Новый ветер над полями

Ред.: Соавтором перевода указан: Р. Рябинин. Каких либо сведений про переводчика не найдено. Будем признательны за любую информацию об авторе.

I

Добравшись до своего забора, Скобнюс остановился и перевел дух. Осторожно огляделся вокруг — нет, видно, никто не заметил его ночной отлучки. Он вытер пот со лба и тяжелым шагом пошел в хлев повесить недоуздок.

Почуяв хозяина, в загородке завозились овцы, лениво подняла тяжелую голову Буренка. В другом, отгороженном конце хлева, в стойле была мертвая тишина.

Скобнюс грустно посмотрел на пустое стойло.

— Нету Каштанки, — сказал он не то самому себе, не то сонным овцам. — Не вернется Каштанка. В чужой упряжи будет она теперь ходить.

Пропел петух, возвещая приближение утра.

Скобнюс стал было утаптывать навоз, но внезапно почувствовал слабость и присел у покосившихся ворот. Им овладели сумрачные, тревожные мысля.

— Нет, нет! — пытался он подавить эти мысли. — Каштанку украли, свели со двора и всё. Мало ли нынче шатается воров? Они и кобылу из стойла увести могли.

Скобнюс погладил жесткой рукой боковой карман. Оглядевшись по сторонам, вытащил пачку голубоватых бумажных денег.

— Свою ведь продал, не чужую, — успокаивал он себя, пытаясь даже улыбнуться. — Сам вырастил. Такая неказистая была кобылка, малорослая. Все соседи уверяли, что она не выживет. А Мотузас даже вызывался пристрелить Каштанку из ружья. Но я и слушать никого не хотел. Она мне и тогда дороже ребенка была. И что же? Крепкая оказалась кобылка, — выросла, болячки свои зализала, настоящей арденнской породы лошадь!

Скобнюс горестно схватился за голову. Сердце пронзила острая боль.

— Может, лучше было оставить. Все-таки тут же была бы она, на глазах. Видел бы я ее, может быть, даже на ней и работал бы. Попросил бы, дали б ей подходящую работу.

Но тут же вспомнились Скобнюсу слова Мотузаса:

— Дурень ты, дурень. Дадут тебе в колхозе власть над ней, как же, дожидайся. Вот увидишь, подсунут тебе, вместо твоей породистой кобылы, клячу какую-нибудь. А с Каштанки твоей сдерут чужие руки шкуру, только и всего.

Мотузасу Скобнюс верил. Был Мотузас богатым крестьянином Глауджяйской волости. Советская власть урезала у него часть земли в пользу бывшего батрака Валентинаса. Под влиянием этих неприятностей резко изменился у Мотузаса характер. Был Мотузас прежде веселым, насмешливым, стал раздражительным, несдержанным. И куда только девался его прежний здравый смысл?

Однако в глазах Скобнюса Мотузас сохранил прежний вес: он продолжал казаться Скобнюсу и богатым, и умным, и дальновидным хозяином. Встречаясь со Скобнюсом, Мотузас всегда теперь осведомлялся об урожае пшеницы, спрашивал, скоро ли Скобнюс откормит нового породистого борова?

Эта неожиданная дружба с богатым соседом приятно щекотала самолюбие Скобнюса. Одобрительно кивая головой, Скобнюс слушал разглагольствования кулака о будущем, о возможной войне с американцами, и, незаметно для себя, постепенно подпадал под его влияние.

Когда крестьяне Глауджяйской апилинки организовали колхоз, Мотузас резко выступил против коллективизации. Конечно, и Скобнюс был с ним заодно.

На приглашение колхозников вступить в колхоз Скобнюс отказался.

— Не хочу… Не хочу со всеми в кучу сбиваться, лучше уж я один буду. Что посею, то и пожну.

Однажды в субботу пришел к Скобнюсу новосел Валентинас — бывший батрак, — веселый и довольный. На лысине его блестели капли пота, видимо, быстро шел.

— Здорово, соседушка дорогой! — крикнул он, входя в хату. — С новостью к тебе. Не могу один радоваться. А с кем же мне поделиться, как не с тобой?

Скобнюс усадил его, угостил табачком. Он любил Валентинаса. С самых детских лет были они неразлучными друзьями. И позднее делились каждой семейной заботой. Ведь легче вдвоем переживать невзгоды.

— Пеструха у тебя двойней отелилась, что ли? — спросил Скобнюс. — Что это ты такой веселый?

Валентинас подмигнул, захохотал, потом сообщил, подчеркивая каждое слово:

— В колхоз вступаю. Заявление подал. Вот как…

У Скобнюса в глазах потемнело.

— Ты вступаешь?

— Ну да, я самый, Повилас Валентинас, бывший батрак Мотузаса, вступаю в колхоз. А тебе — не по душе это?

— Глупо! — сказал Скобнюс. — Новая власть дала тебе землю. Жил бы себе, как люди живут. А ты вон что затеял!

— Тесно мне на этих гектарах, сказал Валентинас задумчиво. — Не этого я добиваюсь. Я простора хочу, Антанас! По-новому хозяйствовать хочу. Всю землю — в одно огромное поле, всех ребятишек — в школу, беременных баб — в родильный дом! Решать что-нибудь надо, не одна, а сто голов решать будут. А сто голов — это тебе не две головы, твоя да жены. Опять же и работать по-другому будем, все хозяйство механизируем. Землю тракторами будем пахать.

— Ты, наверно, лишнее выпил, — сердито сказал Скобнюс. — Я гляжу, ты, как пьяный.

Но Валентинас, не слушая его, продолжал рассуждать:

— Да-а-а… Жизнь, она, брат, короткая. Надо ее поумнее устраивать. Так-то… Ну, а ты, что же, не собрался еще заявление подавать?

Скобнюс даже не ответил Валентинасу, встал и пошел кормить скотину.

Прошло несколько дней. Антанас Скобнюс готовился к весенним работам на поле. Целыми днями, до позднего вечера, возился он в кузнице со своим инвентарем. Не клеился у него разговор с ближайшими соседями: все они уже вступили в колхоз. Другие у них были заботы, другие дела. И Валентинас не показывался.

Скобнюсом стало овладевать чувство одиночества. Последний самый близкий человек — и тот отошел от него. Не погорюют они за кружкой пива о том, что пшеницу у них водой залило, не пожалуются друг другу, что сорвавшаяся с привязи скотина наделала потраву.

А тут еще появились у Скобнюса новые заботы: клевер запахивать с одной Каштанкой не справишься, даст ли теперь Валентинас в помощь Каштанке своего чёрного мерина?

Весна нынче ранняя, не оглянешься, как придет, пора уборки.

Бывало Скобнюс и Валентинас косили на пару, делали прокосы один другого шире. Жёны их — умелые и проворные вязальщицы — работали тут же до седьмого пота, до того, что уж поясницу разогнуть не могли. Или, скажем, навоз на поле возить… Эх, нет больше с ним Валентинаса!

Через несколько дней Скобнюс увидел Валентинаса на пограничной меже, тот прокапывал канавку для стока воды. Вода сочилась из борозд и стекала на лужайку по краю клеверного поля, принадлежавшего Скобнюсу. Через лужок шел ров, выкопанный когда-то общими усилиями. В нем собирались глауджяйские воды и отсюда стекали в реку.

— Поля осушаешь? — спросил Скобнюс.

— Да уж можно сказать, что весь колхоз за это взялся, — опершись на лопату, охотно объяснил Валентинас. — Видишь, справа поле идет вверх, словно оно на небо влезть собирается. А эти участки — самые низменные, самые топкие. Вот мы и отводим воду.

— А мое поле как же? — спросил Скобнюс. — Так и будет его заливать водой?

Валентинас пожал плечами.

— Одному тебе не управиться, не осушить, — сказал он, но голос у него слегка дрогнул на последнем слове.

— Ах так. Значит, пусть на моем поле вода стоит, как и стояла? — Скобнюс повернулся и ушел.

Ночь была долгая и беспокойная. Чуть только Скобнюс на миг забывался дремотой, его начинали мучить тревожные сны. Вот перед ним Валентинас, веселый, широкий в плечах, всем телом налегает на лопату. По канавкам струится вода. А за спиной Валентинаса ровные густые хлеба, не то что на размытой земле Скобнюса.

