О душе народной

(По фронту — с искусством).

Скажите, в какой стране, кроме России, мыслимы чудаки которые в переживаемое нами время выдумали отправиться в большую поездку по фронту… с искусством.

Не с тем «искусством», которым давно уже отравлены все фронты и от которого ведет прямая дорога в публичный дом; и даже — не с тем, которое ставит себе сравнительно «благородные» цели — «повеселить наших солдатиков»… Нет! Просто — с хорошим здоровым искусством.

На фронт поехали люди, знающие народ, идущие к народу всюду, где только это возможно, и повезли туда с собою серьезный театр и серьезную концертную организацию.

Я очень счастлив был столкнуться с таким «чудачеством» и принять участие действительно в культурно-просветительной работе в области искусства совместно с Передвижным Театром П. П. Гайдебурова и выступлениями одной из самых замечательных артисток нашего времени О. О. Преображенской (заслуженная артистка Госуд. Театров).

Несомненно, это — первый опыт проведения искусства в массы на широком фронте в буквальном смысле слова.

В данный момент эта исключительная во всех отношениях поездка закончилась 1 Перейти к сноске.

Когда-нибудь и кто-нибудь напишет ее историю. Пока же хочется подвести ей некоторые общие итоги. Думаю, что это может быть интересно не одним только специалистам. В ней найдется кое-что и такое, что имеет прямое отношение к переживаемому моменту.

Но сначала — вкратце о фактической стороне дела.

Мы выехали из Петербурга в ночь на 22-е сентября с. г. в особых вагонах, которые были получены через Политическое Управление Военного Министерства.

Поездку никто не субсидировал. Она существовала на те скромные средства, которые удавалось добывать во фронтовых городах, время от времени выступая в них платно (спектакли и концерты) для публики.

Главной же задачей были бесплатные выступления для фронтовых солдат. Город служил базой, а из него мы ежедневно на автомобилях выезжали в отдельные воинские части. Условия и обстановка такой работы были, конечно, необычны и трудны.

Дело, впрочем, не в одних физических трудностях. Дело не в том, что нашим «домом» около двух месяцев был вагон (сплошь и рядом нетопленый), — в нем надо было жить, питаться и не хворать, — не в том, что обстановка спектаклей и концертов для солдат порою была едва выносимой — неприспособленные, тесные, душные помещения, громадная интенсивность работы, требовавшая иногда до семи выступлений в 1 1/2 дня (артисты одевались и загримировывались в 9 1/2 час. утра, а разгримировывались в 11 час. ночи). Все это было трудно, но все это стало заметно, собственно, только потом, когда прошла горячка работы.

Гораздо труднее было другое. Главные трудности заключались в том, что, как в тылу, так и на фронте искусству в культурно-просветительной работе отводится чрезвычайно мало места.

На каждом шагу приходилось иметь дело с людьми, у которых не только ничего не было готово — не оказывалось достаточного количества перевозочных средств, не было аппарата осведомления солдат о том, где, когда и что состоится, — но даже о нас-то самих и о том деле, с которым мы приехали, у них не было достаточно ясного представления.

Почти никто из местных «деятелей» «культурно-просветительных» организаций не представлял себе, что и в народ можно идти с произведениями больших и хороших авторов (Гоголь, Островский, Чехов, Рене-Моракс, Григ, Шопен, Римский-Корсаков, Даргомыжский, Мусоргский и даже Скрябин). Почти никто — даже из самых милых людей — не подозревал (!), что музыка и театр — явления гораздо более крупные, чем простая потеха.

Находились даже такие «культурники», которые совершенно не интересовались нашими выступлениями и норовили лишь с нас же сорвать сбор в пользу их «просветительной» организации.

Словом, почти всюду перед нами стояла стена, в которой надо было пробивать первую брешь, отучать местных «деятелей» от давно уже заведенного обыкновения лишь забавлять солдат, устраивать для них лишь развращающие пошлые зрелища и даже — чем пошлее, тем лучше 2 Перейти к сноске.

Вот это все составляло те трудности, которые резко бросались в глаза сразу, которые волновали, мешали работе. На борьбу с ними уходило много сил и энергии, а иногда приходилось даже и бросать начатое.

Лишь отдельные люди — часто простые солдаты — помогали нам. Лишь кое-где, при их содействии, удалось создать сносную атмосферу и наладить несколько десятков выступлений.

