного, чтобы напиться чаю и проститься с Сергеем, был тоже хмур и недоволен.

Оба выпили по стакану чая, и Сергей заторопился, так как увидел из окна подъезжавший тарантас.

— Ну, кланяйся там, — сказал Егор Александрович, целуясь, — доволен ли летом?

— Доволен! — глотая слезы и давясь отвечал Сергей, — и я очень вам благодарен… так благодарен…

Егор Александрович проводил Сергея на крыльцо и, усаживая в экипаж, поцеловал еще раз. Выбежавшая из дома кухарка сунула в тарантас корзиночку с съестным. Кроме ее, да Егора Александровича, не было никого. Сергей знал, что Поля, с которой он крепко расцеловался накануне при прощаньи, будет стоять за оградой и попросил рабочего Иону проехать ограду шагом.

— Скучно, видно, в Питер то ехать… Не хочется? — заметил Иона.

— Да, не хочется! — отвечал Сергей.

За оградой, в ветвях липы, мелькнул сарафан Поли. Шибко забилось сердце Сергея. Он весь повернулся в ту сторону и увидел Полю, притаившуюся за стволом дерева и смотревшую на дорогу.

Боясь выдать свои чувства, Сергей не решился ни крикнуть последнее «прощай», ни махнуть фуражкой, и проехал молча, не сводя глаз с милого, взволнованного, опечаленного лица девочки. Но душа Сергея говорила, прощаясь с Полей и с теми, ставшими дорогими для него местами, где он провел лучшие, никогда не забываемые, но безвозвратные дни своей жизни:

«Прощай, дорогая, милая моя Поля, — говорила его душа, — увидимся ли мы когда-нибудь? Вернее — не увидимся никогда. Прощай, милая роща, где было так приятно, так прохладно в жаркие дни, и садик перед домом с клумбами душистого горошка и настурций, и птичник, и хатка Поли, и далекий лес с его великанами соснами, с его смолистым воздухом и грибами, бесконечное цветистое поле с жужжащими пчелами и стрекочущими в высокой траве кузнечиками, прощайте все и все, прощайте навсегда…

Сергей вынул платок и закрыл им лицо. Крупные слезы бежали по его щекам.

— Дюже жарко, — заметил Иона, скосив на него глаза.

Сергей не отвечал…

XII.

Прошло много лет. Наивный гимназист Сережа превратился в инженера Сергея Петровича Жерлицына, почтенного семьянина, богатого человека.

Иногда по вечерам, отдыхая в роскошном кабинете перед камином и следя за огненными змейками перебегающими между кучками подернутых золотом углей, Сергей Петрович вспоминает невозвратное прошлое… Вспоминает себя маленьким мальчиком в красной шелковой косоворотке, в сафьяновых сапожках с красными отворотами, веселым и проворным, скачущим на палочке и серьезно воображающим себя на коне. Вспоминаются рождественские елки, масленичные катанья на санках, святые пасхальные ночи, и огни и торжественное пение и веселый перезвон колоколов… Вспоминаются ему годы юности и умерший давно Егор Александрович и усадьба, где он провел лето… Вспоминается милая девочка Поля и то первое чистое и прекрасное облагораживающее чувство любви к человеку, которое тогда впервые взволновало его душу. Где-то теперь Поля, что с ней? — ничего не известно. Как волшебный прекрасный сон прошла эта полоса его молодой жизни и канула в вечность.

И вдруг, в темной глубине богато убранного кабинета мелькнет русая головка Поли, ее милое лицо…

Сергей Петрович приподнимает голову, насторожится… Не слыхать ли девичьей речи, веселого, беззаботного девичьего смеха.

Ничего. Тишина. И в ней отчетливо громко тикающие большие бронзовые часы, неумолимо отсчитывающие секунды, минуты, часы нашей жизни, с каждым поворотом стрелки приближающие нас к концу…

И опять несутся воспоминания… Первая встреча с Полей на птичнике… Домна, и разговор ее с Егором Александровичем, и первая жалость мальчика Сережи к милой девочке… Скачка по полю на неоседланных лошадях в «ночное» и возвращение вдвоем по темному полю, когда Сергей, чувствуя в себе героя, готов был до последней капли крови защищать свою Полю от воображаемых опасностей. Хождение по грибы и серенький осенний денек в лесу — предтеча скорой разлуки… И слезы, горячие слезы в ночь отъезда…

Золотые, не повторяющиеся сны юности! Кто в эту чудную пору жизни не чувствовал себя смелым, сильным и благородным, кто не строил воздушных замков, и не оплакивал живых созданий своей фантазии!..

Гаснут угли в камине, покрываются серым налетом пепла, все короче и меньше золотистое пятно света на паркете, и призраки милого прошлого постепенно уходят из памяти Сергея Петровича. Другие лица и сцены встают перед ним, заботы грядущего дня волнуют его сердце, тревожат ум…

Суровые складки ложатся на лоб Сергея Петровича, — следы дум о завтрашнем дне с его трудами и заботами.

Это жизнь, — настоящая тревожная, трудовая жизнь, с ее заботами о поддержании своего положения в свете, с ее заботами об удобствах, сколько нибудь скрашивающих остатки дней…

А там, далеко за плечами, — волшебные сны юности, то бесконечно милое и невозвратное, что не повторится никогда, никогда, как не повторяются годы юности, как не повторяется человек, постепенно спускающийся по ступеням своей жизни.

Да, минувшее не повторяется никогда, как и первая, чистая юношеская любовь, всегда остающаяся недосказанной сказкой, недопетой песнью юности. И так оно должно быть, а потому-то это невозвратное так дорого и свято!..

Сборник первый. Под редакцией И. А. Белоусова. М.: Книгоиздательство для детей «Утро». Типо-литография Товарищества И. Н. Кушнерев и К°, стр. 118-138, 1909

Добавлено: 09-01-2019

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*