— Эх, хорошие хлеба в колхозе, — думает не то во сне, не то наяву Скобнюс с замирающим от волнения сердцем.

Горько и обидно Скобнюсу думать про свое плешивое поле, которое каждую весну затопляет вода.

— И так думал, и этак прикидывал, — сказал на утро Скобнюс жене. — Остался я один, как перст. Не привык я, как камень при дороге, лежать в пыли, под солнцем и дождем. Вступлю-ка и я в колхоз. Если и придется потом туго, так уж, была не была, всем вместе будет легче.

Тихая жена его никогда не вмешивалась в большие хозяйственные вопросы. И сейчас она только недоверчиво покачала головой и сказала:

— Тебе видней. А уж огород всем вместе полоть даже веселее.

Вечером зашел Мотузас. Услыхав, что Скобнюс подал заявление в колхоз, Мотузас долго кашлял, не начиная разговора. Скобнюс чувствовал, что кулак недоволен, и оправдывался:

— Страшно мне одному показалось. Затерли колхозные поля со всех сторон мой участок. Все вместе, один я, как ворон. Словно я на необитаемый остров попал. Думал я прежде — разживусь деньжонками, земли прикуплю, еще одну корову заведу. Да ведь теперь уж — шалишь, не прикупишь. Кузница моя — и та им не нужна: свою завели. А мне с этакой оравой детей без приработка не извернуться.

Мотузас сидел, облокотившись на стол. Лицо его становилось всё серьезнее и мрачнее. Наконец, он поднялся и обиженным голосом сказал:

— Не ожидал я, что ты такое сделаешь. Не ожидал.

И понизив голос, продолжал вкрадчиво:

— Ведь ты сам себя топишь. В колхозе собрались одни неимущие. Ни плуга, ни коня справного, ничего у них нету. Отдашь ты им всё свое добро, всё нажитое тобой. Такая кобыла у тебя, что за нее любой городской извозчик, не моргнув, тебе тысячи отвалит. Ну что ж. Желаю тебе счастья в новой жизни. — И посоветовал: — Только уж, если бы я решил к оборванцам в компанию идти, так уж извините, тоже оборванцем бы к ним заявился.

Эта мысль, высказанная Мотузасом, запала Скобнюсу в голову. Но жена, которая до этого всегда соглашалась с ним во всем, вдруг заплакала:

— Каштанка у нас, как родной человек, — всхлипывала она. — Лучше уж в колхоз ее отвести, чем продавать какому-нибудь живодеру.

Тут Скобнюс сразу заупрямился. Что она понимает, его жена? Мотузас правильно говорит. Ведь в колхоз и безлошадных принимают.

И вот — нет Каштанки. Нынче собрание колхозников. Будут обсуждать заявления Валентинаса и Скобнюса. А вдруг без Каштанки не примут? Холодная дрожь пробежала по спине Скобнюса. На оставшиеся деньги он уже не выкупит Каштанку: бог весть, где она теперь! Придется купить первую попавшуюся клячу. Сколько забот, сколько хлопот.

Воздух был ясный. Всходило солнце, окрашивая облака в бледнорозовый цвет.

Собака подняла голову, лениво и беззлобно залаяла. Скобнюс воткнул вилы в навоз и вышел на скотный двор. Он поглядел на дорожку, из-за вишен показался Валентинас. Его зоркие глаза сразу заметили Скобнюса.

— С добрым утром, Антанас! — крикнул он, подходя.

Скобнюс вспомнил, что вчера вечером они с Валентинасом договорились свезти сегодня и сдать колхозу то имущество, которое подлежало обобществлению. Его обдало словно горячей волной.

— Ветреный день будет! — показал Валентинас на небо.

На горизонте плыли легкие тучи, похожие на гигантские паруса. Сильно шелестели над усадьбой березы. Казалось, там, наверху, с шумом бежит незримая широкая река, унося воздушные корабли в розовый океан неба.

Сперва Валентинас, по своему обыкновению, посмеивался и балагурил. Но странный вид Скобнюса скоро испортил ему настроение. Опершись о плетень, он незаметно и испытующе изучал лицо соседа, желтое, видимо от бессонной ночи, измученное внутренней болью.

— Готово у тебя? — спросил, наконец, Валентинас. — Я уж и телегу смазал, и мешки собрал. Зачем они мне? До осени баба новые соткет. Даже зубья запасные для бороны и те сдам. Овцу породистую для начала — тоже. Окрепнет колхоз, тогда рассчитаемся.

— Да, да… — небритое лицо Скобнюса пожелтело еще больше.

Валентинас насторожился.

— Я говорил с колхозниками. Ни один не возражает против нас с тобой.

Скобнюс поднял на Валентинаса испуганные серые глаза.

— Повилас, — отворачиваясь от него, произнес он еле слышно. — Каштанку мою… этой ночью… не уследил я…

— Что ты говоришь?

— Каштанку, говорю… украли у меня… — глухо продолжал Скобнюс. — И хлев был заперт, и собака у дверей на привязи сидела. Пошел я на Буренку поглядеть — она телиться должна — а Каштанки нету… Побежал я по дороге в Шяуляй, да разве догонишь? Видишь, и сейчас я еще весь мокрый, по пояс в грязи вывалялся.

— Украли, — Валентинас даже руками всплеснул. Подбородок у него задрожал, глаза округлились, жалостливые, полные не то сочувствия, не то изумления. — В милицию заявил ты? Этакая кобыла — и вдруг…

Молча пересекли они двор и сели на завалине у хаты. Заспанная жена Скобнюса выбежала с ведром. Валентинас поздоровался с ней, но она ему не ответила. Валентинас не понял: сердится ли соседка или же она перестала узнавать людей, подавленная постигшим их несчастьем?

— Такая кобылка! — убивался Валентинас. — А в колхозе нехватка лошадей!

Скобнюс схватился за голову.

— Эх, — прервал он Валентинаса. — Нет ведра, не надо и коромысла!

— О чем это ты? — повернулся к нему Валентинас.

— Как «о чем»? Дурака я свалял. Потянулся за тобой. Подал заявление в колхоз, сам от собственной земли отказался. Тебе-то хорошо, Повилас! И землю, и лошадь, и телегу ты от новой власти получил. А у меня за всё потом и кровью заплачено, вот этими руками всё нажито. Помнишь?

На виске у Скобнюса билась синеватая жилка.

Все в Глауджяй помнили стариков Скобнюсов. Все дети их рассеялись, кто куда — один только Антанас остался с родителями в хате, чтобы прокормить стариков. Во всей волости не знали более трудолюбивого и бережливого человека. Десять лет батрачил Антанас у Мотузаса, насилу сколотил деньжонок, чтобы осуществить свою заветную мечту.

В 1911-м году откупил он у Мотузаса четыре десятины болота. Это болото Антанас изрыл глубокими канавами, спустил воду в реку. Но что из этого? Земля была сплошь усеяна камнями. Скобнюс купил лошадь с телегой, стал возить камень в город и продавать там директору банка, который строил новый четырехэтажный дом. Прошло пять лет, пока болото Антанаса дало первый урожай. Антанас был не только трудолюбив, но и предприимчив. Он соображал, какая отрасль хозяйства может дать ему большой доход. Он занялся молочным хозяйством, разводил свиней. Четырех десятин земли было ему уже маловато, он арендовал у спившегося кулака Анюлиса еще десять десятин. К этому времени подросли у Скобнюса дети и стали помогать в работе. Старшего Скобнюс оставил дома, остальных послал работать на окрестных богатеев. Пастухи и подбатрачники приносили отцу свой заработок, а он покупал бревна, цемент, гвозди и строил новую хату. И всё равно не смог Скобнюс выйти на одну линию с Мотузасом.

Всё это вспомнил теперь про своего друга Валентинас, и горечь подступила к его сердцу.

— Да… — сказал он. — Кровью и потом строил ты себе жизнь, Антанас. А построил ли ты ее? Нет, она тебя, смотри, в бараний рог согнула. Хрипит у тебя в груди, кашляешь ты — больной совсем. А дети твои? Вспомнят ли они тебя хоть добрым словом? С малых лет погнал ты их на работу, продал детей кулакам. Лучше бы ты их ремеслу учиться послал, они бы в люди вышли. А для себя самого чего ты добился, какой выгоды? Тянулся за богатством, а ничего не получил. Дурной твой путь, Антанас! Работал всю жизнь, как вол, а для чего? Чтобы после твоей смерти сын, которому ты жизнь испортил, зарыл тебя в землю без сожаленья.