Результаты, можно сказать, превзошли всякие ожидания. Оказывается, сами-то солдаты, — сам-то народ, — относится к искусству совсем не так, как «деятели» и заправилы «культурно-просветительных» организаций. Народ не только идет к искусству, ищет его, но простым чутьем умеет отводить ему в культуре такое место, о каком многие, действительно, не подозревают.

Краткий рассказ об этом, собственно, и составляет предмет настоящей статьи.

——————-

У нас в руках — две возможности судить об отношении к нам солдат: непосредственные наблюдения и, главное, громадный анкетный материал, который мы в изобилии собирали при каждом выступлении.

В анкетных листках («Солдатское Слово об игре» — если дело идет о спектакле и «Солдатское Слово о пении и танцах» — если выступала О. О. Преображенская и я) мы спрашивали солдат: 1) что они получили? (удовольствие, пользу, отдых, неудовольствие, утомление); 2) что им больше всего понравилось? 3) что хотели бы видеть следующий раз? и, наконец, — 4) что сказали бы артистам в добрый совет для продолжения их работы на фронте?

Материал, собранный путем анкеты — богат и разнообразен. Он требует, конечно, специальной разработки. Но пока это будет сделано, основные выводы можно сделать уже и сейчас.

Прежде всего — состав и настроение аудитории. Пред нами — крестьянская масса, почти совершенно незнакомая с городом. На всякого рода зрелища (что ни дай!) она не идет, а ломится, и часто сильно приходилось задумываться над тем, как удовлетворить, по возможности, всех желающих.

Но, ломясь к нам, солдаты, конечно, не подозревали, что именно они у нас найдут.

К театру и музыке и они, разумеется, относятся только лишь, как к легкому и в общем ненужному развлечению и забаве.

Если прибавить сюда еще и то, что наши выступления тут и там сопровождались митингами протеста против нас (находились люди, которые учили толпу не доверять нам, называли нас «провокаторами», «специально подосланными людьми», чтобы пустяками отвлекать солдат от основных и важных вопросов момента), то станет ясно, перед какой аудиторией приходилось играть и петь.

Нас почти всюду встречала холодная сдержанность, угрюмое молчание глядящих исподлобья людей, а иногда даже иронические замечания и насмешки.

При таких условиях весьма понятна такая, например, картина ответов 3 Перейти к сноске.

«Надо-б хуже, да негде взять».

«Семейство солдата не тем голосом поет от голода».

«Теперь не время веселью».

«Наше мнение такое, что песнями солдата не манить и не забавляйте. Нам нужен скорейший мир для всего народа».

«Нам не годится».

«Товарищи артисты, вы приехали не нас развлекать, но только голову забивать. Прошу скорей от нас уезжайте в тыл».

«Господа артисты. Ваши удовольствия нам пользы нет, а только одна разврата. У нас сердце кровью обливается. Вы в нашей крови ищете удовольствия. Это — не удовольствие теперь, а это—анафема» и т. д.

Однако, несмотря на весь трагизм такой постановки вопроса, протест до конца сохраняли лишь немногие. По крайней мере, отрицательных ответов, так резко выраженных, получено нами ничтожное количество. А кое-где заметна и какая-то организаторская рука, — например, отрицательные ответы подает один человек — пачкой.

Аудитория в ее целом не протестует. Наоборот. Мы имеем ряд данных, устанавливающих с несомненностью, что раз попавший на спектакль или концерт человек поддавался непосредственному впечатлению, открывал для себя нечто новое, не то, на что шел (не «цирк», не «дребедень») и уходил не таким, каким пришел. Взгляд исподлобья исчезал, глаза загорались, лицо прояснялось, — видимо, человек был возбужден и захвачен.

Это мы наблюдали и непосредственно — артист ведь всегда чувствует публику, — об этом свидетельствуют и анкеты.

Вот, например, что некоторые пишут. На вопрос: «что получили?» отвечают — «утомление», а дальше на том же листке идет просьба «серьезного» и «продолжайте».

Или — еще нагляднее. На вопрос: «что получили?» — ответ: «безусловно ничего, кроме маленького развлечения», но рядом с этим — буквально следующее: «наслаждение больной души. «Все смотрел и слушал с упоением. Мы просим!!! Вас гг. Дирекция и товарищи артисты Продолжать Вами начатое правое дело в Добрый час!!!»

