Ниеганелла

I.

На берегу синего моря, у тропика земли был город великий Сардолик. Он был зелен, весь в садах, как будто построен из изумруда, квадратной формы, с разноцветными башнями по углам. Воздвигнутый на высокой горе, он возвышался над окрестностью и, окруженный холмами и долинами, отовсюду был виден, маня к себе путников и лаская взоры. Играя разными лучами под южным небом, он был подобен кристаллу алмаза гигантских размеров, поставленному на видное место каким-то невидимым любителем редкостей природы.

В этом городе царствовал благодушный и чадолюбивый царь Ману, дворец которого был на самом высоком месте города. У него много было сыновей, отличающихся храбростью в военном деле и красноречием на советах мужей, но была одна только дочь, горячо им любимая, Ниеганелла. Она жила в отдельном тереме, высящимся над зданием дворца. Пользуясь полной свободой, она занималась, чем было ей угодно. Однако она не любила света и, сидя в тереме, постоянно занималась астрологией, алхимией и подобными науками, давно забытыми в ее стране. Между тем она считалась первой красавицей всего государства, и портреты ее висели везде — от хижины пастуха до мраморных палат богатых вельмож.

Поэты сравнивали ее со всеми цветами земли и всеми звездами неба и в конце концов сознавались, что нет у них красок достойно воспеть несравненную Ниеганеллу (может быть, из лести так говорили). Женихи постоянно осаждали царский дворец. Тогда благодушный Ману, зная людскую глупость, как она безмерна, дал свободный доступ всем искателям руки и сердца его дочери. «Пусть дочь выбирает сама, а я уж стар, земная жизнь меня уже не занимает», так он говорил.

Толпы женихов нахлынули тогда к терему и поочередно представлялись царевне. Та с каждым разговаривала из любопытства, изучая их вкусы и смеясь над их неразумием и тщеславием, оставив на время вычисления по астрологии и алхимические соображения о единстве вещества.

Первым к ней явился молодой философ, оратор всеми хвалимый, горячий поклонник и вздыхатель красоты. Царевна спросила, сидя в кресле посреди зала, зачем он добивается ее руки, когда так много прекрасных дев в государстве.

— Две вещи люблю я, — сказал восторженный философ, стоя на почтительном расстоянии от царевны: — мудрость и тебя, как воплощение ее.

— Неужели она воплотилась только во мне, может быть только в тебе? — улыбнувшись, возразила Ниеганелла…

— Она всюду, но в твоем разуме ярче всего; подобно тому, как Арктурус — самая яркая звезда…

— Плохой мудрец, — прервала его дочь Ману, — который думает, что у девушки есть мудрость… Какой-нибудь нищий, прохожий странник, изведавший все в мире, несравненно мудрее меня, а может быть, и тебя.

— Но ты — красота.

— Значит, три вещи любишь ты, а не две, а, может быть, даже десять, или одну, себя самого; неужели нет свинопаски, которая во стократ красивее меня, или ты веришь царедворцам и поэтам, этим лгунам и краснобаям?

— Гармония всех элементов важна, — сказал смутившийся философ.

— Гармония глины и огня, плохая гармония, борьба, а не симметрия…

— Представь, я властолюбива, избалована, капризна, сварлива.

(Откуда берутся сварливые жены, когда девы так хорошие)

— Ручаешься ли ты, что всего этого нет во мне?

— Ручаюсь, что нет, иначе бы молва…

— А! вот попался! На основании молвы и дальнего эхо на горах судишь. На основании молвы судишь об истине и по течению ветров, где меньше дует и где повыгоднее.

— Нет, позволь, — разгорячился философ, — я все проверяю фактами, я для истины живу.

— Откуда истину ты узнал?

— Из наук и размышлений…

— Науки подобны детям, знают только знакомые уголки, а размышления — подобны весенним облакам, ищи их в поле… Где же истина?

— Я кончила…

Философ ушел смущенный из царского дворца, но никому не сказал, что говорила ему царевна, и что ответил он, мудрец в глазах света.

Пришли еще два жениха в царский дворец — два старика и оба с лысиной, один был банкир, а другой был старый астроном. Банкир хотел жениться от нечего делать, а старый астроном думал найти в лице жены помощницу для вычислений. Таковы были мотивы у этих двух чудаков, одновременно прибывших во дворец. Они столкнулись в дверях и вступили в спор, который добром бы не кончился, если бы не пришла хорошая мысль астроному — кинуть жребий, кому первому представиться царевне. «Мы оба прекрасны, говорили они, и юны также, нам необходим жребий». Судьба благоприятна была для астронома, жребий указал на него, как на достойнейшего, который должен первым высказать свои чувства знаменитой красавице, и он, постукивая палкой и табакеркой, бодро поднялся по лестнице из чистого топаза, старый же банкир остался в приемной, думая, что иногда второй находит больше первого (фортуна коварна).