— Я хотел лучшей жизни, — Скобнюс обеими ладонями сжал вздрагивающие щеки.

— А разве лучшей жизни в одиночку — для одного себя — добиться можно? Это только тот может, кто с других шкуру дерет. Нет, только в общей работе, в колхозе можем мы добиться хорошей жизни. Но ты колхоза, как огня боишься!

— Не верю я в это, Повилас, — бормотал Скобнюс. — Вдесятером сговориться трудно, со всеми в согласьи быть тоже не легко.

Валентинас встал и сплюнул сквозь зубы.

— Ты что же, заявление обратно взять хочешь? — спросил он сердито. — Ну что ж, твое дело.

Скобнюс сидел неподвижно, широко расставив худые ноги.

И вдруг Валентинас заметил, что к коленям Скобнюса пристало много конского волоса. Неожиданная догадка осенила его. Он отошел и, прислонившись широкими плечами к плетню, еле сдерживал охватившее его волнение. Он едва не спросил у Скобнюса: «Куда же ты нынче ночью верхом ездил?» Но во-время прикусил язык. «Не может быть, — подумал он. — Скобнюс ведь самый честный человек во всей волости. Не может быть!»

Но все же… напрасно Валентинас старался прогнать чёрные мысли. Что-то здесь не так. Он это почувствовал, и ему стало невыносимо тяжело разговаривать с человеком, которому он больше не верил.

Валентинас повернулся и большими шагами пошел со двора.

II.

Заявление Валентинаса о вступлении в колхоз не вызвало никаких возражений. Только малоземельный крестьянин Стрикас, один из организаторов колхоза, заметил:

— Долгонько ты задержался на своей земле, новосел Валентинас.

Однако Стрикаса никто не поддержал. Все знали, что Валентинас еще в прошлом году хотел вступить в колхоз, но задержался из-за Скобнюса.

— Не могу я без Скобнюса, — сказал он тогда председателю колхоза Дауетасу. — Он хотя политически и не сознательный, но наш человек. Друг мой. Оставлю я его — бог его знает, каким путем он пойдет. А так я его как-нибудь уломаю. Вместе, рука об руку, в колхоз вступим.

На собрании Валентинас сидел в углу, отирал потный лоб и жаловался соседу, что в помещении уж очень жарко. Он даже ворот расстегнул, как будто его что-то душило.

Председатель колхоза Дауетас взял огрубевшими пальцами со стола заявление Скобнюса и внимательно, из-под густых седых бровей, посмотрел на присутствующих. Он долго медлил, не начиная читать.

— Что же, Скобнюс, — наконец, спросил он, — не сберег ты, значит, свою кобылу, а?

Скобнюс в замешательстве оглядывал собрание, словно искал поддержки.

— Оно, конечно, всякое бывает в жизни, — продолжал председатель. — Никто тебя за это не осуждает. Но… может быть, ты раздумал? Может быть, не хочешь вступать?

Скобнюс заволновался. Не зная, как принято поступать в таких случаях, он поднял руку и хрипло сказал:

— Ну как же. Я вступаю. Заявление-то ведь подал…

— Смотри! Вступить — дело простое. Прижиться надо.

— Ну куда же мне деваться, если не приживусь, — сказал Скобнюс дрожащим голосом.

Кто-то рассмеялся.

Но сейчас же раздались голоса в защиту Скобнюса:

— Гляди, какой в своем хозяйстве порядок завел.

— Он хороший хозяин, Скобнюс.

— Он тебе и кузнец, и сапожник, и плотник, и колесник…

— Такие люди нашего колхоза не осрамят.

— Я за Скобнюса!

Собрание волновалось. Долго барабанил секретарь правления карандашом по графину, стоявшему на столе, пока удалось восстановить порядок.

Дауетас прочитал заявление Скобнюса.

— Есть тут в заявлении такой пункт, — сказал он. — Слушайте: «Обязуюсь также сдать в колхоз телку-двухлетку, два плуга, деревянную борону, вола и породистую кобылу, по прозвищу «Каштанка»… Обыкновенно, в заявлениях не перечисляют инвентарь, с которым крестьянин вступает в колхоз. Для этого составляют особый инвентарный список. Скобнюс вписал всё в заявление, ладно, пусть будет так. Но заявление — это документ. В нем Скобнюс обещал приехать в колхоз на «Каштанке», а теперь, как видите, пришел пешком. — Он усмехнулся. — А вдруг он меня потом за бороду схватит. «Дауетас, мол, дьявол, ты зачем Каштанку мою пропил? Погляди — она в моем документе вписана!» — Поэтому предлагаю вычеркнуть это место: «породистую кобылу Каштанку».

— Валентинас просит слова! — крикнул кто-то из последних рядов.

Все смолкли. Скобнюс оглянулся.

Валентинас встал со своего места. Брови его были сурово сдвинуты.

— Не надо нам Скобнюса! — решительно сказал он и сел. Потом снова встал: — Не принимать его заявления! Не нужен он нам.

И опустился на скамью.

В помещении наступила тишина. Скобнюс еще больше съежился в своем полушубке. Он боялся пошевельнуться, он ждал, что сейчас произойдет что-то ужасное. Не видел он, как Дауетас развел руками и застыл в недоумении, как секретарь правления, нагнувшись, поднял с полу упавшее заявление, Скобнюс слышал только, как кашлял в кулак чахоточный Гатулис, который не любил Скобнюса за его бережливость и хозяйственность.

— Что же это такое? — шепотом спросил кто-то.

— Сосед соседа без ножа режет!

— Пусть Валентинас объяснит свои слова!

— Пусть объяснит!

Собрание заволновалось. Дауетас посмотрел острым взглядом на Валентинаса.

— Разве ты — против Скобнюса? — не очень решительно обратился он к нему. — Конечно, хорошо, что ты выступил: каждый должен говорить, что он думает. Но почему ты против приема Скобнюса? Собрание хочет выслушать твое мнение.

Валентинас поморщился и, не вставая с места, крикнул:

— Ничего путного из него не выйдет! Одиночка он, неисправимый… В лесу бы ему жить, а не в колхозе!

— Видать, чёрная кошка между соседями пробежала! — ввернул замечание секретарь. — Скобнюс — честный человек. Уживется он в колхозе со всеми. Зачем без причины человека оговаривать?

Валентинас вскочил с места, рванул расстегнутый ворот рубахи.

— Я его не оговариваю… Но я хочу, чтобы Скобнюс подумал! Я не люблю таких, которые хнычут и прикидываются сиротами… Вот и все!

— Всё? — спросил Дауетас. — Больше тебе сказать нечего?

Он прямо буравил Валентинаса своими острыми глазами.

Валентинас вздрогнул. В глазах у него блеснул огонек. Он хотел сказать еще что-то, видимо, самое важное, решающее… Но тут же у него мелькнула мысль: а вдруг он ошибся? Вдруг всё это не так? Взгляд Валентинаса остановился на понурившейся фигуре Скобнюса. Руки у Валентинаса опустились, он пробормотал еле слышно:

— Я за Каштанку на него сержусь. Почему он ее не уберег? Почему он не сдал в колхоз породистую кобылу?

— Теперь всё?

— Всё.

Проголосовали. Скобнюс был принят в колхоз.

Выходя вместе со всей толпой крестьян с собрания, Скобнюс и Валентинас оказались в сенях прижатыми друг к другу, пятиться было некуда.

Во дворе, оба, точно сговорившись, встали в сторонке, закурили. Так, покуривая, вместе пошли домой. Но до самого дома они не промолвили ни слова.

При прощании Валентинас дотронулся рукой до козырька кепки.

Дома Скобнюс сел у стола, облокотившись, и долго молча сидел, уставившись невидящим взглядом в стену.

Жена разогрела ему ужин и легла спать.

Наступила ночь, а Скобнюс всё еще сидел неподвижно на прежнем месте.

— Антанас, — тихо позвала его жена. — Ужин остыл. Поешь, Антанас.

— Не хочу. На собрании сосед Валентинас угостил меня очень хорошо, лучше не надо!

— Неужели не приняли? — ахнула жена.