Видимо, первая часть такого ответа писалась предвзято и даже до начала спектакля или концерта (анкетные листки раздавались перед нашим выступлением), а вторая часть — после того, как человек загорелся.

Подобных ответов у нас — целый ряд, и они характерны до мелочей. Некоторые начинаются просто с ругательств, а кончаются самыми трогательными просьбами продолжать и самыми лучшими пожеланиями по нашему адресу.

Вообще, анкетный листок это — целый мир, целая гамма настроений. Это — раскрывшаяся душа человека, который вдруг поверил нам и заговорил таким языком, каким говорит не со всяким.

С нами говорят даже неграмотные. Мы просили и их не относиться без внимания к получаемому листку, и ставить крест, если нравится, и — кружок, если относятся отрицательно. (Этим приемом мы, между прочим, достигли того, что количество получаемых анкет увеличилось почти вдвое). И надо видеть в подлиннике эти крестики и кружки. До того много и эти убогие знаки несут в себе и говорят немым, но ярким языком.

К сожалению, в беглом очерке нет возможности рассказать обо всем этом подробнее. В дальнейшем изложении я вынужден буду остановиться лишь на самом главком, лишь на тех ответах, которые показывают, как именно действует произведение искусства на нетронутую душу и какую роль в культуре народ отводит искусству.

——————–

Как и всякая здоровая народная аудитория, солдаты не просто смотрят и слушают, но переживают сложный и острый процесс. Внимание и чуткость их совершенно исключительны. Без всяких преувеличений можно сказать, что они буквально не пропускают ни одного слова (один пишет за всех: «с затаенным дыханием следил за каждым словом»).

Ничто не ускользает от них. Даже эпизодические сцены в пьесе сплошь и рядом вызывают самую горячую реакцию.

Вот примеры.

В бодрой пьесе Рене Моракса «Телль» в первом акте есть место, где одно из действующих лиц произносит фразу, смысл которой сводится к тому, что «здесь (в горах) не только серн, но и собак-то голодных не встретишь».

И мы имеем листок, где пишут, зачем же в такой пьесе, несущей столько радости, говорят про голодных собак?

Там же герой пьесы Телль выносит (и тоже в первом акте) убитого им орла.

И солдаты пишут: «зачем же орла убили? Ведь, ему тоже свободы хочется» и т. д.

Что бы до них ни долетело, на все — отзвук. Все они ловят, и новое для себя стараются сразу же воспроизвести — повторить вслух, написать.

Они повторяют и воспроизводят каракулями только что услышанные фамилии авторов исполняемых произведений. Переводят на свой язык названия вещей. Так, этюд Скрябина: «Скорбь по умершим» называют «плач по покойнике», «Valse triste» Сибелиуса зовут «припадок танцовщицы», «больная барышня», «изображение мертвой девы» и пр.

Здесь хочется вкратце сказать об искусстве О. О. Преображенской и о том, как оно воспринималось солдатами.

Надо признаться, некоторые из нас (да и сама О. О.) несколько волновались по поводу того, как солдатская аудитория отнесется к «балерине».

Действительность превзошла всякие ожидания. Оказывается, темные солдаты увидели в О. О. как раз то, что в ней и есть — громадного артиста и ни тени пошлости.

Судите сами.

«Мы первый раз в жизни видим нечто подобное Божеству».

«Нравится балет ввиду того, что он представляет жизнь».

«Танцы понравились, в особенности лицо артистки».

На вопрос: «что получили?» ответ — «понял жизнь» и т. д. в этом же роде.

И только один разразился: «Преображенской не надо. Это — «содомский грех». Конечно, мы все хохотали над этим до слез.

Вообще, ответы солдат — и в особенности в подлиннике — необычайно интересны. Их можно читать прямо-таки без конца и каждый раз вычитывать новое. Это — такой язык, такая меткость формулы, такая глубина и непосредственность, наконец, какие нам — горожанам — и не снятся.

Мы попросту утеряли все это.

Вот, например, как говорят они о самом процессе восприятия.

«Извиняюсь, но я ничего не понимаю ни в пенье, ни в танце, а чувство, которое испытывал, оно мне неведомо».

«Если бы Вы знали, как тяжело на сердце моем, — точно камень тяжелый. А во время спектакля у меня все отлегло и про все забыл».