Постукивая табакеркой и нюхая табак, вошел астроном в горницу царевны, и, быстро севши на стул, сказал:

— Бесподобная красавица, лучшая из женщин (по крайней мере так говорят поэты, хотя им мало верю), словом, блестящая, как комета 32-го года между другими кометами, я, глядя на твой портрет, себе сказал: «не надо мне другой жены, как эта Ниеганелла». Только в том случае, если ты не пойдешь за меня, я возьму другую. Мне же жена нужна… Работы много у меня, а делать некому, вычислить, наблюдать, поправить трубу. Особенно молодая жена была бы для меня — клад.

— Ты же ведь уж стар, — вставила свое слово царевна, серьезно слушая чудака.

— Стар, я стар только по сравнению с молодыми, в сущности же очень молод, хотя бы по сравнению с самой ничтожной планетой, блуждающей между Юпитером и Марсом.

— Это все относительно, голубушка…

— Опять же в молодости говорят глуп, и выберем дуру, теперь; говоришь, стар, хоть вовсе не женись, выходит…

— А нельзя… Звезды и то живут попарно и по трое… Красная звезда (почтенных лет), смотришь, супруга его голубая (молодость), желтая звезда (уже зрелых лет), другая зеленая, зелень — молодость… Двойные звезды я изучаю и думаю, что же это я сам один…

— Теперь до свидания, прекрасная царевна, сказал старик, вставая, я сделал предложение. В остальном не виноват я… — и, ковыляя и нюхая табак, вышел.

В дверях еще прибавил: «а то, пожалуй, без меня многие звезды переженятся, хватит у них на это ума, я не могу медлить, потому жду письменного ответа».

———-

Ниеганелла, глядя в след старику, про себя подумала: «да, если выйти, нужно за него… Ум! ты краше всего в мире! Сквозь чудачества сияешь ты, как лучи солнца сквозь волны облаков! Красота — это мимолетный цветок, обманчивое видение, мираж в степи»…

Эти размышления Ниеганеллы были прерваны появлением еще более глубокого старика, чем астроном, и еще с большей лысиной…

— Цветок нашей земли, — сказал банкир, низко кланяясь. — Слышали мы, старики, что молодым ты отказываешь в своей руке, так вот мы теперь думаем попытать свое счастье на этом тернистом пути. Я богат, но не украшен. На голове моей корона, но нет там алмаза; много драгоценностей в моих палатах, но нет розы там, полной жизни, много у меня досуга, но некому мне молиться утром и вечером…

— Словом, — прервала его царевна, — тебе нужна жена, красивая, молодая!

— Как премудро, — воздевая руки, воскликнул банкир… — да, да! Нужна, как воздух, мне жена…

— Но вот о чем подумай ты, — опять прервала его Ниеганелла… — вдруг молодая твоя жена будет расточительна и промотает в три года, а может быть и скорее, все твое имущество.

— Эххе! — сказал банкир, — больно ты хитра, а я дитя… Это не у нас, это идеалисты какие-нибудь так поступают. У меня жена будет тратить только свое! А я любуюсь ею… Те-те!

— Вот как! — не без удивления воскликнула царевна…

— А ты думала, голубушка, как, перехитрить старого банкира… который перехитрил весь народ и Самого Бога… полно, дитя мое!

— Да, ты — достойный жених. Если старый астроном умрет до моего согласия быть его женой, я пойду за тебя, если не умрешь, ты к тому времени… жди… Вот мой золотой ответ твоему золотому предложению…

— Жду исполнения твоих обещаний и благоприятных ветров, — ответил банкир и, величественно поклонившись, вышел из терема… По дороге он себе сказал: «надует меня эта девочка… да впрочем, что в том, найду я другую»…

Из всех женихов только старый астроном получил письменный ответ от царевны следующего содержания: «Если суждено мне будет выйти замуж, то нет лучшего жениха, чем ты, мой светлый старик, вечно юный, как звездное небо. Мое сердце несется к тебе на голубых крыльях эфира. Преданная тебе Ниеганелла».