— Приняли. — Скобнюс встал и начал прохаживаться по хате. — И не так уж страшно в колхозе. Меня хотят к кузнечному и плотницкому делу приставить. Зарабатывать буду неплохо… И с чего это Валентинас на меня рассердился, никак в толк не возьму. — Скобнюс огляделся и понизил голос. — Сердится… О Каштанке ты как-нибудь ненароком не проболталась ли?

— Побойся бога! — всплеснула жена руками.

— А все-таки нюх у него есть. Что-то он, дьявол, должно быть учуял. Как бы правление колхоза не узнало. Вот тогда беда будет. И дернула же меня нелегкая в этакую грязь залезть! Позор какой.

— Антанас! — застенчиво зашептала жена. — Откупи Каштанку. Только поскорее, пока не угнали ее куда-нибудь подальше.

— Замолчи, ворона! — рассердился Скобнюс. — Продадут ее тебе за те же деньги, как же! Нет уж, — сделано, не воротишь. И — довольно об этом!

III.

Высохли весенние ручья. Озимое поле покрылось всходами. На холме, где еще несколько дней назад увязали кони, теперь под палящими лучами солнца растрескалась почва.

Глауджяйский колхоз вспахивал первые борозды.

Трудными были первые дни сева. Колхозу не хватало лошадей, не хватало инвентаря.

Антанас Скобнюс работал в кузнице. Правление колхоза выделило ему помощника, — молодого расторопного парня Мартинаса, который раньше тут, как говорится, исполнял обязанности кузнеца. Скобнюс с первых же дней сдружился с молодым кузнецом.

У Скобнюса был долголетний опыт, у Мартынаса — вдосталь силы, чтобы без устали работать огромным молотом.

Вытащит Антанас из горна раскаленное докрасна железо, бросит его на наковальню и подаст знак молотобойцу. У Мартынаса рукава засучены по самые плечи, мускулы на руках переплетаются, как толстые веревки. С силой выдыхая из груди воздух, Мартынас крякает и замахивается двадцатифунтовым молотом так, что страшно становится, как бы не вогнал он в землю одним ударом и наковальню.

С работы Скобнюс возвращался домой усталый, болели ноги и поясница. Зато он получил возможность хорошо высыпаться. Прежде, бывало, когда наступала пора весенних полевых работ, ему удавалось спать не более пяти часов в сутки; пока поужинает да пересмотрит упряжь, гляди уж и светает.

Да и в эти скудные часы сна не было Скобнюсу покоя. Сотни мыслей разгоняли сон: то дождя давно нет, то сухой корм кончается, то мучает страх: а вдруг не хватит семян…

Теперь, когда Скобнюс работал у наковальни, все эти заботы отпали. У него была теперь только одна забота: как бы побыстрее да получше починить сломанную борону, отточить лемех у плуга.

Мартынас придумал изготовлять запасные зубья для борон. Скобнюс же предложил изготовлять запасные части для всех сельскохозяйственных орудий. Он любил работу и порядок. В кузнице у него всё было также тщательно налажено, как раньше в собственном хозяйстве. Встанет рано, позавтракает, порадуется, что хорошо выспался, поохает, что ноги затекают, и торопится в кузницу.

Пока помощник раздувает горн, Скобнюс провожает взглядом выезжающих в поле пахарей. Они движутся по двое, по трое, весело понукают коней. Кто насвистывает, кто напевает, кто словечко меткое бросит.

Вечером Скобнюс обязательно проходит мимо того места, где днем работали колхозники. Перед ним лежит раскинувшееся поле, забороненное, приглаженное. «Посвистывали да напевали, а поле засеяли!» — думает Скобнюс, и радостный холодок бежит по его спине. Так и тянет его походить за плугом. Но нельзя, некогда, у него — другое дело.

С самого утра в кузницу приходят колхозники.

— Выручай, кузнец! Пружина у бороны лопнула.

Кузнец раскрывает ящик, достает запасную пружину.

— Получай, брат! Работай на здоровье.

— Бесценный ты у нас человек, кузнец, — благодарят колхозники. — Пропали бы мы без тебя!

Как-то под вечер было созвано собрание колхозников тут же, неподалеку от поля, на лужайке. Скобнюс пришел рано. Однако Валентинас уже был там и лежал на траве. Скобнюс поздоровался с ним, прилег рядом.

— О чем будет разговор на собрании? — спросил он, чтобы хоть что-нибудь спросить.

Валентинас не ответил. Давно уже отношения соседей разладились. Хоть и встречались они каждый день, но общий язык был утерян.

Скобнюса неотступно преследовала боязнь, что Валентинас знает о Каштанке, что он прижмет его когда-нибудь к стенке и крикнет: «Глядите, люди! Вот он — обманщик»!

Тревога охватила Скобнюса и теперь, когда Валентинас не ответил ему, а только искоса повел на него карими глазами.

— Очень уж часто пошли собрания, — пробормотал Скобнюс.

— Срочные дела, — сказал, наконец, Валентинас. — На повестке два вопроса: про организацию воскресной толоки и про то, что вора поймали.

— Вора поймали? — удивился Скобнюс.

— Ну да. А с толокой такое дело, — продолжал Валентинас, — надо всеми силами засеять все поля. В прошлом году иные единоличники побросали незасеянными пары, а в колхозе так нельзя. Озимь будем сеять на клевернике и там, где силосные культуры росли.

— Не плохо придумано! — обрадовался Скобнюс. — Я всегда озимые на парах сеял.

— А работы-то, работы сколько! Людей мало, лошадей и того меньше. Хоть плачь!

— Это правда, — согласился Скобнюс.

— Подкосила нас война… — в голосе Валентинаса послышались скорбные нотки. — Лучших коней фашисты позабирали. Твое счастье, что Каштанка тогда еще сосунком была.

— Конечно, счастье, — смущенно пролепетал Скобнюс.

— Единственная породистая лошадь во всей волости! — продолжал Валентинас. — Кажется, ты ее прошлым летом случил? Через четыре года хороший рабочий конь вырос бы!

— Да-а-а… Конечно… — тянул Скобнюс.

Люди уже собирались, а Валентинас всё еще говорил о Каштанке. Расхваливал ее силу, быстроту, породистость. Вспоминал, что многие крестьяне завидовали Скобнюсу, владельцу такой кобылки. Слушая его, можно было подумать, что Каштанка и сейчас находится в колхозе. Острый взгляд Валентинаса пронизывал Скобнюса. Тот то краснел, то бледнел, кивая головой.

Первого вопроса, обсуждавшегося собранием, Скобнюс почти не слыхал. Перед его глазами всё стояла красавица Каштанка, нетерпеливо била землю копытом. Скобнюсу мерещилось, что его лошадь опять здесь, стоит в колхозной конюшне. Он представлял себе еще и такую картину. Вот он, Скобнюс, работает в кузнице и видит, как мимо кузницы Валентинас едет верхом на Каштанке и ласково треплет рукой ее гриву. Подгонять Каштанку не надо — ходкая! Ехать верхом на Каштанке — одно удовольствие! Спина широкая, хоть ложись. Кузнецу приятно, что Валентинас едет на Каштанке. «Ну, и красавица», — восхищается какой-то прохожий. — А жеребенок — тоже от нее?» — «От нее, браток, от нее. Боимся только, как бы не заласкали, всякий норовит погладить!» — «Хорошая кобылка!» — «Еще бы! Кузнец Скобнюс вырастил, — пожилой человек, опытный!» Проходят годы, Скобнюс уже и молотка поднять не в силах. Его назначают конюхом. Полконюшни — дети и внуки Каштанки. Вот это богатство! Это Скобнюс колхоз обогатил! Это Скобнюс приумножил колхозное добро.

Голос председателя вывел Скобнюса из задумчивости.

— Переходим к следующему пункту, — говорит Дауетас. — Слово имеет товарищ Стрикас.

К столу, за которым сидели члены правления, подошел высокий худощавый колхозник. Он посмотрел по сторонам, молодцевато покрутил усы и застенчиво улыбнулся.

— Иду это я… — выкрикнул он высоким голосом, от которого Скобнюс вздрогнул, — иду это я и вижу: торчит из соломы сошник. Почему, говорю я, ты, Гатулис, не сдал плуг в колхоз? Нехорошо, говорю. Орудий у нас, ты сам знаешь, нехватает… Свези, говорю ему, а не то я председателю скажу. А он как бросится на меня! Чуть голову колом не раскроил.