«Немного больше доползаем от песни» — пишут в одном из фронтовых госпиталей, желая, очевидно, отметить, что веселей двигаться стали.

«Понравилась очень вторая песня («Калистрат» — Мусоргского). Очень сокрушила меня, так что не удержался от слез. Все понравилось, но песня отличилася».

Чрезвычайно интересны и прямые ответы на вопрос: «что получили?»

«Удовольствие и забытие печали-горя».

«Успокоение».

«Разбуждение военного сердца».

«Воспоминание».

«Вспомнил все хорошее».

«Пробуждение сердца моего, даже пожилого».

 

Какое же место народ отводит искусству?

Здесь прежде всего наблюдается, так сказать, утилитарное течение.

Пишут так:

«Мы получили научное развлечение».

«Научный вид».

«Пользительно».

«В добрый час за работу, артисты. Все, что от Вас, все — в пользу».

«Прошу, граждане, ставьте такие же пьесы для науки народа».

«Каждое искусство есть польза».

Далее необходимо отметить и более посредственные ответы, без всякого утилитаризма.

Пишут просто, что это —

«Хорошо».

«Удовольствие».

«Отдых».

«Развлечение ради скуки» или

«Претензии не имею».

«Удовлетворительно» (это, между прочим, — одно из самых ходовых выражений, по-видимому, равнозначащее с «удовлетворен») или же, наконец,

«Удобряю»…

Еще далее говорят, что наша работа им нравится, как затея, что все это радостно, трогательно, ценно и дорого. Солдаты благодарят за нее.

«Еще раз спасибо за Ваше выдуманное предприятие и труды».

«Благодарность за принесенную солдатам радость».

«Покорно благодарю за Ваше осветление».

«Приношу артистам глубокую благодарность за их доброе ознакомление солдат с жизнью».

«Пойте и танцуйте. Этим вы даете нам чувствовать весну».

«Сейте доброе семя, не жалейте трудов на благо родного народа, вносите свет во тьму, откройте хоть отчасти доселе незревшим».

«Пробуждайте дремавшие души».

«Вы даете зрение слепым».

«Жить вам до ста лет».

«Большой вам привет до сырой земли».

«Величайшая моя просьба идите там, где темнота и бедность, просвещайте и увеселите, кто не видали и не слыхали красы искусства. Это — мы, русские воины; очень мало из нас видели что-нибудь научного. Выросли мы в деревне — пустыне и там бы и умерли, но война нас оттуда вырвала. Сейчас мы все в кучке, не медлите ни минуты, а делайте для нас все возможное, ведь, в нас хотят уничтожить все. Спасайте!!!»

Как видит читатель, все это — не шутки. Народ не только тянется к искусству, чует его, но он, можно сказать, цепляется за него.

Цепляется он и за артистов и обращается к ним почти с мольбою.

Нам всюду и сравнительно очень скоро удавалось превращаться из «провокаторов», «буржуев» и «господ-артистов», в «товарищей артистов», в «дорогих сотрудников», в «творцов науки, культуры и света» и нас забрасывали тогда и пожеланиями и просьбами решительно обо всем.

«Мы просим вас, товарищи, объяснить нашим товарищам, как заключить мир и сохранить свободу».

«Осветите нам и нашим товарищам, как надо жить, чтоб не мешать другим».

«Желательно было бы, чтобы ваши дорогие таланты боролись за скорейшее прекращение войны».

Нас просят созвать Учредительное Собрание, накормить голодных, обуть босых и пр., и пр.

Все эго мы должны решить, во всем разобраться, всему помочь, мы, в самом деле, призваны к делу «спасения», народ поручает нам его.

И сам собою встает вопрос, в чем же тут в конце концов дело? Не порождено ли такое цепляние просто моментом? Быть может, мы — только новые люди для фронта и наше искусство, собственно, ни при чем, и солдаты уцепятся решительно за всякого, кто покажется им хоть сколько-нибудь убедительным?

Я не возьму на себя окончательного решения этих вопросов. Для меня ясно только одно: неправы — те, кто думает, что «не это народу нужно», что произведение искусства не дойдет до народа.

Неверно и то, будто «сейчас — не до того».

Наоборот, в наши дни «всеобщего озверения» область искусства является едва ли не единственной областью, которая способна вернуть людям человеческий облик.