Астроном прочитал и почувствовал радостное биение сердца, даже перо выпало из рук, и бесконечные цифры задрожали на бумаге…

Немного погодя, поуспокоившись, он сказал: «как будто великолепную комету видел я, так радостно стало на душе… Первое небесное светило, открытое мною, будет названо Ниеганелла!»

«Ниеганелла, Ниеганелла», шептал старик, вычисляя орбиту какой-то новой звезды, вращающейся около другой…

«Глубины неба, услышьте вы, и земля имеет свои красоты».

Этими словами начал свои вечерние наблюдения вдохновенный старик… И глубины неба позавидовали ему…

II.

Город жил рассказами о разговорах царевны с женихами. В этих устных повестях главным образом фигурировали философ, астроном и банкир… Чем дальше, тем более увеличивались смешные стороны этих событий, мудрость же дочери Ману восхвалялась всеми… Дело, наконец, дошло до геркулесовых столбов, и что было бы из всего этого, мы не знаем, потому что общественная мысль быстро повернулась в другую сторону… Все были взволнованы новым событием, которое, по мнению некоторых сплетниц старух, имело связь с первым…

Появилась на небе круглая комета над самым Сардоликом. Она быстро приближалась к земле, так что даже видно было на глаз, как радиус ее увеличивался. Все обратились к старому астроному. Тот ответил печатно, что комета движется по прямой линии, направляясь к городу, но что он думает, что эта прямая часть ветви огромной гиперболы, что во всяком случае ужас преждевременен, ибо комета может сгореть в воздухе или повернуть в другую сторону… Сам же себя старый астроном утешал тем, что если земля и будет отравлена кометой, все же Вселенная останется, что и требовалось доказать. Однако, нужно сказать сердце старика на этот раз билось сильнее… Он любил и боялся за предмет своей любви…

Ниеганелла тоже сидела у окна своего терема и постоянно смотрела на страшную, круглую комету… Она делала астрологические вычисления и бледнела. Результаты были печальны для нее… Она должна была погибнуть (по цифрам), или кто-нибудь из дорогих ей существ…

Между тем комета, увеличившись до огромных размеров, так что наполняла собою треть неба, вдруг стала болидом, пламенным и яркосияющим… Старый астроном так и развел руками: «все мне казалась она состоящею из космической пыли, а теперь пред собою вижу твердое тело, которое может разбить не только наш город, но и половину земли…

«Да ничего, Вселенная останется…» так думал он… Город был в панике…

Однако, судьба сжалилась на этот раз над землею и над городом блестящим Сардоликом… Не доходя 100 верст до земли (по вычислению старого астронома), болид с треском взорвался в воздухе и рассыпался на мелкие огненные куски, которые разлетелись по окрестностям… Удар взрыва был так силен, что дома задрожали, и кони, и люди попадали на улицах…

Страшный болид исчез, и жители поздравляли друг друга с избавлением от неминуемой гибели… И постепенно входили в обычную жизнь. Граждане Сардолика снова стали любоваться своим городом и синим морем, которое лизало подошвы горы — основание города.

Однако же, что исчезло в глазах смертных, не переставало существовать для себя. Болид изменил только свою форму и между дикими горами принял вид человека — гиганта. Когда он встал на ноги, головою своей он был выше вершины снежных гор. В одежде странствующего рыцаря, в шляпе с высокими перьями, которые были величиною с высокую пальму, растущую под его ногами, с плащом на плечах, в складках которого помещались облака, идущие с севера на юг, этот не здешний гость зашагал по направлению к городу Сардолику. Он был странник мира, перелетающий пространство Вселенной, порождение тьмы и враг света и порядка. Была глубокая ночь и небо звездами играло, серебристая луна освещала долины своими волшебными лучами.

Странник посмотрел на окружающие горы и долины и как будто что-то вспомнил старое и сказал про себя:

— Опять я здесь, на земле, эта планета сильно изменилась с тех пор, как я был здесь в последний раз… Тысячелетия прошли, и она постарела и поблекла. Счастливица — земля, она стареет и умрет! Ужасающий же пламень, который ношу я в сердце, не уменьшает своей силы, и я по-прежнему горю в огне — страдания. С тех пор, как отделился я от света и вступил с ним в спор, тоска не проходит, и мысль бессильно витает в пустоте, не будучи в состоянии выяснить причины раздвоения истинносущего на два принципа — свет и мрак и на их борьбу.