Стрикас замолчал и опустил голову.

— Так ли это было, Гатулис? — спросил Дауетас.

Гатулис вскочил, но первое же слово застряло у него в горле: он закашлялся. Он кашлял и размахивал руками, потом немного успокоился и еле слышно стал оправдываться:

— Я ведь ему не раскроил голову. Это только разговор.

— А плуг почему скрыл?

Гатулис молчал.

— Подговорил тебя кто-нибудь?

— Нет. Я его скрыл, чтоб огород вспахать.

— Врет он! — крикнул с места Валентинас. — Ты думал, колхозы распустят, да?

Гатулис продолжал молчать.

—Исключить его! — крикнул кто-то.

— Вредитель он!

— Вор!

— Не торопитесь так, — загремел вдруг рассердившийся Дауетас. — Раньше, чем исключить, надо разобраться. Гатулис был известен нам, как старательный колхозник, это мы должны учитывать. Но с плугом он поступил нечестно. Плохо он поступил. И правильно кто-то здесь его вором обозвал! Гатулис действовал, как вор. Он хотел обмануть колхоз, хотел украсть плуг. Ты ведь не дурак, Гатулис. Ну, скажи, пожалуйста, что получилось бы, если б каждый у нас хоть по одному орудию утаил?.. А иной, чего доброго, и до того бы додумался, чтобы лошадь скрыть. Как бы мы тогда землю обрабатывали?

Гатулис согнулся в три погибели, да так и просидел до конца собрания. По предложению председателя, учитывая его прежнюю хорошую работу в колхозе, ему вынесли строгий выговор с предупреждением. Стрикас заявил, что только бессовестный человек может докатиться до того, чтобы украсть колхозную собственность.

— Правильно! — поддержал Стрикаса Валентинас, не спуская глаз со Скобнюса. — Кому не жалко нашего колхозного добра, кто его скрывает или продает, тот при случае и борону с поля может украсть. Но мы должны бороться против таких. Мы должны работать честно, если мы хотим добиться зажиточной жизни. А мы этого хотим и для этого создали колхоз.

После собрания Скобнюс вышел, не менее подавленный, чем Гатулис.

«Гатулис — вор… — думал он. — А ведь лошадь — это, пожалуй, поважнее, подороже плуга…»

Все отдали своих лошадей колхозу. И Валентинас черного мерина привел. А тягла все-таки мало. Ведь надо засеять всю землю, чтоб снять большой урожай, чтобы побольше вышло на трудодень. Лошади сбиваются с ног от усталости. Придет осень, и он, Скобнюс, получит свою часть за трудодни, как если бы работала и его Каштанка!

Три дня мучила Скобнюса эта мысль. Он ходил хмурый и злой. В кузнице он без нужды разносил Мартынаса за то, что тот плохо держит клещи, слишком сильно бьет молотом, плохо закалил лемеха для плугов.

В воскресенье Скобнюс поехал в Куршенай. Нашел возчика. Долго гладил худую Каштанку и ругался:

— Ну и заездил ты кобылу! Жеребая ведь она, как бы не скинула.

— Не бойся, — скалил зубы возчик. — В другой раз приедешь, увидишь жеребенка. У меня добро не пропадет.

— Не умеешь ты с лошадью обращаться, — упрекал его Скобнюс. — Без ножа ее режешь.

— А тебе-то какая забота о чужой лошади?

— Это — моя скотина.

— Была когда-то, — и возчик захохотал.

— И опять будет моя!

— Да ты не откупить ли хочешь?

— Хочу.

Торговались они до седьмого пота. Скобнюс грозил судом, просил продать ему лошадь за прежнюю иену, но возчик был неумолим: давай, сколько прошу, а то и разговаривать не стану.

Скобнюс ушел, на прощанье крепко выругав возчика. Оба решили стоять на своем. Если бы у Скобнюса было достаточно денег, он уплатил бы их, ни слова не говоря, и привел бы Каштанку в колхоз: «Вот, мол, она, моя Каштанка! Наконец, нашел я ее! Даже в Куршенай за ней ездил!» Но откуда взять денег? Продать нечего. Коровы — молодые, только недавно стали давать молоко, — жалко продавать. Да и денег столько за них не выручишь.

Зря развеял Скобнюс деньги, полученные за Каштанку. Ведь когда он продал лошадь, жена убивалась, а как принес домой деньги, растаяла. И мадепаламу нужно, и ситцу, и без шкафа жить нельзя. Неужели теперь распродать все это? А что, если продать одну корову, а недостающие деньги занять у кого-нибудь? Но у кого? Как объяснить, на что ему нужны деньги? Нет, не годится этот план — пойдут разговоры, что Скобнюс распродает вещи и занимает деньги. А увидев после этого Каштанку, все поймут, какие воры ее украли.

Когда он шел домой со станции, ему пришла в голову простая мысль: пойти к Мотузасу, объяснить в чем дело и занять у него денег. Мотузас часто ездил в Кедайняй — сало продавать. У него дома, наверно, не один чулок набит сотенными бумажками.

Скобнюс решил завернуть к Мотузасу.

Мотузас был дома. После сытного обеда, распустив пояс на три дырочки, он отдыхал в постели.

Скобнюс присел на край скамьи у его ног.

— В Куршенай ездил, — начал он, чувствуя себя не в своей тарелке, — разрушили фашисты Куршенай — нет города.

Мотузас молчал. Скобнюс понял: сердится на него, зачем в колхоз вступил.

— Я к тебе по важному делу, — поборол Скобнюс свой страх. — Хочу у тебя денег призанять.

Мотузас свистнул.

— Денег? У меня? — сказал он с насмешкой. — Колхозная касса ломится от денег, а ты ко мне!

— Я не хочу обращаться в колхозную кассу, — заикаясь, говорил Скобнюс. — У меня есть очень важное дело, хозяин. Не могу больше терпеть.

Мотузас сел на кровати.

— Ну, что такое у тебя приключилось?

Скобнюс весь дрожал, как от озноба. Хватаясь за отвороты пиджака, он бормотал:

— Ты, хозяин, верно уже сам понял. Ведь Каштанку-то я продал. И половину денег уже истратил.

— И очень правильно поступил! — сказал Мотузас почти весело.

— Почти все вошли в колхоз с лошадьми, — продолжал Скобнюс, — один я пеший пришел. Но не позволяет мне совесть обманывать колхоз. Не позволяет, я говорю, совесть… Хоть бы взять к примеру того же Валентинаса. С детства мы с ним дружили, а теперь он что-то чует, говорит со мной странно, смотрит странно. Не могу я, хозяин, больше так жить!

Мотузас тряхнул головой, нагнулся к Скобнюсу, понюхал, не пахнет ли от него водкой.

— Так чего же тебе надо? — спросил он строго.

— Каштанку откупить хочу! — сверкнув глазами, крикнул Скобнюс.

— И колхозу отдать?

— Конечно, отдать колхозу.

Мотузас расхохотался.

— Вот благотворитель нашелся! — гоготал он, ударяя себя руками по бедрам. — Откупить и отдать! Ха-ха-ха… Да у меня, дорогой, ни гроша денег нет, ни копеечки. Вчера вернулся из Кедайняй — ободрали, как липку. Сало отняли, да еще по шее наклали, разбойники! Не знаешь что ли, какие нынче времена? Эх, ты, колхозник, колхозник!

— Над чем смеешься, хозяин? — заворочался Скобнюс на своем месте. — Я у тебя не милостыни прошу, занять хочу.

— Над тобой смеюсь, совсем ты одурел! — рявкнул Мотузас, и в глазах его забегали злые огоньки. — Все из колхозов без оглядки бегут, а ты им лошадь подарить хочешь! Ха, ха, ха. Эх, ты, колхозник, колхозник!

— Кто бежит? — вздрогнул Скобнюс.

— Вот такие же умники, как ты! Бегут — только пятки сверкают! — Мотузас сел на скамейку рядом со Скобнюсом. — Был я в Кедайняй, был и в Дотнуве. Есть там колхоз под названием «Марите Мельникайте». Может, слыхал?

— В газете читал.

— Хорошо в газете расписано про этот колхоз, правда?

— Да, хорошо там люди живут. Радостно.