Да народ и сам просит продолжать начатое именно теперь.

«Сердечно благодарю, что вы нас посетили в такой трудный момент для родины».

«Пожалуйста, продолжайте свою работу среди одичавших солдат».

«Хорошее впечатленье. Первая ласточка».

«Желательно выслушать весь ваш искусственный рипертуар».

«Просим вперед за всяко время».

«Приветствую ваше дорогое неоценимое посещение. Прошу, если можете, то уделить несколько время для нас каторжных».

«…чтобы народ сознал, что не вся задача человека есть, пить, спать и детей родить»…

 

Что же, однако, хотят от нас в будущем в области искусства?

Прежде всего совершенно определенно заметен запрос на серьезное («пьесы ставьте серьезные, — не дребедень») и печальное (в отличие от веселого и смешного). При этом необходимо отметить, что печаль радует и понимается солдатами, как некоторый эстетический императив.

Так, например, пишут: «Искусство игры принесло немалое печальное удовольствие».

«За слезами и горем не могу обо всем сообщить, большое спасибо».

«Я довольно наплакался, очень печальный взгляд. На фронте необходимо нужно поработать для просвещения нашей темноты».

«Я не могу говорить, сильно остался тронут. Необходимо нужно для нашей темноты поработать и сердечно благодарю» и т. д.

Далее весьма интересен такой, например, ответ:

«Желательно такое искусство, какое оно есть не снизывая. Очень желательно ознакомиться с трудами наших писателей, будем благодарны вечно».

Или: «Желательно познакомиться с богатством родного искусства, с его красотой и печалью».

Ну, и, наконец, немало пожеланий проникнуть в самую «глушь России», «не забыть и нашу деревню», и уж, конечно, «ставить пьесы, проводящие классовую борьбу», «из жизни» «политических сцен» и «просветить солдат чистейшим социал-темократ. форме и ясно и отквенно»… (Орфография подлинника).

——————

В заключение мне хочется сказать несколько слов о своих личных настроениях, как артиста-участника в подобной работе.

Я не новичок в народной аудитории. Мне она давно и хорошо знакома. Тем нс менее я должен признать, что такой аудитории, как фронтовые солдаты, я еще никогда не встречал.

Да вряд ли и встречу. Пока что — негде встретить. Город такой чуткости и непосредственности дать не в состоянии. Деревня же не имеет сколько-нибудь обширных помещений для того, чтобы отправиться туда с театром и музыкой.

Остается ждать и… перечитывать собранный нами анкетный материал.

Я, собственно, перечитываю его почти каждый день, и меня до сих пор волнуют эти подлинные «человеческие документы».

Безыменные неведомые люди пишут нам. Пишут, как «своим», пишут так, как будто между нами и ими явилась какая-то связь, хотя мы провели с ними всего только несколько минут и успели дать им в общем только намек на то, что скрыто в большом не-тенденциозном искусстве.

Они поверили нам. Они открывают нам свою душу.

И как необычайно измучена сейчас душа человеческая! Как беспомощно бьется она средь проклятых вопросов современности!

Сбитая с толку нахлынувшим потоком новых слов и понятий, она то жадно хватается за них, пускает их в оборот (пишет о «погрессе», цивилизации, «народной республике», равноправии и пр.), то сознается, что в этом она еще ничего не понимает и умоляет помочь ей разобраться в хаосе окружающего.

Но больше всего она просит указать ей — измученной — хоть какой-нибудь выход. Не видит она его, не может найти. Она осуждена лишь мечтать о том сказочном времени, когда, наконец, мы снова «все будем веселы».

И в тысячный раз с робкой надеждой взывает она нам в анкетном листке: «Товарищи! Нельзя ли так соединиться, чтобы достичь этих радостных дней?!»

А. Александрович.

Декабрь 1917 г.

В тексте 1 Собственно, — оборвалась из-за событий октября—ноября.
В тексте 2 Когда-нибудь и где-нибудь я расскажу о том, какими зрелищами отравляли фронт люди, действовавшие под флагом и от имени демократии.
В тексте 3 Цитаты из анкетных листков приводятся мною почти везде с исправленной орфографией.

Мысль. № 1. Пг.: Издательство Товарищество Революционная Мысль. Типография Ю. Я. Римана, стр. 269-278, 1918

Добавлено: 06-09-2020

Оставить отзыв

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*