Все меня счастливее, даже эти бесконечно малые существа — люди. Их маленькие горести прекращаются со смертью… А я вечность провожу в мучительной борьбе с самим собою… Только когда разрушаю миры, истребляю живых существ, или когда меня бесконечно любят — мне бывает несколько легче… Окончательного забвения нет мне… Знаю, некогда и я спасусь, .когда свершится цикл времен и начнется новый, но это еще не скоро… Велик размах времени Истинно-Сущего, как говорят наши древние небесные сказания…» Так размышляя, шагал мрачный пришелец из далеких частей неба… Вот он город увидал на горизонте… «Что-то меня тянет туда», думал он, «как будто чье-то невинное сердце там полюбит меня, и хоть на минутку позабудусь я от своих ужасных размышлений, сжигающих мою душу»…

Прошло два дня и третий был уж к вечеру. Царевна грустно сидела у окна своего терема после больших астрологических вычислений. Болид исчез, а результаты вычислений не изменились и сердце стучало сильнее обыкновенного… «Что-нибудь да должно быть», думала она.

Уже заря угасла на западе, вечерняя звезда и та спустилась куда-то за вечно волнующееся море, и новые звезды поднимались на небе. Тихо было кругом, как вдруг услыхала Ниеганелла стук в противоположную дверь, выходящую на балкон, она подошла и увидала юношу, стоящего на балконе… Она вздрогнула от ужаса. «Как я стала суеверна», быстро промелькнуло у нее в голове. Затем, немного оправившись и предположив, что это какой-нибудь из ее несметных воздыхателей, певцов и поэтов, какой-нибудь глупый шалун, она приложилась к стеклу двери, чтобы крикнуть и пригрозить бездельнику, как снова ужас охватил ее и ноги подкосились: она увидала, что юноша был в одежде странствующего послушника и с голубыми крыльями на плечах. Он стучался и говорил, пристально глядя на нее: «Царевна, пусти странника мира, в виде болида прилетел я сюда и хочу поговорить с тобою о чудесах иных миров, куда стремится постоянно твоя душа»… Лицо юноши было очень благородное, видно было, что он нездешний гость. Царевна, поуспокоившись, спросила его: «по вашим законам при достижении ваших целей пользуетесь ли вы только умом, коварством и лестью, или же, как хищники, вы употребляете и силу?»

— Отнюдь, — ответил юноша с благородной улыбкой.

— Неужели же не хватило бы у меня сил снести твой терем, но я стучусь перед твоей стеклянною дверью, потому что у нас условие с Отцом света — бороться умом, коварством и лестью, но отнюдь не грубой силой, ибо Он сильнее нас, и то терпит».

Царевна совсем успокоилась после этих слов, кошмар оставил ее. «Это ведь любопытно», подумала она и отворила дверь. Молодой человек с голубыми крыльями вошел. Ниеганелла указала ему место в углу терема, сама же зажгла свечу и села напротив в кресле.

— Ты, Ниеганелла, мудрейшая из ныне живущих женщин. ты как просто и мудро приняла меня, — сказал гость, севши на свое место и тонко улыбнувшись…

— Ты начинаешь с похвал, таким же путем, кажется, обольстил ты мою прародительницу, — сказала дочь Ману строго.

— Полно. Неужели все так ты понимаешь, как пишут. Я первозданный сын Хаоса, ты верно догадываешься.

— Но знаешь ли ты, что горю я в пламени всезнания и вечности и напрасно перелетаю пространство, чтобы уменьшить тоску. Любовь и ласка на меня действуют, как музыка на людей… Любви я ищу… Этих же старых дел лучше не касаться, потому что, если я опишу всю правду, тогда перевернется твоя душа и история людей покажется тебе историей муравейника. И для меня от этого не будет легче. О, как прекрасно не знать. Много великих трагедий скрывает от вас голубое небо, ласкающее взор, много обломков великих крушений носится по темным волнам эфира и в мрачной пустоте, в океане протекшего времени… И все это в моей груди… Но об этом не будем говорить, я хочу забыться, пожалей меня…

— Однако, скажи мне, — спросила Ниеганелла, — почему не хочешь примириться ты со светом?

— Не могу, — сказал юноша, мрачно взглянувши на звезды, сияющие в окно…

Я отпрыск древней тьмы, я теневая сторона света, и не меньше его значу в мироздании.

Что был бы свет без мрака?

Созидание без разрушения, радость без печали, любовь без знания?