— Вот я на их радость поглядеть и заехал, — смакуя каждое слово, стал рассказывать Мотузас. — Был я в этом «Мельникайте». Нет уж там больше никакого колхоза! Год хозяйничали колхознички. Все лошади передохли у них, а люди разбежались по городам, кто куда. Кое-кто на окраинах еще пытается пахать, да и те разбегаются. Продают лошадей и бегут, как говорится, куда глаза глядят.

Скобнюс сидел огорошенный. Ведь такое хозяйство погибло. Сколько об этом рассказывал Дауетас, рассказывал, как трудятся в колхозе «Марите Мельникайте», ставил в пример. И Скобнюс был очарован этими рассказами. А теперь, по словам Мотузаса, всё это, оказывается, басни.

— Рушатся колхозы, гибнут, — разводя руками, говорил Мотузас. — Все погибнут до единого.

— Этак что же, может быть и другая власть придет? — в ужасе сказал Скобнюс, затаив дыхание.

— Всё может быть, — подмигнул ему Мотузас. — Может быть и другая власть придет!

— И колхозы разгонят?

— Конечно разгонят. Да ты чего дрожишь? Ты не плачь о колхозе, и так проживешь. И Каштанку тогда откупишь, когда всё сменится. А сейчас вот что тебе делать надо: подыщи себе какую-нибудь захудалую клячонку, брось колхоз, работай и жди другой жизни.

Скобнюс плохо соображал, что говорит Мотузас. Он был удручен. Конечно, если все бегут из колхозов, то и ему надо… Надо скорей спасать то, что он нажил годами тяжелого труда.

— Клячу, значит, советуешь купить? — переспросил Скобнюс, внезапно плененный новой перспективой, открывавшейся перед ним.

— Деньги-то ведь ты не все же, поди, истратил? — спросил в свою очередь и Мотузас. — Сядем давай к столу, хлебнем согревающего. Уршуле! Эй, Уршуле! — крикнул он работавшей на кухне родственнице, которую приютил у себя после того, как ее муж бежал в Германию. — Принеси-ка нам молочка от бешеной коровки!

Уже темнело, когда Скобнюс шел домой от Мотузаса. На прощание они расцеловались, долго хлопали друг друга по плечам и уговорились завтра встретиться снова. Скобнюс обещал Мотузасу бросить колхоз, поколотить Валентинаса. Мотузас слушал его и ухмылялся.

Ой, сосед, плохо, плохо!
Я, сосед, к тебе зашел, —
Тебя дома не нашел…

распевал, идя по дороге домой, пошатывавшийся Скобнюс.

И вдруг он встретил Валентинаса.

— Эй, — крикнул он, еще издали протягивая руку. — За что ты сердишься, Валентинас? Поди ко мне, поцелуемся, будем опять дружить…

— Нализался? — сурово спросил Валентинас. — На воскресной толоке не был, а ведь подписал обязательство.

— Нализался, дорогой мой Валентинас, — лепетал Скобнюс. — Ухожу из колхоза, потому и нализался… Почему ухожу, хочешь знать? Рушатся колхозы, не живучи они на литовской земле… Хе, хе, хе… Так-то… Я хоть и честный человек, а вас всех все-таки обманул… Вот — брошу колхоз, не надо будет мне трудодни выплачивать, не будет меня совесть мучить… Где бы мне только какую-нибудь ледящую клячонку купить, а, Валентинас?

— У Мотузаса попроси… — зло ответил Валентинас и отошел.

— Хитрый он, Мотузас… — бормотал Скобнюс. — А все-таки, где бы мне купить лошадку?

И вдруг он вспомнил рассказ Мотузаса о том, что колхозники «Марите Мельникайте» продают лошадей. Из головы его сразу выскочил хмель. Скобнюс ускорил шаги, торопясь домой, к жене. «Еще не известно, — думал он, — обрадуется ли моя жена-ворона, узнав, что ее муженёк Антанас отправляется в Дотнуву за лошадью и собирается начать новую жизнь…»

IV.

Две недели прошло с тех пор, как Скобнюс вернулся из Дотнувы.

По деревне уже прошел слух о том, что он решил уйти из колхоза. Родственница Мотузаса сказала об этом соседке. И слух этот огорчил колхозников.

— Без кузнеца будет плохо в колхозе, — ведь Мартынас пока неопытный, он, по сути дела, не кузнец, а только молотобоец.

Председатель Дауетас стал еще более суров и молчалив.

На правлении решали вопрос о тягле. Валентинас предложил купить пару лошадей. Но это было невозможно, — на текущем счету колхоза было мало денег: только недавно потратились на удобрения и на породистых телят. А если еще придется нанимать кузнеца…

Но Скобнюс пока молчал. Он занят был ремонтом второй сеялки, которую собирал прямо-таки из кусков. Никто не знал — подаст он заявление о выходе из колхоза сразу или после того, как закончит ремонт. Никто его не тревожил.

В конце апреля в отремонтированную сеялку запрягли пару лошадей и выехали в поле.

Скобнюс смастерил и культиватор. Как всегда, он работал быстро и хорошо. Когда прошла пора спешных весенних работ, кузнец собрал искривленные железные штанги и где-то достал огромную бочку.

Стали останавливаться у кузницы возвращающиеся с поля колхозники. Всех интересовало, что задумал сделать кузнец из этой бочки?

Прошло два дня, — перед кузницей появились тщательно отполированные ясеневые рамы. Скобнюс приделал к ним железную ось, а на ось поставил бочку.

Подошедший Дауетас молча следил за кузнецом, хлопотавшим около своего изобретения.

Наконец, Скобнюс повернул ручку, весь аппарат как-то странно затрещал, загрохотал, бочка стала вращаться.

— Ага, работает! — усмехнулся Скобнюс и, будто только сейчас заметив председателя, поздоровался с ним.

— Колосовые пора сеять, — сказал председатель.

— А что же, можно сеять и колосовые, — согласился Скобнюс. — Вот аппарат для очистки семян. — Скобнюс снова повернул ручку. — За один час три тонны очистить можно. Это будет побыстрее, чем руками. На сто процентов работает аппарат, ни одно зернышко не останется неочищенным.

У Дауетаса от волнения перехватило дух.

— Был я в Дотнувском колхозе, — продолжал Скобнюс, вращая ручку аппарата. — Вот это колхоз! Кони, как змеи — красота! Пшеничный колос от тяжести к земле клонится. На колхозном дворе — радио. Сейчас они электричество проводят в каждую хату… Я им и говорю: «Вы — хитрее нас!» А они мне: «Работайте, и вы такие же будете, как мы!..» Там тоже колхозы — не одинаковые. И люди разные попадаются.

Скобнюс собрал инструменты и пошел в кузницу. Оттуда стал доноситься его ровный голос:

— В политике я не очень смыслю. Но уж если мы собрались в колхоз, пусть будет настоящий колхоз! Работай, трудись так, как в своем собственном хозяйстве работал, и всего у тебя будет вдоволь. И радио, и электричество. Вместе, конечно, большего можно добиться.

Скобнюс замялся, как будто что-то вспомнив, и принялся с неестественной суетливостью хлопотать у горна.

Дауетас вернулся в контору колхоза веселый и радостный. Кладовщику он приказал доставить в амбар аппарат для очистки зерна. Бухгалтера он потрепал по плечу и шепнул ему на ухо:

— Скобнюс-то, видать, остается у нас…

Встречаясь в этот день с колхозниками, Дауетас приветствовал каждого по-военному, прикладывая руку к шапке и улыбаясь.

Схватив за уздечку лошадей Валентинаса, Дауетас крикнул:

— Как дела, Повилас?

— А что ж, дела? Идут себе… С чего ты такой веселый?

— Есть у нас аппарат для очистки зерна, Скобнюс смастерил. А почему, спрашивается, смастерил? Что-то случилось с нашим кузнецом! Таких вещей мне наговорил, любо слушать!

— Отпусти лошадей! — сказал Валентинас. — Аппарат-то он придумал. Это ведь его дело — придумывать он мастер. А хвалить его все-таки не за что.

Дауетас оторопел.

— Что это вы всё фыркаете друг на друга? — спросил он. — Места что ли вам мало в колхозе?

Ничего не ответив, Валентинас щелкнул бичом и проехал мимо.