Я не меньше света, я брат ему… Напрасно Он гордится. Мы с ним дети Истинно-Сущего, которого никто не знает…

Пока мир снова не обратится в безразличие, я, отец всего индивидуального, буду далек от лона мирового тепла. Потом сольемся, но не теперь.

— Ты рассуждаешь, как наши пессимисты, — вставила свое замечание царевна…

— Они, как я, ибо я источник всякого зла и пессимизма, злобы и ужаса, самолюбия и сумасшествия.

Но это оставим… Я солнце зла, но иногда хочу отдохнуть от жгучей боли бытия. На это имею право я. Без меня мир бы не существовал, и жизнь была бы не богата разнообразием…

Я пустота, разделяющая вещественные элементы…

Так что имею право, без пустоты не было бы движения мира, был бы вечный блаженный покой.

Я к тебе пришел, сказал гость, немного погодя вздохнувши, для маленького уговора… Я дам тебе частицу моего знания и могущества, а ты одари меня частицею душевных богатств твоих — любовью. Пусть я предвкушу некогда — грядущее блаженное небытие, а ты изведаешь энергию существования в надзвездных мирах. Завтра, в этот же час явлюсь я сюда и на крыльях своих возьму тебя и покажу тебе земные красоты, перелетая пространства над синими морями, над островершинными утесами и мрачными долинами, и все это за один поцелуй от невинного твоего сердца.

— Как имя твое? — спросила его царевна.

— Имя мое — Ориос-Анэр-Бетелегез, сын эфирных волн.

С этими словами встал гость со своего места и вышел на балкон, здесь мгновенно принял вид огненного болида и полетел над спящим городом. (Только два человека заметили его). Ниеганелла с простертыми вперед руками и изумленным взором провожала несчастного сына эфирных волн. Грудь ее высоко поднималась от непонятного для нее волнения…

На другой день, в тот же сумеречный час прилетел незнакомец. В золоте он блистал на этот раз, корона на голове была украшена звездами. Гордый вошел он с балкона в терем царевны. Та усадила его на прежнее место, а сама села в противоположном углу.

— Еще один вопрос предложу тебе, — сказала дочь Ману: «какая участь ждет в будущем нашу многострадальную землю».

— Мы уж приготовили ей гостинец, — ответил Бетелегез. — В пространствах по направлению к созвездию Геркулеса приготовлены огромные глыбы туманной материи, состоящей из вредных газов и взрывчатых частиц твердого вещества. Когда солнце будет пролетать те участки мира, земля задохнется в вредных газах, которые предстанут ей, как великолепные кометы, невиданные доселе. Так угаснут люди, к счастью их. Но жизнь еще не кончится. Достойнейшие наследуют землю, но дальше молчит мой язык.

— Но Ориос-Анэр-Бетелегез, — воскликнула в чрезвычайном волнении царевна, — как же дозволяет Истинно-Сущее совершать вам такие злокозни против матери земли?

— Не против Истинно-Сущего мы идем, мы его сами любим и всюду ищем, и увы! не находим. Мы воюем не против него, а против созидательных сил Его, ибо и в нас Оно выразилось, как сила разрушительная. Через нас действует Его кара. И вот тоскуем мы безысходно, что такая печальная наша роль.

— Но нам пора лететь, Ниеганелла, уже звезда, белая Вега, поднялась на самый хребет голубого неба.

Непонятная сила увлекла царевну к нему, и села она на голубые крылья вечного странника мира, болида Вселенной, и полетели они. И увидала она ширь океана, таинственные вершины гор, новые материки и острова, и жилища неизвестных людей. На снежных вершинах Камеруна они отдыхали, и дальше летели.

И шире показался ей полог небесный, усеянный вечными огнями. Она поцеловала его, Бетелегеза, от сердца, и сама почувствовала, как пламень проник в ее душу.

Три ночи царевна летала, три раза целовала духа разрушителя, три раза проник жгучий огонь в ее сердце.

Во вторую ночь он носил ее над волнами Тихого океана. Царевна ужаснулась, увидавши бесконечные водохранилища земли. В третью ночь оба полюса показал он ей. Она видела, как полярная звезда остановилась над их головою и небо, как циферблат, спокойно вращалось около вертикальной оси мира. Звезды не заходили, звезды не восходили.

— Душа устала моя, — царевна сказала, и Бетелегез поставил ее обратно на балкон ее терема.