Сдав лошадей конюху Навицкасу, Валентинас прилег в саду. В последнее время он мало бывал дома, часто ссорился с женой. Стал неразговорчив, ко всему придирался, полюбил одиночество. Одиночество давало ему возможность мысленно рассуждать, оправдываться, искать причины своего беспокойства. Валентинас понимал, что он должен изложить свои сомнения перед правлением колхоза, но никак не мог решиться сделать это.

Он знал крутой нрав Дауетаса, да и колхозники вряд ли простили бы Скобнюсу его обман. А если исключат Скобнюса из колхоза, он обязательно попадет в лапы Мотузаса.

В тот вечер, когда Скобнюса принимали в колхоз, Валентинас хотел рассказать собранию, как он еще утром увидел на коленях Скобнюса волосы Каштанки. Он хотел сказать, что Скобшоса не надо принимать, пока он не приведет Каштанку. Но Скобнюс выглядел тогда таким обиженным и несчастным, что Валентинас ничего не рассказал.

Часто у Валентинаса возникало желание зайти к Скобнюсу в кузницу и сказать:

— Слушай, Антанас. Ведь ты спрятал Каштанку, да? Так верни ее колхозу. Ты же сам видишь, как беден еще наш колхоз!

Много раз собирался Валентинас сделать это, но боялся. А вдруг окажется, что Скобнюс зарезал Каштанку? Ведь Скобнюс слушается Мотузаса, разве не мог кулак натолкнуть его на такое подлое дело? А если это так, не о чем ему, Валентинасу, разговаривать со Скобнюсом. И он стал избегать соседа, друга своего детства. Правда, и Скобнюс избегал его.

«Совесть, наверное, его мучает, — думал Валентинас, видя осунувшееся лицо Скобнюса. — Чует кошка, чье мясо съела!»

По утрам на полях колхоза часто обнаруживались не внесенные в инвентарные списки бороны, плуги, упряжь. Люди возвращали то, что похитили у самих себя. Валентинас каждое утро оглядывал колхозные луга: вдруг увидит он Каштанку?

Но дни шли, а Каштанки всё не было…

«Конец нашей дружбе, — думал Валентинас. — Других людей колхоз сплотил, а нас нет, нас он в разные стороны развел. Но ты еще поймешь свою ошибку, Антанас. И стыдно тебе станет того, что ты сделал».

Скобнюс изготовлял для колхоза всё новые и новые сельскохозяйственные орудия, — весенний сев шел лучше, чем этого ожидали.

И вот Скобнюс, оказывается, соорудил аппарат для очистки зерна. Валентинас радовался этому событию, как все. Но радости своей никому не высказывал. Он считал, что хвалить Скобнюса еще рано. Надо сначала подробно разобраться во всех его поступках. Он старый друг Валентинаса, и Валентинас хорошо знает, как надо разобраться в делах Скобнюса.

Солнце припекало, с полей поднимался туман. На вишнях раскрывались первые цветы. Около них вились труженицы-пчелы.

Ветер, легкий и горячий, забирался за открытый ворот рубахи. Погода была ясная, казалось, весь мир прояснел от края до края.

И такая же ясность была на душе Валентинаса. Решено — он сегодня вечером поговорит со Скобнюсом. Скобнюс — честный человек, он поймет. И начнется у них в новой жизни новая дружба.

Осторожно отодвинув плечом ветку вишни, Валентинас пошел обедать. Шел он, не торопясь, на каждом шагу замечая что-нибудь интересное. Радостно оглядел он буйно зеленеющую пшеницу, нагнувшись, потрогал ладонью зелень кормовой вики. Прикинул в уме, когда можно будет выпустить скот пастись на вике, и сообразил, что вполне успеет подготовить пары под озимь.

Шагах в двадцати от дороги гремел в колхозной кузнице молот Скобнюса. На этот раз Валентинас не прошел мимо кузницы так, как делал это в последнее время, не останавливаясь. Нет, он остановился и стал с любопытством разглядывать укрепленную на станке бочку.

Из кузницы выбежал во двор Скобнюс, держа зажатый в клещах кусок раскаленного железа. Опустив железо в корыто с водой, Скобнюс следил за поднявшимися клубами пара.

Не глядя на Валентинаса, Скобнюс заговорил:

— Да, не сдал я в колхоз своей лошади… А колхозу лошадей не хватает!.. И почему это ты так боишься — это я тебе говорю, Валентинас — почему ты моей кузницы боишься? Все обходишь ее, да искоса поглядываешь.

Валентинас стоял, не зная, что и отвечать на эти слова.

А Скобнюс между тем успел уже вытащить из корыта охлажденное железо. Повернувшись к Валентинасу широкой спиной, словно стесняясь того, что делает первый шаг к примирению, он продолжал говорить:

— Нашла, как говорится, коса на камень, оттолкнулись мы друг от друга. Ты, конечно, правильно на меня рассердился, за дело. Дураком я был. Но теперь я всё понял. У них лошади — лучше наших. И трактор у них есть. Электричество провели. По всему полю слышно, как радио играет… Ты ведь тоже этого не знал… Да что говорить!

Валентинас подошел ближе. Но он не смотрел больше на новый аппарат, он слушал слова Скобнюса.

— Ты мне рассказывал про колхозы на Украине, но сам я их не видел. И ты не видел. А теперь и я побывал в колхозе, в Дотнувском колхозе, и всё своими глазами увидел. И не на Украине, а здесь, у нас, можно сказать, в двух шагах! Вот живут люди! — Скобшос повернулся к Валентинасу лицом. В чёрных исцарапанных руках он держал клеши. — Светло они живут! Что и говорить… Ты ведь хорошо знаешь, всю жизнь я хотел счастья добиться. Но ты прав, что в одиночку его не добудешь, а только со всеми вместе. Но теперь я знаю, что это — можно! И до чего же я рад, что всё — брехня, всё то, что Мотузас о колхозах наплел!

— Дауетас радуется, что ты аппарат сделал… — глухо сказал Валентинас.

— Полезный аппарат, пригодится. А ты разве не радуешься этому, Повилас?

— Значит ты… остаешься в колхозе?

— А разве я говорил, что не останусь?

— А разве нет? — удивился Валентинам — Забыл что ли?

— Да, да… — Скобнюс задумался. — Остаюсь. Конечно, остаюсь. Повилас!

Он бросил клещи на землю и подошел к Валентинасу.

— Сядем, Повилас. Славные деньки настали.

Валентинас поглядел на небо и улыбнулся.

— Славные, да…

— Давно мы с тобой не беседовали, — вздохнул Скобнюс.

Валентинас снова улыбнулся.

— А одному, ох, как трудно бывает иногда, Повилас! От одиночества люди, говорят, с ума сходят.

Валентинас чувствовал, что Скобнюс говорит не то, что ему хотелось бы сказать.

— В колхозе не может человек быть одинок, — твердо сказал Валентинас, боясь, как бы разговор не оборвался. — Вместе трудятся люди, вместе живут.

Скобнюс помрачнел, закашлялся, закрыл рот ладонью. Потом пристально посмотрел на Валентинаса.

— Но скажи мне по совести, Повилас, ты ведь в колхозе сразу прижился, раньше, чем я.

Скобнюс опустил глаза. По лицу его струился пот, пальцы дрожали. Валентинас смотрел в чистое небо. Он тихо сказал:

— Да, раньше, чем ты. И ты знаешь, почему.

— Да-а-а… — протянул Скобнюс. И от того, что Валентинас понял его тайные мысли, ему стало легче. — Я об этом много думал. Ты же знаешь, я не такой уж плохой человек… Помнишь историю с плугом Гатулиса? Помнишь? Вором Гатулиса обозвали, осудили его… И ох, как занозил он тогда мою совесть.

Скобнюс замолчал, подбирая слова.

— Честью клянусь, никогда я к чужому руку не протягивал! А тут оказалось, что и Каштанка не только моя, она всем принадлежит… Общее наше добро!.. Очень меня тогда Дауетас пронял!

Валентинас схватил Скобнюса за руку.

— Где она? — крикнул он кузнецу. — Зарезал ты ее, скажи? Зарезал и шкуру содрал, да? — Он сильно тряс Скобнюса за плечи.

— Пусти! — тихо попросил Скобнюс. — Разбойник я, что ли? Рубите голову, — продал я ее, Повилас. На ней в Куршенай кооперативные товары возят.