Окружающие царевну и она сама скоро заметили перемену, происшедшую в ее душе. Как ночью она была весела, так днем она была мрачна, и дичилась даже своей мамки. Да и в лице она заметила печальные перемены. Ночью она была красива, в зеркале любовалась собою, днем же не могла на себя смотреть — лицо было темное, черты исказились какой-то злобой, в глазах был дикий огонь, адский огонь. Она никому не стала показываться днем, и пищу принимала в темном углу.

Между тем по всему городу носилась крылатая молва, что царевна водит знакомство с каким-то иноземцем. Старухи же говорили, что огненный змей летает к ней, что своими глазами видели они, как огонь вылетал из терема и взвивался в воздух. «Вот до чего доводит гордость», благочестиво заканчивали свои витиеватые рассказы старухи, и усердно распространяли с разных концов города вновь сотканное сказание.

Поэты прекратили свои хвалебные гимны в честь царевны и говорили, что недоступная луна пошла к ущербу, что солнце укусило ей ухо.

Старый астроном, удивленный летанием болида около царского дворца, приезжал два раза к царевне и не был принят.

Бедный ученый заболел от горя и лежал между своими неизменными в этом мире подругами — трубами.

Царь Сардолика заволновался и, так как дочь не хотела его видеть днем, он подумал, что она с ума сошла. Приглашены были доктора со всех концов земли.

Те устроили консилиум. Всякий искал причину перемены в душе царевны в тех явлениях, которые чаще встречались в специальности каждого. Одни говорили, что дело все в нервах, другие, что нервы не причем, а важно состояние печени. Иные думали, что легкие поражены и сердце. Когда одни указывали, что царевна потрясена появлением болида, другие возражали, говоря: «дело не в факте, а в условиях восприятия этого факта». Словом, дело ничем не кончилось. Благодушный Ману только качал головой, пока не дал приказа разъехаться всем врачам из дворца вследствие того, что болезнь дочери религиозного характера и нуждается она в духовном лечении. Эта мысль была внушена ему мамкою царевны, которая знала лучше ее, чем кто-нибудь другой.

По ее же совету царь приказал пригласить в терем знаменитого отшельника—монаха.

Отшельник жил одиноко в своей келейке на краю города, и читал древние книги, изучая, как велась борьба между добром и злом на земле в исторические времена. Он трепетно следил за каждой победой добра, но видел, что и зло могуче, и что земножителям едва ли удастся победить его; оттого он никогда не смеялся, хотя и плакал часто.

Когда ему сказали, что царь его зовет к себе, старик догадался о причине этого. Он по книгам знал, что посетит землю гордый враг истины и посеет зло между людьми.

Как только появилась необычная комета, он заподозрил (а комет он много видал на своем долгом веку), что это небесное тело послано для разрушения порядка мира (некогда такая же необычайная комета может разрушить и весь шар наш земной и силы Хаоса где-нибудь уж держат ее на некотором расстоянии от земли на погибель ее).

(Старик знал, что низшие силы природы ведут борьбу с высшими. Инстинкты с разумом, пространство с материей, неорганизованная материя с организованной, потому что у каждого элемента бытия свои индивидуальные тенденции).

Всепроникающая молва дошла и до отшельника о посещении огненным болидом царского терема, поэтому у него готов был уж план, как действовать в этом случае. Выслушавши последнее слово гонца, он, одевшись в рубище, взял две книги и посох; направился ко дворцу.

Царь встретил его с радостью в своих обширных палатах и приказал тот же час ввести его в терем царевны. Отшельник, которому имя было Барисатро-Шакья-Кани, поднялся туда и сел в угол недалеко от царевны, которая закрыла себя темным покрывалом, стыдясь своего дикого взгляда.

Шакья-Кани открыл книгу и стал читать:

«И он возгордился и отделился от царства света; упал он с вышины, в тинистую бездну, где беспорядок и бездушие. Лицо омрачилось его навсегда. С тех пор он не выносит света дневного и блуждает лишь во мраке ночном, избегая глаза светообильной денницы. Но примирения нет в нем и каждый шаг его влечет все новые жертвы. Всю вселенную разрушил бы он, если бы не ограничена была его сила. Однако дана ему свобода для клеветы, коварства, лжи, злодеяния, насилия же употребить не может он».