— Ну? — спросил Валентинас, несколько успокаиваясь.

— Как побывал я тогда в Дотнуве, стало мне душу разъедать. Почему у нас и половины того нету, что у них есть? Вот над чем я голову ломал, Повилас. А нет у нас этого потому, что мы — воры, сами у себя крадем. Один — лошадь украл, другой — плуг, третий — упряжь скрыл… А земля-то ведь сама не засеется, и голыми руками ее тоже родить не заставишь! Вот это и мучает меня, Повилас.

— Надо вернуть Каштанку! — твердо сказал Валентинас.

— Если бы можно было так сделать: откупить и чтоб никто не узнал! Да вот, недостает у меня денег, — уныло сказал Скобнюс.

Валентинас упрямо смотрел в одну точку. Так смотрел он всегда, когда надо было решить что-нибудь важное.

— Надо созвать общее собрание колхозников! — сказал он, наконец, твердо, настойчиво. — На собрании расскажешь всё. Как решит собрание, так тому и быть. Может быть и откупишь Каштанку. И не надо бояться стыда. Сделал ошибку — не стыдился, так уж исправить ее и подавно стыдиться нечего. Как говорится, по совести надо.

Скобнюс вспыхнул, хотел возражать, но не нашлось у него возражений на честные и справедливые слова Валентинаса.

V.

Мотузас в третий раз обошел свое поле и, усталый, опустился на межу. Сердце билось у него, в горле пересохло, в груди была пустота.

Измучили кулака бессонница и тяжелые кошмары. Он уже перестал верить слухам о войне, которая должна, якобы, стереть советскую страну с лица земли. Он всё время жил этим ожиданием, надеялся, что случится какое-нибудь крупное несчастье, навалится беда на молодую Литву.

Задолго до света собрался Мотузас в поле. Ему неудержимо хотелось узнать, что слышно у колхозников. Но он старался даже мимолетно не взглянуть в сторону колхозных полей. Он не видал их с самой осени, а с колхозниками избегал встреч.

Однако любопытство пересилило, Мотузас посмотрел на колхозные поля.

Колхозная пшеница буйно зеленела от обильных удобрений. Она была темнозеленая. Ветер шелестел на полях, от необъятного их простора кружилась голова.

С сердцем плюнул Мотузас в сторону колхозной пшеницы и, опечаленный тем, что только это он может сделать, пошел дальше. Перед ним раскинулась колыхавшаяся, как морские волны, рожь.

В прошлом году, когда колхозники сеяли на парах эту рожь, Мотузас авторитетно заявил:

— Косить не придется. Не даст она зерна.

А теперь перед приунывшим Мотузасом рожь стояла стеной, шумя и волнуясь. Мотузас выругался.

За этим полем был прежде пустырь, и Мотузас с облегчением и надеждой спешил полюбоваться теми чахлыми полосами на пустыре, с которых колхозники, конечно, не дождутся никакого урожая. Вот сейчас — за оврагом и ракитами — будет тот пустырь, и обрадует он душу Мотузаса.

Мотузас убыстрял шаги — вот, вот, сейчас… Но, сколько мог охватить его глаз, перед ним была гнувшаяся от росы к земле вика.

У Мотузаса пропало даже желание ругаться. Больше он смотреть не захотел и свернул на свою землю. Пришлось, однако, пройти еще мимо колхозного клеверного поля.

Мотузас шел, отворотив голову; он не хотел огорчаться. Но ему все-таки пришлось огорчиться: повернувшись задом к Мотузасу, на клевере паслась Каштанка, лошадь Скобнюса. Мотузас протер глаза, но кобыла не исчезла, она спокойно продолжала пастись на клевере.

— А, проклятие! Не зря, видно, люди болтали. Этот дурак все-таки отдал в колхоз кобылу. Да она никак еще и жеребая?

Мотузас схватил первый попавшийся под руку камень — и сломал ноготь. Видно, колхозная земля ничего кулаку даром давать не хотела.

Мотузас стал обходить свое поле. С каждым шагом он всё более мрачнел, всё ниже склонялась его голова. Рожь у него была не густая, пшеница — если и не вовсе плохая, то уж во всяком случае и не хорошая, вика еле взошла.

— Нет бога на небе, — говорил Мотузас, склоняясь над межой. — Был бы он, бог, всех колхозников передушил бы!

Колхоз уже закончил сев, поднял целину и посадил три гектара сахарной свеклы.

Мотузас все-таки утешал себя надеждой на то, что колхоз развалится, непременно развалится, рано или поздно.

«Надо только, — думал Мотузас, — выманить Скобнюса из колхоза: за этим человеком уйдут и другие».

Когда же он виделся со Скобнюсом в последний раз? Кажется, в конце апреля. А теперь середина мая. За всё это время Скобнюс к Мотузасу не заглядывал. А прежде Скобнюс любил посидеть с Мотузасом за кружкой пива, побеседовать о хозяйстве, о войне, о политике.

— Надо обязательно увидеться со Скобнюсом, — решил Мотузас. Ведь в тот последний раз Мотузасу удалось сильно подорвать веру Скобнюса в колхозный строй. Скобнюс даже обещал серьезно подумать о том, чтобы уйти из колхоза. Нет, решено — надо спрятать гордость в карман и самому пойти к Скобнюсу.

Мотузас встал с земли и быстро заковылял вдоль межи, опираясь на палку.

Сегодня — воскресенье, Скобнюс еще, наверное, дрыхнет. Сейчас Мотузас стащит его с кровати, припрет к стене и спросит без всяких обиняков: «Что же ты? Общий хлеб есть хочешь? Ведь ты откупил Каштанку обратно, так веди ее на свое пастбище! Ступай, возьми ее и хозяйничай сам на своей земле!»

По дороге, ведущей к дому Скобнюса, шагали двое. На плечах они несли хомуты.

Мотузас не сразу узнал их, но, узнавши, готов был сделать попытку уклониться от встречи.

— Он не один, — бормотал Мотузас, размахивая палкой. — С ним этот дьявол Валентинас. Новоиспеченный колхозный рагайшис 1 Перейти к сноске. Ну и пусть.

Он остановился посреди пути в надменной позе, расставив ноги, и ждал, пока оба колхозника поравняются с ним.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — одновременно ответили оба.

— Постойте. — Мотузас обеспокоился тем, что колхозники хотели пройти мимо. — Я, Скобнюс, к тебе иду. Найдется у тебя для меня свободная минутка?

Скобнюс и Валентинас остановились. Скобнюс неохотно ответил:

— Нет у меня времени. Видишь, хомуты несем. Пахать собираемся.

— Пахать? В праздник? — удивился Мотузас.

— В праздник тоже есть надо! — сказал Валентинас.

Мотузас шагнул к Скобнюсу и отвел его в сторону.

— Ну как дела? Как делишки? Ты совсем меня забыл…

Скобнюс молчал — то краснел, то бледнел — подбородок его дрожал.

— Хотелось бы мне с тобой поговорить. Заходи вечерком, только другу своему об этом не проговорись. — И Мотузас показал на Валентинаса.

— Нет, — тихо сказал Скобнюс, — не приду.

И отвернулся от Мотузаса, собираясь продолжать свой путь.

Мотузас посмотрел на него с удивлением.

— Почему не придешь?

— Нет у меня времени.

— Ну тогда я к тебе зайду.

— Собак на тебя спущу! — еле сдерживаясь, отрезал Скобнюс.

Долго еще звучал в ушах Мотузаса смех уходивших друзей. Он не мог прийти в себя. Совершенно растерянный, он тыкал палкой в землю, как слепой, нащупывающий дорогу.

Потом он поднял глаза — на колхозных полях шли за плугами и конями пахари, слышались окрики, щелкание бичей.

С поля дул ветер.

Мотузас сгорбился и несколько минут стоял, закрыв глаза. В каждой пяди земли ощущалось биение пульса колхозной жизни.

В шуме ветра клонились к щедрой земле колосья и, расходясь широкими волнами, заливали всё шире необозримые пространства.

В тексте 1 Рагайшис — ячменный хлеб.

Проза Советской Литвы. 1940–1950. Вильнюс: Государственное Издательство Художественной Литературы Литовской ССР, 1950

Добавлено: 28-03-2018

Оставить отзыв

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*