Ниеганелла, сначала нехотя, потом внимательно стала слушать слова старца, даже тихонько придвинулась к нему. Ей показалось, как будто какая-то всепрощающая теплота проникала в ее сердце. А Шакья-Кани дальше читал: «Несчастен он и заперт в себе: душа его не имеет окон для божественного милосердия. Пламя сомнений и тяжелых дум постоянно сжигает его сердце. Все те, до которых коснется он, заражаются от него этим ядом и начинают испытывать тот же адский огонь. Ему от этого бывает немного легче, но пламень страданий окончательно некогда не угасает. Закрывши свою душу для лучей солнца — духа, он хочет согреться от малых огней конечных существ. Напрасно! Ничто не насытит его бесконечного сердечного голода. И все ищет он новых и новых жертв, умножая ими пылающее чрево ада, которое так же велико, как вселенная. Летает он в пространстве, но чувствует, что не перелетит через изгородь бесконечности, и вотще бьется он крылами у стен вечности. Когда от него кто-нибудь, постигши его, отходит из числа прежних почитателей, сначала ласками, музыкой своего голоса усыпляет пробудившуюся совесть, а потом начнет грозить ужасным пламенем, яростными воплями, но сделать однако ничего не может, если его жертва предается в руки Отца света».

Дикий пламень угасал в глазах царевны и страсти в ней успокаивались, когда слушала она слова священных книг; она подсела к старику и взяла вторую его книгу и стала читать. Старик видел это и обрадовался.

Наконец солнце погасло, лицо царевны стало прекрасным, она почувствовала любовь к духу, — одинокому страдальцу. Барисатро удержал ее за руку и сказал: «наступает важная минута, борись с увлечением, иначе ужасное страдание окончательно проникнет в твою душу». Ниеганелла овладела собою и снова стала читать.

Около полуночи, когда Сириус проник своими лучами в терем, в лучах его и он прилетел, страшный Бетелегез. Сегодня он имел вид воина, вооруженного с головы до ног.

Войдя через дверь с балкона, он остановился посреди комнаты и посмотрел на читающих — старика в рубище и царевну.

И тонкая улыбка с всеуничтожающим сарказмом прошла по его лицу.

— А тебя я знаю, старый Шакья-Кони, зачем же ты вмешиваешься не в свои дела, жнешь там, где не сеешь, или на старости лет позавидовал счастливцам в любви?

Барисатро ничего не ответил ему и продолжал читать. Тогда дух обратился к Ниеганелле ласковым голосом, полным тоски и упоенья: «вставай, царевна, полетим, поглядим на небесные и земные красоты».

Дочь Ману сейчас хотела встать и броситься ему на шею: так он был мил и обольстителен, но Барисатро держал ее за руку, и она одумалась, и, ничего не отвечая, стала дальше читать.

Между тем дух стал перед ней и говорил: «Царевна, где же дружба твоя? где честь? узнавши от старого юродивого о моем благородном характере, которому чуждо насилие, ты хочешь вероломно изменить князю Эфира? Сравни своим светлым умом, если не успели они еще наполнить его туманом, мой образ действий, открытый, прямой с их кривыми путями. Собрав обо Мне все анекдоты Неба, они строят хитрые теории как бы поймать меня в капкан, как льва слабые охотники. Неужели ты, благородная дева, с независимой душой, отвергнешься от меня, гонимого всюду из зависти, отречешься, даже без объяснения причин?»

Царевна готова была разрыдаться и извиниться перед духом, но Шакья-Кони удерживал ее. «Терпи, — шепнул он ей, — перетерпевый до конца спасется, дело имеешь с самым хитрейшим из духов».

И долго еще говорил Бетелегез, волнуя душу царевны, пронзал до дна ее неожиданными сравнениями и картинами, показывающими величие его страдания и одиночества.

Потом (так показалось царевне) как будто он упал с воплем и повис в воздухе, а затем пламя наполнило комнату.

Огненные языки возникали там и тут и все, казалось, указывали на царевну, тысячи глаз сверкали оттуда, и хмурились огненные брови.

Пламя меняло свой вид, то крокодилом подползало оно к старику и Ниеганелле, то в виде змеи висело над головою царевны, то в виде дракона летало по терему.

Царевна дрожала. Но старик держал ее за руку. Какой-то голос раздавался во всех углах: «каким пламенем любви дышала моя грудь, и ты отвергла, испугалась истинной страсти». Наконец, и это исчезло. Музыка раздалась за стенами терема, кто-то пел бесконечно жалобные мелодии. Дочь Сардолика хотела было с рыданием броситься к певцу, но Барисатро крепко держал ее и заставлял читать. Умолкло все. Вдруг вопль раздался на улице.

«Болид, болид, кричали.
Болид над городом»!

Тут старик и царевна встали и посмотрели в окно… Огромный огненный метеор висел над городом, где была паника… Но болид удалялся, уменьшаясь в размерах и к утру исчез в синеве небес.

Старый астроном, пораженный движениями небесного тела, нарушающими все известные законы мира, умер в ту же ночь. И, говорят, оставил записку на столе такого содержания: «Небо отняло у меня прекрасную Ниеганеллу и вместе с нею и мою жизнь; за мной идущие астрономы, отомстите небу, похитив у него самую глубочайшую из тайн, наиболее охраняемую им… Вот мой завет». Товарищи объяснили это сумасшествием, но в словах великого старика есть глубокий смысл…

Успокоился Сардолик. Царевна по-прежнему стала прекрасна. Поэты снова запели, изображая ее красоты, хваля величие духа, выдержавшее испытание судьбы. Женихи снова нахлынули толпою к царскому дворцу…

Настроение Ниеганеллы было обычное и ровное, только в периоды появления комет и метеоров — она очень волновалась. Запиралась в своей комнате и громко про себя говорила. В такие дни и недели она никого не принимала, кроме старика отшельника, с которым говорила о борьбе добра и зла и бессмертии души.

Старик внушал ей, что душа кочует по разным планетам по Вселенной в лучах света, перевоплощаясь много раз, пока не насытится она жизнью явлений, и затем переходит в царство неявленного, т. е. вещей в себе, в лоно отчее. Эти беседы успокаивали Ниеганеллу.

В солнечные дни выходила она на балкон, воспрещая поэтам останавливаться против дворца на улице, и смотрела на облака, окружающие солнце. Это была ее любимая картина — солнце в облаках. «Иную жизнь предчувствую я, глядя на эти воздушные горы, окружающие золотой круг; и чувствуется душою истинное солнце, окруженное облаком материи».

Так царевна жила несколько лет. Со смертью старика отшельника, попросила своего отца построить ей отдельный замок в дремучем лесу, так как надоели ей газетные рассуждения об ее здоровье и состоянии духа и вздохи поэтов о ее девственности.

«Не даю я им покоя, дуракам! А будь бы я пастушка, никто не посмотрел бы на меня. О ложь человеческого слова, особенно певцов»!

Построил ей отец, царь Сардолика, замок посреди лесов. И в нем жила Ниеганелла, размышляя о борьбе добра и зла, о страданиях Бетелегеза, о бессмертии души. Часто; бродя между деревьями, желала она начертать имя Ориоса-Анэра, носящегося в пламенном одеянии блуждающей кометы, начертать на коре дерева, но затем, задумавшись, опускала она обратно руки, вспомнив, что Бетелегез — сила разрушительная и враждебная солнцу — мира, и со вздохом отходила от тенистого дерева… Иногда, сидя над поющим ручьем, проливала она тихие слезы в серебристый поток, не зная, как решить вопрос, величайший из всех, о бессмертии души… Иногда арфу брала и пела гимны Истинно-Сущему, которого не ведал Сам могучий искуситель.

Так жила царевна и, подчиняясь закону времени, постарела, красота ее поблекла, и силы оставили ее… Давно уже не было старых друзей, астронома и отшельника. Один спал под трубою, другой — в дубовой роще. Между тем, опять какая-то комета приближалась.

«О Благо мира», думала Ниеганелла, «неужели для борьбы со мной летит страшный Ориос-Анэр из бездны? Неужели старые сказанья имеют значение?»

Был тихий вечер. Луна поднималась с восточной стороны неба, а комета была на западе. Она стояла вниз головою.

Ниеганелла тихо засыпала, сидя в кресле у окна своего замка.

Вдруг видит (так ей показалось) — на небе весы, сотканные из звезд. Обе чашки в равновесии. На одной из них — пылающий болид и надпись на нем: «страсть, любовь к духу — разрушителю, увлечение славой мира…» На другой чашке цветы разной величины, но все пышные и разноцветно-узорчатые. На них написано: «неувядаемая любовь к свету, борьба против зла, разум и воля, побеждающие низшие страсти». И она видит, как колеблются чашки весов. Наконец, болид поднялся кверху, а цветы опустились… И Ниеганелла, последний раз вздохнув, навеки уснула… (А Весивший сказал: «она прощена»).

К. Ф. Жаков. Ниеганелла. Сказание о Зле. СПб.: Книгоиздательство «Парма». Типография училища глухонемых (М. Аленевой), 1908

Добавлено: 03-04-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*